Екатерина Деева Гон

Глава

1

Северный Урал, 2008 год

Старенький УАЗик нещадно трясло. На бесчисленных снежных кочках машина неистово танцевала гопак – так и норовила броситься в объятья заснеженных сосен, нависших вокруг дороги тёмной стеной. Попытка записывать беседу в блокнот – небольшой, размером с ладонь – была оставлена после первой же сотни метров.

Рука, которой Женя уже несколько часов держалась за пассажирский поручень, безбожно ныла, и её, отяжелевшую в предплечье, приходилось через силу удерживать в вертикальном положении.

Ко всему прочему, жутко укачивало. Ранние бутерброды, наскоро съеденные на маленькой железнодорожной станции, отзывались мучительной тошнотой и недобрым словом.

Денису приходилось намного хуже: задние сиденья УАЗа за ненадобностью были сняты, и бедный парень, сидя прямо на полу, застеленном пропахшей порохом ветошью, всю дорогу лавировал между рыболовными снастями, синим ледобуром с красной ручкой, зачехлёнными ружьями, патронами, канистрами с бензином, парой аккумуляторов и большими, «челночными» сумками с продуктами. Он крепко прижимал к себе рюкзак с фотоаппаратом.

– Николай Степанович, может, остановимся? Сил больше нет... – наконец, не выдержав, осторожно попросила Женя.

– С непривычки-то оно и понятно, – улыбнулся старый охотник. – Погодите немного, «карман» вот найду подходящий.

Машина пробиралась по зимнику – дороге, проложенной по замёрзшим болотам. С ноября по апрель, когда топи и реки скованы крепким льдом, такие сезонные маршруты – единственный способ добраться наземным транспортом до труднодоступных населённых пунктов в непроходимой уральской тайге.

Летом же в этих вязких болотах, скрытых под обманчивым мхом и россыпью красной клюквы, не проехать и метра: трясина не помилует – затянет...

Стало светать. Где-то далеко, на невидимом горизонте, солнце начинало новый день, и проснувшееся черничное небо с каждым километром выцветало на глазах путешественников.

Наконец показался тот самый «карман» – небольшой, заснеженный подлесок у зимника. Не выключая мотор, Николай Степаныч остановил машину.

– Как говорится, не глуши в глуши! – шутливо заключил он, жестом приглашая журналистов на выход.

– Забавная игра слов, – улыбнулась Женя, однако мысль о том, что в тайге это может стать вопросом жизни и смерти, пробежала холодком по спине. – Надо записать… – она полезла в карман за блокнотом, стараясь скрыть тревожные мысли.

Наконец-то можно было опустить затёкшую руку! Онемевшая, она не слушалась, дрожала, и буквы вышли кривые и неаккуратные.

– Игра слов, что спасёт вам жизнь в тайге, – в учительской манере добавил охотник, подняв указательный палец вверх. – Ну, господа-товарищи, на перекур!

Журналисты высыпали из машины, как малые дети – шумно, с нетерпением, – и стали втягивать чистый морозный воздух. Колючий, он тут же обжёг их до самых лёгких, сковал лица и покрыл ресницы белой тушью. Зимой в этих краях термометр мог запросто скользнуть вниз до минус сорока пяти, но сегодня повезло: всего-ничего, минус тридцать три. После долгой, мучительной тряски «узники» УАЗа едва ли ощущали крепкий мороз и с почти детским ликованием радовались возможности размять затёкшие конечности.

Денис начал приседать, Женя ему вторила. Затем они прыгали и делали наклоны. Снег на подлеске был твёрдый, плотный, и оттого валенки, в которые коллеги предусмотрительно переобулись на станции, издавали особый, звонкий хруст.

Это было забавное зрелище: долговязый, как удочка, парень и миниатюрная, едва доходящая ему до плеча девушка, в валенках и лыжных костюмах, дружно и ритмично выполняли незамысловатые гимнастические упражнения, чем необыкновенно напоминали клоунов, пародирующих акробатов.

Женя вспыхнула румянцем, тяжело задышала, прикрыв рот толстой варежкой из козьей шерсти (спасибо бабульке, торгующей возле районного супермаркета). И только теперь заметила, какая вокруг стоит тишина. Девственная, первозданная, величественная, она пугала своим невидимым присутствием. Но Женя знала, что они не одни: следы волков и лосей были разбросаны повсюду...

