Екатерина Деева Гон

Жене стало не по себе: что-то ёкнуло, засосало в груди, охватило нестерпимо тоскливое чувство, от которого стало горько во рту.

Внутри вокзала это ощущение только усилилось. Зал ожидания, выкрашенный в жуткий зелёный цвет, был пуст: шумные попутчики здесь задерживаться не стали. Лишь у дальнего окна двое мужчин в потёртых дублёнках пили пиво и о чём-то тихо переговаривались. Заметив журналистов, они замолчали и со свойственной провинциалам настороженностью уставились на вошедших.

– А что, очень даже гостеприимно у них здесь, – вполголоса пошутил Денис.

Женя сдержанно усмехнулась. Возможно, именно поэтому вокзал и пустовал: только слепой остался бы равнодушен к такому интерьеру. А может, местные нарочно создавали эту угрюмую атмосферу – своеобразную защиту от туристов, которых в последнее время всё чаще манили красоты Северного Урала…

Зазвонил мобильный телефон.

– Да, Николай Степанович… Уже на вокзале. Только сошли с поезда… Я как раз собиралась вам позвонить – вы меня опередили… Спасибо, ждём вас!

– Скоро приедет наш провожатый, – оживлённо сообщила Женя.

Её глаза блестели: всё шло по плану, и, честно говоря, ей не терпелось покинуть это место, действующее на неё угнетающе.

– Отлично. Перекусить успеем? – Дениса, казалось, обстановка совсем не напрягала.

Они достали оставшиеся с вечера бутерброды –слежавшиеся, неаппетитные после ночи в жарко натопленном вагоне. Девушка взяла один и, неохотно жуя, отошла к окну. Местные проследили за ней исподлобья.

За окном – оно выходило на другую сторону вокзала – была ночь. Одинокий уличный фонарь тускло освещал пятачок, где теснились бежевая «девятка» с шашками такси и старый «Пазик», на боку которого с трудом угадывалась выцветшая надпись: «Городу – 195 лет». Женя жадно всматривалась в темноту с почти детским нетерпением. «Вот сейчас прожую кусочек и увижу свет приближающихся фар…» – думала она, будто силой мысли могла заставить Степаныча оказаться здесь прямо сейчас.

Так с ней было всегда: любое событие, о котором ей предстояло писать, вызывало в ней невероятный душевный подъём. Даже к самому сухому бюрократическому интервью она подходила творчески. Ей нравилось заранее представлять место действия, героев, их истории, переживания и радости; придумывать заковыристые вопросы и самой же отвечать на них, проигрывать возможные сценарии и потом наблюдать, как они «сбываются».

Каждый раз с тихим ликованием Женя предвкушала момент, когда из длинных, разрозненных диктофонных записей и десятков исписанных блокнотных листов она создаст нечто полноценное, живое, интересное.

Вот и сейчас ей не терпелось начать репортаж: история обещала быть увлекательной, но одновременно девушка ощущала странное, едва уловимое предчувствие.

«Глупости, – отмахнулась она, – учёные доказали, что еда влияет на настроение. Вероятно, во всём виноват этот несвежий бутерброд».

Последний кусок был проглочен через силу – Женя не знала, когда им удастся поесть снова.

Она продолжала всматриваться в оконную тьму, но магического появления фар так и не случилось: Степаныч подъехал к вокзалу с другой стороны.

3

И вот теперь, наконец добравшись до Рукава – десять часов на поезде и ещё семь на УАЗике по бездорожью – Женя снова ощутила то непонятное, гнетущее чувство тоски, что охватило её на железнодорожной станции.

Дремучий лес внезапно, будто в сказке, расступился, и машина въехала в заброшенный посёлок.

На самом его краю, слева от зимника, лежал старый перевёрнутый локомотив – вернее то, что от него осталось: проржавевший остов, напоминавший обглоданный скелет вымершего чудовища. Сквозь тёмные пустые проёмы когда-то замысловатых конструкций, на одной из которых кто-то с издёвкой вывел кривоватую надпись «Добро пожаловать!», проглядывало дымчатое небо, и Женя невольно передёрнула плечами: ей показалось, что сама мёртвая железяка шепчет ей эту фразу.

– От узкоколейки, – с досадой бросил Степаныч. – Всю на металлолом разобрали... Обгрызли, как шакалы... Всё к чертям собачьим растащили! Даже колючую проволоку – и ту...