В этот момент первые лучи тихого зимнего солнца осторожно будили спящий лес. Бережно, словно ладони матери, они скользили от дерева к дереву и, нежно прикасаясь к каждому, возвещали о рождении нового дня. Скоро проснутся звери, птицы, и тайга наполнится привычными ей звуками. А пока лишь пыхтение прыгавших журналистов и хруст снега под их валенками, отзываясь сонным эхом, заполняли пустынный подлесок.

Странное чувство охватило Женю. С одной стороны, это единение с природой, где на сотни километров не было ни души, вызывало в ней необъяснимый душевный подъём. Словно опьянённая морозным воздухом, она ощущала тихое ликование – ту особую благодать, что люди испытывают в местах силы, и смутное предчувствие: грядёт что-то неведомое, что ей предстоит разгадать. Вместе с тем её не покидало отчётливое ощущение чуждости, неуместности собственного присутствия в этих диких местах.

Всё это время Николай Степаныч стоял у своего «вездехода» и курил. В расстёгнутой на две пуговицы телогрейке, без шапки и варежек. Видимо, никакой холод не возьмёт человека, закалённого самой матушкой-тайгой. Охотник молча наблюдал за своими пассажирами, и его морщинистые, но всё ещё полные жизни глаза так и посмеивались.

Раскрасневшиеся, журналисты вернулись к машине.

– Ну что, молодёжь, размяли косточки? – поинтересовался он, тщательно втаптывая окурок в снег.

– Чувствуем себя намного лучше.

– Погодите, ещё и полпути не проехали, – подмигнул таёжный старожил.

Женя с Денисом переглянулись в изумлении.

– Вы серьёзно?

Охотник не ответил. Вместо этого он подошёл к переднему колесу УАЗа и, словно это был верный, преданный пёс, ласково похлопал по нему рукой:

– Я вам так скажу, – хитрая, почти мальчишеская улыбка растянулась на его лице, – если бы не эти шлёпки, не случился бы у вас никакой репортаж...

Оказалось, несколько лет назад Николай Степанович «переобул» свой старенький советский внедорожник, заменив штатные шины на тракторные.

– От «Беларуса» взял. Твёрдые, как камень. А на простых колёсах сюда ни в жизнь не добраться – застрянешь, как пить дать! Уж поверьте мне, ребята, я эти места знаю как свои пять пальцев. Особенно если заметелит – всё, считай, пропал. Дорогу заносит в считанные секунды.

Уже совсем рассвело. Где-то вдалеке ухнул заблудившийся ветер, встревожил пушистые белые шапки на верхушках сосен – и снова стих. Женя подняла взгляд к февральскому небу: бледное, почти прозрачное, оно напоминало сказочный хрустальный купол, под которым – и старый, но ещё крепкий автомобиль, и его столь же закалённый хозяин Степаныч, и умник Денис с не по годам угрюмым выражением лица и она сама – невысокая, но бойкая – все они среди всей этой необъятной чёрно-белой тайги казались не настоящими, а лишь персонажами зимней композиции внутри стеклянного снежного шара…

С большой неохотой снова сели в машину.

За окном замелькал однообразный пейзаж: по обе стороны дороги частоколом вздымались в морозное небо могучие североуральские сосны, петляла между ними узкая белая лента зимника, тяжело срывались со снега, едва услышав рёв мотора, перепуганные глухари. Как же красива в своей суровости тайга! И как же она сурова в своей красе!

Говорят, из таёжного человека слова не вытянешь, но Николай Степаныч оказался увлекательным рассказчиком.

– А эту историю вы, наверное, уже слышали. Дело было в конце семидесятых… – начал он.

Его большие, медвежьи руки ловко управляли рулём, по старинке обмотанным цветной изолентой. Старик закурил.

– Смастерил, значит, один местный зэк «вертушку» – вертолёт, то бишь. Взял движок от бензопилы «Дружба», а к нему собственноручно выструганный пропеллер приспособил. Благо, дерева у нас – лес! – старик широко улыбнулся, обнажив жёлтые, изъеденные табачным дымом зубы. – В назначенный час вертолёт с беглецом «на борту» взлетел. Вот она – долгожданная свобода! Перелетел через колючку, как вдруг... – охотник свистом изобразил падающий снаряд, – ...мотор заглох, и вертолёт рухнул на землю. Там горе-лётчика и повязали...

Женя действительно читала об этом случае, когда готовилась к репортажу, но вида не подала: не хотелось обижать Степаныча. Похоже, общение с товарищами с «Большой земли», как он шутливо назвал их при встрече, доставляло старому таёжнику особое удовольствие.

– Ну ясное дело! – вдруг самоуверенно раздалось сзади: Денис с лёгкой насмешкой двинул бровями. – Для качественного побега нужно минимум семь таких движков, а то и восемь: шесть держат вес, остальные – на всякий случай. Ну и винт, разумеется, должен быть с переменным шагом.

– Я смотрю, молодой человек неплохо разбирается в технике! – с неподдельным удивлением щёлкнул языком охотник, скосив взгляд на Дениса в зеркало заднего вида.

– Или в побегах, – шутливо бросила Женя через плечо: сидевший на трясучем полу коллега ответил ей кривой полуулыбкой.

Денису явно было скучно: Николай Степаныч категорически отказался от фотосъёмки. «Отвезти – отвезу, а снимать меня не надо, ребят, уж простите. Что я, герой какой-нибудь?». Конечно, было немного обидно (как бы замечательно портрет этого бывалого охотника дополнил сюжет!), но его желание следовало уважать.

– Здесь особого ума не надо, – просто заметил Денис.

– Похвально! – Степаныч уважительно кивнул. – Всегда приятно иметь дело с умными людьми.

Очередной окурок ловко пролетел в узкую оконную щель, на несколько секунд заполнив салон автомобиля хлёстким морозцем.

– Тогда вот вам ещё одна история, – воодушевлённо начал старик. – Другому заключённому повезло больше. Хотя… как сказать, повезло... Уйти-то из колонии он ушёл. Хватило ума зимой удрать, а зимы здесь, как вы понимаете, лютые! (при слове «лютые» Степаныч крепко, по-мужицки сжал кулак). Словом, заплутал этот товарищ в лесных дебрях. Бродил, бродил несколько дней и, в конце концов, вышел к какой-то деревеньке. Сунулся туда… а там – ещё одна колония! – охотник хрипло усмехнулся. – В советское время таких по тайге разбросано было – как семечек...

На мгновение бодрый голос Степаныча умолк – чиркнула зажигалка, воздух снова наполнился дешёвым табачным дымом, – а затем продолжал:

– …Пришёл, значит, этот беглец в поселение с радостью – устал по дремучим лесам шататься. Повезло ещё, что зверь не задрал, живым добрался. Правда, пока скитался, продрал всю обувку – пришлось ноги тряпьём обматывать. Да разве это спасёт в такую пору? Все пальцы напрочь отморозил! Говорят, отвалились потом – точно сосульки с крыши по весне...

Женя дёрнула головой, будто стряхивая с воображения липкую, неприятную картинку, что так живо описал Степаныч. В машине, под потрескивание папиросы, ненадолго повисла тишина.

Вскоре тёмный лес неожиданно кончился, и УАЗик выехал на широкое белое поле.

– Лозьва, – с видом заправского гида объявил Степаныч. – Прошу всех отстегнуться!

Журналистка удивлённо взглянула на него.

– Как это? Зачем?

– Техника безопасности.

Старик освободился от ремня, Женя последовала его примеру. Позади послышалось нервное покашливание: Денису отстёгивать было нечего.

– На обратном пути обязательно поменяемся с тобой местами, – с сочувствием пообещала ему девушка.

– Ловлю на слове, – уныло пробубнил он.

Эх, Женя, Женя… Знала бы ты, каким будет твой обратный путь из тайги...

А пока Николай Степаныч сбросил скорость до минимума, и УАЗик медленно въехал на спящую под ледяным одеялом реку.

Женя вцепилась в поручень, сердце забилось быстрее: а что, если лёд под колёсами тяжёлого автомобиля треснет, и они провалятся под воду?

– Фуры перегруженные «ныряют», бывает, – подтвердил её опасения охотник. – Но это на больших зимниках, на «федералах». В Якутии там, на Чукотке. А здесь, кроме таких любителей, как я, почти никто и не ездит.

И, заметив Женино беспокойство, добавил по-отечески:

– Зима нынче суровая выдалась, река хорошо промёрзла, не боись. Лучше на красоты на наши уральские погляди!