Много лет подряд тысячи заключённых ежедневно сплавляли по реке и перегоняли по рельсам таёжный лес. Исправно служила «железка» и гражданским: на мотодрезинах они ездили на охоту, за грибами и ягодами и, конечно, до «цивилизации» – той самой железнодорожной станции, где совсем недавно сошли журналисты.

– А потом зону закрыли, – продолжал старик. – Спецконтингент по другим колониям раскидали, работы не стало, люди поразъехались… Вот и разворовали...

Исправительная колония в Рукаве была своего рода градообразующим предприятием: обеспечивала местных работой. В 90-е годы таёжные тюрьмы ликвидировали – построенные ещё семьдесят лет назад силами первых заключённых, они просто сгнили от старости. Не стала исключением и рукавинская. Жители навсегда покинули свои дома в поисках заработка, посёлок опустел. Остались лишь единицы, не пожелавшие никуда уезжать.

Идею для репортажа подсказал Жене её муж, Максим – екатеринбургский чиновник и любитель охоты. Сам он в этих краях никогда не бывал, предпочитая охотничьи угодья потеплее, но о заброшенных уральских посёлках знал не понаслышке: работа на государственной службе обязывала интересоваться региональным развитием.

Оставалось лишь одно – добраться до тайги.

И вот машина медленно катила по центральной улице: зияющими дырами вместо окон пассажиров приветствовали сотни разрушенных домов; остатки некогда белёных, а теперь сизых печей одиноко торчали, словно могильные кресты. Угрюмо то тут, то там на пустынных дворах выглядывала из-под снега одинокая прошлогодняя полынь. Почерневшие столбы электропередач, как брошенные маяки, молчаливо напоминали о давно ушедших днях – о какой-никакой, тюремной, лютой, волчьей – но всё же жизни; о том, что когда-то здесь было электричество, и в домах горел свет.

От мрачного вида посёлка у Жени защемило душу: так и захотелось крикнуть Степанычу – «Скорее обратно, домой!» – и уехать прочь отсюда. Но вместо этого, поборов внезапно накатившее чувство отчаяния (в конце концов, это всего лишь репортаж, и уже через пару дней они вернутся домой), девушка с недоверием спросила:

– Неужели здесь действительно ещё кто-то живёт?

– Живёт-живёт, ещё как живёт, – закивал таёжник. – Скоро всё сами увидите.

Женя вынула из кармана телефон – как и предупреждал Максим, связи здесь не было. Да и откуда ей взяться в этом медвежьем углу...

Она мрачно подумала, что сама мысль – о невозможности быть услышанной на другом конце линии – вызывает в ней странный ступор, почти детскую беспомощность, словно она вдруг разучилась дышать. Особенно здесь, в этом забытом, уже исчезнувшем с карты месте. И вместе с тем ей пришло в голову, что для рукавинцев это, быть может, осознанный выбор: в отличие от неё, они свободны от этой постоянной, неотвязной нужды быть на связи.

Машина тем временем, выбравшись с разбитой центральной улицы, свернула на узкую, занесённую снегом дорогу и, вздрагивая на белых кочках, пошла в сторону окраины.

– А это – местный аэропорт, – прервал её раздумья Степаныч, махнув в сторону вытянутого деревянного здания горчичного цвета с пристроенной сверху кособокой диспетчерской вышкой. На фоне тоскливой поселковой разрухи оно выглядело нелепо, словно первые цветы мать-и-мачехи, торчащие из грязного сугроба.

– Аэропорт? Здесь? Шутите, Николай Степанович?

– Да ни грамма!

– Для чего он в Рукаве? Кто сюда летает?

– Ну как же… В былые времена по таёжным посёлкам рейсовый «кукурузник» ходил – местные в область выбирались. Каждый день сюда «аннушки» садились! А потом прикрыли – невыгодно стало, возить-то некого... – он помолчал, чиркая спичкой.

– Выходит, сейчас аэропорт закрыт?