И действительно: зимник, проложенный по замёрзшей Лозьве, оказался просто сказочно красив. Река извивалась серебряной нитью среди февральского леса, мохнатые ели песцовым воротником обрамляли её крутые, скалистые берега. Деревья настолько обросли снегом, что напоминали гигантские свечи, залитые густым воском.

Женя задумчиво смотрела в окно. Ей с трудом верилось, что ещё каких-нибудь двадцать лет назад в этой торжественно-тихой тайге рой ревущих казённых бензопил жадно вгрызался в вековые деревья. Сопротивляясь до последнего, они стонали под тупыми зубьями, а после, побеждённые, с глухим, мучительным треском валились на землю. Стянутых проволокой, их тащили к реке, и река, широкая и сильная, принимала поверженных гигантов в свои холодные объятия и неумолимо несла в пасть лагерных пилорам…

Теперь же кругом была тишина. Только изредка попадались заброшенные поселения и полуразрушенные бараки, щедро засыпанные снегом.

Несмотря на крепкий мороз, окна в УАЗике совсем не замерзали. По совету одного магаданского товарища, «что в прошлом году преставился от язвы», Степаныч наклеил на основные стёкла вторые, дополнительные.

– И теперь, – он деловито ткнул сухим охотничьим пальцем в воображаемую карту, – хоть на Северный полюс!

– Аплодирую сидя, Николай Степаныч! – перекрикивая гул мотора, отозвался сзади Денис: в его голосе прозвучала нотка искренней похвалы. – Современный внедорожник купить – особого ума не нужно, лишь бы деньги были. А вот превратить старенький УАЗик в этого зверя – чтобы по бездорожью, да по дикой тайге – вот это уже настоящее мастерство!

Женя заметила, как глаза старика довольно заблестели: похвала от молодого «технаря», несомненно, пришлась ему по душе. И в самом деле: он наслаждался живостью их беседы, а ещё и тем, что именно он, простой старый охотник, вместе со своим железным товарищем с честью выполняет своё дело – доставляет журналистов в самые дебри уральской тайги.

– А рыбы здесь знаете сколько! – со знанием дела присвистнул он. – Окунёк, хариус, язь... Щучка отлично идёт. А уж таймень – загляденье!

Он окатил пассажиров весёлым взглядом и, дружески подтрунивая, продолжил:

– Вот вы мне, уважаемые товарищи журналисты, не поверите, скажете: «Да ладно тебе, Степаныч, пургу гнать!» А я вам слово даю, рыбака с полувековым стажем: посчастливилось мне однажды поймать экземпляр килограммов на тридцать, не меньше...

По ровному, гладкому льду ехать оказалось на редкость легко – совсем не укачивало, не трясло, а нескончаемые охотничьи и рыбацкие байки, которыми Степаныч, как всякий бывалый таёжник, был щедро нашпигован, оживляли путь. И всё же Женю не покидало состояние сосущей тревоги: а если лёд треснет, а если уйдут под воду?.. И только когда ледовая переправа осталась позади – в одиночестве синеть в лучах призрачного северного солнца, а впереди медленно выплыл, разрастаясь, густой тёмный сосняк, она наконец выдохнула с облегчением, радуясь, как массивные тракторные колёса снова вгрызаются в надёжную, привычную твердь земли.

Не успел УАЗ проехать и пары километров по лесной дороге, как охотник вдруг вскрикнул:

– Глядите, глядите, лось! – и взволнованно ткнул пальцем в стекло. – Ё-маё, какая громадина! Наверное, полтонны весит, не меньше! Да ещё и с рогами! Первый раз такую «дуру» вижу!

Женя посмотрела в окно и не поверила глазам: на лесной опушке, спиной к дороге, стоял огромный лось. Высотой в холке около трёх метров – и это, не считая рогов! Его короткое, массивное туловище отливало бурым цветом, а на длинных ногах были «надеты» светло-серые меховые гольфы. Увесистые, разлапистые рога были настолько велики, что, казалось, подпирали собой зимнее небо.

Николай Степаныч сбросил скорость и, как в прошлый раз, не глуша мотор, плавно остановил машину. Денис торопливо вытащил фотоаппарат.

– Вот это сохатый! В марте новые рога полезут, а он ещё старые не сбросил! – прицокнул охотник. – Парень, ты снимаешь? А то расскажу товарищам – они мне ни за что не поверят, засмеют: мол, где это видано, чтобы лось в феврале рогатый ходил?!

Изумлённые, все молча наблюдали за зверем.

– Он нас видит? – тихо спросила Женя.

– У копытных глаза слабые, – покачал головой Степаныч. – Но он знает, что мы здесь. Слышит. И чует.

В этот самый момент, будто в подтверждение его слов, лось медленно повернул голову и пристально посмотрел на машину. Не с испугом и не с любопытством – а как-то иначе. Как хозяин, к которому случайно забрели непрошеные гости.

Жене стало не по себе, но она, как и её спутники, была не в силах оторвать взгляд от зверя.

Крупная, горбоносая морда, большие, похожие на ослиные, уши, маленькие настороженные глаза. С мускулистой шеи свисала длинная борода – «серьга», как назвал её Степаныч. Вздутая верхняя губа придавала сохатому угрюмый, несколько несуразный вид.

Прошло несколько долгих секунд, и вот лось уже развернулся и неторопливо пересёк заснеженный подлесок. Зверь не бежал: похоже, его совсем не пугало присутствие людей. Скорее, наоборот.

В оцепенении пассажиры наблюдали странную картину: как светлые лосиные ноги слились со снегом, и было видно только тёмное сгорбленное туловище, которое, словно дух тайги, медленно проплыло по воздуху и скрылось в лесной чаще.

Машина снова затряслась по зимнику, но Женю не покидало странное ощущение чьего-то взгляда на спине. Будто за ними кто-то наблюдал…

– Вот это встреча! – озадаченно произнёс Николай Степаныч. Его прежний охотничий восторг сменился явной растерянностью. – Обычно лоси теряют бдительность, когда брачуют: агрессируют, «бычат», даже на человека могут напасть. Так это в сентябре бывает! А на дворе – февраль! – он хорошенько выругался. – После «свадьбы» рога лосю уже ни к чему, и в начале зимы он их... того... – очередной окурок вылетел в окно, – ...сбрасывает.

– Значит этот ещё не женился, раз до сих пор рогатый ходит, – усмехнулась Женя. – В активном поиске, так сказать.

– Что-то затянулся его поиск! – грустно поддакнул Денис. Он, как и лось, был холост.

Всю оставшуюся дорогу Степаныч, поражённый встречей с необычным зверем, только и делал, что рассказывал про сохатых.

– По молодости и на лосину ходил, пробовал себя. А сейчас – неее, – по-стариковски протянул он. – Тяжело в моём возрасте за крупной дичью бегать. Я теперь больше по утке да рябчику...

Только он это сказал, как из-под колёс резко взметнулись несколько пёстрых комочков и пулей скрылись в ветвях ближайших деревьев.

– А как лоси дуреют, когда «гонят»! Ууу...

– Гонят? – переспросила Женя.

Старик рассмеялся.

– Это мы, охотники, так период гона называем. Смекаете, о чём я? – он многозначительно подёргал бровями.

– Кажется, смекаю, – кивнула она, смущённо хихикнув.

– Так вот, – продолжал Степаныч, – в это время они землю в дупель изрывают, деревья мочалят… А ревут-то, ревут! Неистово, утробно, с придыхом. Будто и не ревут вовсе, а стонут. Мол, бабоньки, а вот и я, жених пришёл! А ему в ответ фырканье со всех сторон – лосихи отзываются. Но выбирает бык всегда одну – гарема не терпит.

«Хороший зверь, порядочный» – с одобрением подумала Женя.

– А запах какой стоит – мама не горюй! – не унимался Степаныч.

– Это ещё почему? – удивилась Женя.

– Ну как же, территорию метит! Запашина такая, что даже не всякий пёс за «гонимым» лосем пойдёт! Разве что мой Атаман… Тот ничем не брезгует, настоящий охотничий пёс. Правда, теперь старый стал – как и я, – улыбнулся он с самоиронией.

И как журналистка ни пыталась вернуть разговор к теме предстоящего репортажа – и наводящими вопросами, и намёками, – охотник оставался верен сохатым.

– А вы знали, что у лося нет желчного пузыря? – произнёс он с видимым знанием дела. – А так – нет и всё! Не предусмотрено природой. Оттого и лупит мухоморы как миленький – и хоть бы хны, живёхонький!..