– Почему же, – усмехнулся Степаныч. – Работает лётная лавочка, куда ей деться. Вертолёты, бывает, наведываются. Им взлётная полоса без надобности – вон клочок расчистили, и садятся. Чины иногда прилетают на «царскую охоту», так сказать. Говорят, даже сам губернатор однажды был – с неофициальным визитом... Федька беззубый, вон, от волнения даже баню свою подлатал – мало ли, ещё раз нагрянет, – он гоготнул с присвистом. – Ну и если кому худо станет – спасателей вызвать, а как иначе? Дорог-то нет.

– И часто вызывают?

– Да неее, – махнул рукой старик. – Здесь остались только крепкие духом. Закалённые, так сказать.

– Тайгой?

Охотник фыркнул с усмешкой:

– Скорее водкой.

Сделав небольшой крюк у окраины, машина снова выехала на центральную улицу и прошла по ней ещё немного, прежде чем Степаныч свернул в узкий проулок. У самой кромки Рукава, за занесённым снегом пустырём, темнели очередные руины – приземистое здание из силикатного кирпича с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Степаныч кивнул в ту сторону, пояснив, что это бывшее депо узкоколейки. Машина проехала мимо, не замедляя хода.

Наконец в заброшенном посёлке показались первые признаки жизни: тихое, но уверенное «дыхание» одного из домов – тонкий столб ярко-белого дыма. Там Степаныч и остановил машину.

– Посидите пока внутри, не морозьтесь, – сказал он по-хозяйски. – А я – на разведку.

Старик вышел из УАЗа, подошёл к покосившейся калитке и размашисто постучал в неё. В ответ нервно и сипло залаяла собака.

– Галка! – громко позвал Степаныч. – Гааалка! К вам тут гости с «Большой земли» пожаловали! Выходи встречай!

Через несколько мгновений на крыльцо выскочила женщина среднего роста в старом полушубке и наскоро наброшенной шали. Она сразу узнала охотника и поспешила через двор к калитке. Пару минут они оживлённо разговаривали, создав вокруг себя клубок белого пара. Женя наблюдала, как женщина всплеснула руками, взволнованно посмотрев на автомобиль, и начала нервно теребить концы шали: здесь явно не ожидали подобного визита.

Наконец Степаныч подал знак – выходить из машины.

– Вот, познакомьтесь, – представил старик женщину. – Галина Геннадьевна Брайгерт. Старшая по посёлку. Она вам всё расскажет и покажет.

– Значит, из журнала... – Галка с интересом и смущением пожала руки журналистам.

Она была некрасива: лет за шестьдесят, худое открытое лицо с обвисшей кожей, маленькие бегающие глаза. Из-под шали выбивались короткие волосы цвета прелой соломы. У женщины были отвратительные зубы, но она, похоже, этого совсем не стеснялась, широко открывая рот во время разговора.

Охотник помог Денису выгрузить из машины сумки, попрощался:

– Неее, Галка, какой обед – пока ещё светло, поеду обратно. А ребят вот угости, они с ночи не ели, – и пообещал вернуться через два дня.

Когда УАЗик скрылся за поворотом, Женя вдруг вспомнила лося, встреченного по дороге в Рукав, и рассказы Степаныча про его «гарем» и тот тяжёлый, специфический запах, который наполнял лес во время гона.

«А всё-таки замечательная у меня работа, – усмехнулась она, – каждый раз новые места, новые декорации, новые лица… и даже морды. Где ещё услышишь такие пикантные подробности, да ещё в самом сердце тайги?»

– Ну идёмте скорее в дом, холодина такая, – защебетала Галка, открывая калитку. – Только что ж заранее не предупредили о приезде? Я бы вам номер в гостинице подготовила...

Журналисты переглянулись в недоумении: сначала аэропорт, теперь гостиница... В этом захолустье?! Женщина явно шутит.

– Хорошо хоть места есть, – тараторила та, поднимаясь по заснеженным ступеням. – А то порой охотники с Москвы какой-нибудь нагрянут без предупреждения, а у меня все номера под завязку. Особенно в Новый год...

«Стоп, стоп, какая ещё гостиница, Галина Геннадьевна?!» – подумала Женя.

– Здесь, в Рукаве? – у неё никак не укладывалось в голове, каким образом могут пересекаться заброшенная колония и современное средство размещения гостей.

– А где ж ей ещё быть! – улыбнулась Галка. – Конечно, не пять звёзд, но пожить пару деньков можно. И потом, сюда ведь не за комфортом едут.

– А зачем же? За азартом?

– Можно и так сказать. Охотятся, рыбачат. Летом ягод полно, осенью – грибов, кедровой шишки. Места здесь дикие, богатые.

В доме Галины Геннадьевны оказалось жарко натоплено. В нос ударил запах печного дыма и кислой капусты. После долгой дороги, уставшие и промёрзшие, войдя с холодной улицы в тёплое помещение, журналисты почувствовали, как по телу разливается мягкая, приятная слабость.

– Голоднёхонькие с дороги-то? – засуетилась женщина, ловко сбрасывая валенки. – Как зимник перенесли? У Степаныча хорошая машина, не раз нас «на землю» отвозил... Да не стойте у порога, ещё и с сумками! Проходите, проходите...

– Нас знающие люди предупредили: к вам с пустыми руками не ездят, – молодые люди дружно опустили на пол набитые доверху клетчатые баулы. – Всей редакцией собирали. Всё самое нужное: продукты первой необходимости – крупа, макароны, мука… Тут – мыло, медикаменты...

– Ой, ребята, спасибо вам огромное! – раскудахталась Галка. – Столько всего! Дай бог вам здоровьичка. Всё пригодится! Здесь ведь ни магазина, ни аптеки – один лес кругом. Спасибо, дорогие, спасибо... Потом разберёмся с сумками, сперва отдохните с дороги – тряслись по тайге...

Женщина сняла носки и прямо на босую ногу снова надела валенки – но на этот раз другие, очевидно, «домашние».

Чудные эти таёжные люди! Молодые люди с улыбкой переглянулись. Галина Геннадьевна заметила их взгляд:

– Ноги у меня мёрзнут, вот в чём дело. Сколько ни топлю... Возраст наверное...

– А почему без носков? – не удержалась Женя. – Валенки же колючие!

– А в том-то и секрет: так кровь охотнее к ногам поступает – оттого и тепло, – Галка кокетливо покрутила обутой в валенок ногой.

– Это вы сами придумали?

– Да прям, – махнула рукой хозяйка дома. – Вычитала в какой-то газете cто лет назад. Тюремная библиотека выписывала. А может, кто привёз газетку, уже и не вспомню...

Галина Геннадьевна захлопотала и стала собирать на стол – не по годам юркая и ловкая, то спускаясь в подпол, то шаря по старенькому серванту, то вертясь у печи, она напоминала занятого, суетливого муравья. Журналисты тем временем осматривали дом.

Всё в нём было просто и незамысловато: железная кровать на пружинах, пёстрые советские половики, кружевные занавески, телевизор, накрытый за ненадобностью старым пледом. В углу у печки стояла пара стареньких, потёртых лыж. Рядом, на кривом, но прочно вбитом гвозде, висели разномастные лыжные палки. Стены пестрили газетными вырезками, среди которых, как бы невзначай, висело большое охотничье ружьё.

– Неужели сама охотитесь, Галина Геннадьевна? – поинтересовалась Женя.

– Да что вы, какой из меня охотник! – бросила та. – Это для самообороны: у нас тут волки «прописались». Второй год мучаемся.

– В посёлок приходят?

– Да прямо во дворы ночью забираются! Совсем озверели, ничего не боятся. Почти всех собак съели.

– Вашей, кажется, повезло, – с беспристрастным видом заметил Денис.

– Матросу-то? – женщина вскинула редкие брови. – Ой, ему тоже досталось. Выхожу как-то утром кормить его – прошлой зимой дело было – смотрю, а там, батюшки! – возле будки весь снег залит кровью. Ну, думаю, утащили парня... А потом слышу – хрипит кто-то. Заглянула в будку – а это Матросик раненый, забился в угол, трясётся. Волки ему голову пытались откусить, всю шею изгрызли... Как вспомню – ой, жуткая картина, ребята. Еле выходила пса, уже и не надеялась. Правда, теперь он шуганный стал, всего боится. И лаять толком не может – только сипит да кряхтит, бедолага...

С печки лениво спрыгнул молодой серый кот, потянулся, зевнул, и, подойдя к Жене, стал тереться об её ноги.

– А у Алексеича, бывшего надзирателя, так вообще обеих собак волки задрали. От одной только цепь осталась, а от второй хвост – нашли на окраине посёлка...

Галка вздохнула.