Шли часы, старенький УАЗик всё трясся и пылил снегом по таёжному бездорожью. Жене даже стало казаться, что они ездят по кругу: вот этот покосившийся кедр они уже видели, а выпорхнувшие из-под колёс рябчики были точь-в-точь как те, которых они чуть не задавили какое-то время назад.

Поэтому, когда Степаныч наконец произнёс: «Ну вот и приехали!», девушка с нетерпением припала к окну. И то, что она увидела, повергло её в откровенное замешательство.

2

Ещё в поезде, так и не сумев заснуть из-за шумевшей в соседнем купе компании, Женя выскользнула в тамбур за глотком свежего воздуха. И остановилась, поражённая: стены и потолок, будто оспа, были густо усыпаны мелкими ледяными наростами; пол под ногами белел, точно свежая скатерть; а двери с обеих сторон вагона надёжно подпирали высокие, по колено, снежные заносы. Она невольно ощутила себя пленницей морозильной камеры в старом советском холодильнике.

«Не на южный курорт, однако, едем…» – с самоиронией подумала она и плотнее закуталась в тёплую куртку.

На белой стене, вместо привычной переходной двери – это был последний вагон, – виднелось небольшое окно, обтянутое бархатной тканью мороза. Женя прижала к нему ладонь, и оно с неохотой, от тепла человеческой руки, обнажило кусочек таинственного ночного мира, убегающего по обе стороны от железнодорожного полотна.

Она с любопытством припала к оголившемуся холодному стеклу, но кроме собственного отражения в тусклом свете тамбурной лампочки ничего не увидела. И только приглядевшись сквозь саму себя – два усталых сонных глаза – различила вылетающую из-под вагона одинокую рельсовую ленту, которую тут же с пугающей жадностью пожирала темнота.

В груди что-то сжалось, Женю передёрнуло: но от холода ли?

Туду-туду. Рельсовый стык. Первая пара колёс.

Туду-туду. Вторая.

Вспомнилось, как мама в детстве делала массаж...

Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы...

Ехал поезд запоздалый...

Туду-туду, туду-туду...

Она всматривалась в чёрную стену таёжного леса, разделённую узкими путями. Время от времени на ней загорались огоньки крошечных станций: точно редкие воспоминания, они вспыхивали на мгновение и тут же гасли. Монотонный стук колёс странным образом успокаивал воспалённое бессонницей сознание, и Женя размышляла о закономерной прямолинейности жизни, которая, подобно поезду, движется только вперёд.

Но вот до неё донёсся приглушённый смех и возбуждённые голоса. Дверь резко дёрнулась, и та самая компания, от которой Женя пыталась скрыться, под ленивое ворчание проводницы громко ввалилась в тамбур на перекур...

Окончательно избавиться от шумных попутчиков удалось лишь на станции, где, по случайному совпадению, корреспонденты вышли вместе.

Крепкий мороз в считанные секунды загнал прибывших пассажиров в здание вокзала, поезд ушёл, и Женя с Денисом остались на ночном перроне одни. Их тут же окружила провинциальная тишина, нарушаемая редким лаем далёкой собаки. Было так холодно, что, казалось, даже воздух замёрз и повис над станцией тяжёлой искрящейся массой.

– Ну и дубак! – поёжился Денис, широко зевая белым паром в воротник куртки.

Везунчик: всю дорогу спал как убитый.

– Не то слово, – суетливо бросила Женя, глазами распределяя большие сумки, стоящие на снегу. – Так, ты неси эти – они самые тяжёлые, а я возьму остальные.

– Как скажешь, капитан! – покорно протянул Денис.

И они поспешили в тёплый вокзал.

Он представлял собой унылое одноэтажное здание с невысокой прямоугольной надстройкой по центру, которая в слабом свете жёлтых фонарей придавала всему фасаду сходство с надгробным памятником, вырастающим из темноты. На чуть покатой крыше в ожидании весны застыл толстый слой снега. Над единственным входом угадывалось выцветшее название станции. Сходство с могильной плитой усиливал указанный чуть ниже год постройки: чьим-то «гениальным» архитектурным решением его разбили на отдельные фасадные блоки, отчего казалось, что «19» – это дата рождения, а «37» – смерти.