– Да и не только собак, – вздохнула Галка. – У кого хозяйство есть – тем и вовсе покоя нет. Коров держим, коз, кур… На ночь всё запираем, как можем. А всё равно, бывает, пролезут. Хитрые, черти. Чуть зазеваешься – и только клочья на снегу…

На столе появился горшок с супом из квашеной капусты и сковорода с ещё дымящейся жареной картошкой.

– Чем богаты, тем и рады. Раз без предупреждения приехали, – широко улыбнулась Галка. – Горяченькое – самое то после зимника. Угощайтесь на здоровье! А я пока тесто на пироги поставлю...

Журналисты с аппетитом налегли на простую еду, наблюдая, как Галкины руки ловко управляются с мукой. Смешивая ингредиенты, женщина рассказывала о том, как местные жители приспособились к этому суровому краю. Её слова обретали форму вместе с тестом, превращаясь в живое повествование о таёжной жизни заброшенного посёлка.

Однако, несмотря на гостеприимство поселковой старосты, Жене стало неуютно. Для городского человека такие истории звучат как деревенские страшилки или охотничьи байки – так далеки они от привычной жизни горожан. Когда те, выходя из дома, непременно берут с собой кошелёк и мобильник, жители Рукава даже в собственную баню не пойдут без ружья или вил.

– На то двустволку и держу, – спокойно сказала женщина, белой от муки рукой указав на стену, где висело оружие. – Зимы суровее стали, вот и приходят. В тайге мы все равны: что люди, что звери – каждый приспосабливается как может.

«Вот мы и подобрались к главному вопросу репортажа, – воодушевилась Женя. – Зачем же приспосабливаться к таким ужасным условиям, когда нет электричества, больницы, дорог, да ещё и волки в придачу? Не проще ли уехать «в цивилизацию»?»

Пока обедали и пили чай с брусничным вареньем, Галина Геннадьевна поведала журналистам свою историю.

Родилась Галка здесь, в посёлке, в семье репрессированных немцев, депортированных с Поволжья. Отец её в начале войны отправился на фронт, однако, будучи «без вины виноватым», в 1942 году был в срочном порядке демобилизован и вместе с женой отправлен в северный исправительно-трудовой лагерь на лесоповал.

– Я всю жизнь здесь прожила, привыкла, – говорила женщина. – По молодости уезжала в область, учиться на воспитателя – педагогический колледж окончила. Замуж вышла, но как-то не сложилось… Ни с мужем, ни вообще... Не моё это – город. По посёлку сердце тосковало. Рукавинская я, – женщина расплылась в улыбке. – Вернулась обратно, устроилась в детский сад. Здесь ведь когда-то сколько народу жило – тысяча человек, и это без заключённых! Это сейчас нас шестеро осталось...

Воображение мгновенно превращало Галкины слова в яркие, непривычные картины. Женя, следуя своей журналистской привычке, пыталась поставить себя на место рассказчицы и «полюбить» Рукав, как если бы сама выросла здесь. Но послевкусие чужого опыта оказалось странным – кислым и терпким, как ягоды брусники, которые в этот момент лопались у неё во рту.

После обеда Галка повела корреспондентов на другой край посёлка – заселяться в гостиницу.

На улице заметно потеплело (или Жене только так показалось после натопленного дома). В воздухе закружили крупные хлопья снега, поднялся ветер, создавший на заваленной дороге и без того частые сугробы.

По пути поселковая староста только успевала показывать на унылые развалины:

– Здесь у нас раньше почта была... Там клуб... Школа... А здесь – магазин...

– А это что ещё за экземпляр? – с удивлением спросил Денис, показывая на стоящий у дорожной обочины ярко-красный телефонный аппарат, наполовину засыпанный снегом.

– Ааа... – недовольно махнула рукой Галина Геннадьевна. – Это нам по указу президента установили, приезжали год назад с области. Программа какая-то, мол, чтоб связь с северными посёлками держать.

– И как, пользуетесь? – поинтересовалась Женя.

– Да какой там! – со смешком произнесла она и покосилась на аппарат. – К нему карты специальные покупать надо, на почту ехать, а ближайшая от нас в ста километрах! Одно хорошо – «скорую» бесплатно можно вызвать, наверно это и удерживает. А то давно бы на металлолом сдали эту штуковину...

Пройдя немного, они остановились у заброшенного здания.

– Вот он, детский сад... Тридцать лет здесь проработала... – задумчиво вздохнула женщина.

Утопая по колено в сугробах, мимо полуразрушенных веранд, где ещё угадывались остатки разноцветного детства, все гуськом пробрались ко входу. Еле открыли, казалось, намертво примёрзшую дверь.

Прошли по помещениям – типичная «заброшка». Всё разгромлено, разграблено. Местами вскрыт пол. Обгоревшей кожей слезла со стен краска. От люминесцентных ламп остались лишь короба, зиявшие с потолка пустыми глазницами. Всё, что можно было сдать на металлолом, продать или использовать на дрова, – растащили.

– А вот здесь ребятки спали... – бывшая воспитатель остановилась на пороге одной из комнат.

Перед ними открылась печальная картина: в некогда детской спальне теперь лишь громоздились обломки кроватей. Железные части были варварски вырваны, а деревянные спинки валялись на грязном полу рассыпанной колодой карт. Игра закончилась...

– Лаком покрыты, дымят, – покачала головой Галка, предвосхищая вопрос о том, почему деревяшки не забрали на растопку печей.

В этот момент Жене снова стало не по себе – возникло странное чувство необъяснимой тревоги. А когда они покидали детский сад, девушка споткнулась об откуда-то взявшуюся одноногую куклу.

Когда же, наконец, журналисты вместе со старостой добрались до окраины посёлка, к бывшей исправительной колонии, перед ними открылось печальное зрелище.

По периметру высились сутулые сторожевые вышки. Спирали колючей проволоки, когда-то натянутые над забором, теперь торчали из снега ржавыми обрывками, а сам забор прогнил и покосился. На одной из уцелевших досок болталась порыжевшая от времени табличка, на которой выцветшие буквы сквозь облупившуюся краску всё ещё предупреждали: «Запретная зона. Проход запрещён». Пустые дощатые бараки скалились осколками выбитых стёкол. А посреди этого ветхого лагерного наследия стояла небольшая церквушка с оторванным крестом – символ умирающей надежды.

– Воистину пейзаж в саврасовских тонах... – тихо произнесла Женя, задумчиво оглядывая окрестности.

– М-да… гостеприимством здесь и не пахло, – с едкой усмешкой ответил Денис.

Он собрался было добавить что-то ещё, но его прервал голос Галины Геннадьевны:

– Ну вот и пришли, – по-хозяйски произнесла она. – Идёмте за мной. Да идёмте же, не бойтесь!

Пройдя через помещение, некогда служившее контрольно-пропускным пунктом, они зашли на территорию колонии. Обогнув кривые бараки, остановились у большой бревенчатой избы. Все стёкла в ней были на месте, да и в целом она выглядела самым крепким строением во всём посёлке.

Журналисты осторожно последовали за Галкой внутрь. Та, словно угадав их мысли, поспешила разъяснить:

– Да что вы, здесь заключённых не держали! Они в бараках сидели. А тут – администрация тюрьмы...

Она провела гостей в «номер» – небольшую комнату с нехитрым убранством: три кровати, удивительно похожие на те, что стояли в детском саду, стол и печь-буржуйка. Всего таких «номеров» в гостинице насчитывалось восемь. Удобства располагались на улице.

– Рыбаки-охотники обычно большой компанией приезжают и всегда с ночёвкой. В жилые дома всех не заселишь, да и разбросаны они по посёлку. А тут все вместе, рядом, вот и решили организовать...

Женя выглянула в окно, затянутое цветастой занавеской с нелепо-жизнерадостным тропическим узором. За периметром колонии сразу же начинался густой хвойный лес. Севернее Рукава тянулась бескрайняя тайга: ни дорог, ни населённых пунктов. Надёжнее забора не придумаешь.

Полдень остался позади, и северное небо уже позёвывало, готовясь ко сну, и неспеша облачалось в розовую пижаму. В Рукаве световой день был совсем коротким, часов пять, не больше: не успевал он начаться, вылиняв ночь, как уже снова тайга тёмным кольцом надвигалась на посёлок, и чёрное небо, словно крышкой, закрывало его от остального мира.

– Не пустует гостиница? – поинтересовалась журналистка.

– Бывает, конечно, – ответила Галина Геннадьевна, – но в целом гости приезжают регулярно, особенно в сезон охоты или под Новый год.