Егор Чернобров Чистый лист

Павлов поднялся через несколько минут. В одной руке он держал бумажный пакет, в другой — плоскую коробку и синюю папку с резинкой. Пальто блестело от мелкого дождя.

— Я же сказал, ничего не надо, — произнёс Евгений.

Павлов посмотрел на бумажный пакет.

— Знаю. Тут сырники.

Он прошёл на кухню, поставил вещи на стол и снял пальто.

— Ты хоть чай сделал?

— Собирался.

Павлов бросил в кружки по пакетику чая и залил кипятком. Потом выставил из пакета два творожных кольца, контейнер с сырниками и маленькую банку сметаны.

— Садись, — сказал он.

— Я и так дома.

— Тогда можешь не садиться.

Евгений всё-таки сел. Павлов придвинул ему контейнер и только после этого устроился напротив.

— Спал?

— Часа два. Наверное.

— Голова болит?

— Терпимо.

— Таблетки пил?

— Да.

— А ел?

Евгений показал на тарелку с двумя ложками недоеденного супа.

— Уже вижу.

Павлов снял очки, протёр их краем рубашки.

— Таня хочет, чтобы кто-нибудь пожил у тебя несколько дней.

— Нет.

— Я так ей и сказал.

Евгений посмотрел на него внимательнее.

— И она согласилась?

— Конечно нет.

Павлов надел очки и открыл контейнер.

— Вчера что делал?

— Ездил в редакцию.

Рука Павлова замерла над сырниками.

— Жень, тебя недавно выписали.

— Я помню.

— Хоть не зря съездил?

— Не совсем зря.

Павлов подождал, но Евгений не продолжил.

— Ладно, — сказал он. — Потом расскажешь.

Он придвинул плоскую коробку.

— Это тебе.

На крышке был изображён телефон.

— Саш, я мог купить сам.

— Мог. Но тебе сейчас и без этого есть чем заниматься.

— Деньги верну.

— Потом.

Евгений снял прозрачную наклейку, поднял крышку и положил телефон рядом с коробкой.

Павлов уже доставал из синей папки бумаги. Евгений провёл пальцем по гладкому экрану, увидел в нём собственное отражение и положил телефон обратно.

В папке лежали копия больничной выписки, справка об эвакуации машины, несколько листов из страховой компании и распечатка с контактами. Бумаги были разложены по прозрачным файлам. На каждом цветной наклейкой отмечалось, что нужно подписать, что оставить себе и куда позвонить.

— Наклейки? — спросил Евгений.

— Иначе ты половину подпишешь не там, вторую потеряешь.

На одном из листов стояла фамилия Алексея. «Миронов А. В.» значился человеком, сообщившим о происшествии. Ниже шёл номер телефона, тот самый, который Евгений помнил наизусть.

— Он давал показания?

Павлов взглянул на лист.

— Здесь только указано, что он сообщил об аварии и вызвал скорую.

— Откуда он увидел машину?

— Этого здесь нет.

Евгений снова посмотрел на фамилию.

— Почему он позвонил тебе?

— Нашёл мой номер в твоём телефоне. Экран был разбит, но вызовы проходили.

— А теперь избегает меня.

— Значит, есть причина.

— Какая?

— Спросишь у него. Я за Алексея придумывать не буду.

Ответ не оправдывал его и не обвинял. От этого фамилия на бумаге выглядела ещё темнее.

— Следователь с ним связывался?

— Сказал, что свяжется.

— И?

— И мне не докладывают, о чём они говорили.

Павлов подвинул папку ближе к Евгению.

— Забирай. Сначала восстановим номер. Остальное потом.

До салона связи было меньше десяти минут на машине. Павлов всё равно подъехал к самой арке и не позволил Евгению идти до проспекта пешком.

Дождь за ночь смыл почти весь снег. Во дворе остались только серые островки у стен и рыхлая полоса вдоль водостока. Из булочной напротив вынесли меловую доску; ветер сразу развернул её поперёк тротуара. Молодой продавец в фартуке ругнулся и придержал доску ногой.

В машине было жарко. Евгений расстегнул куртку, но Павлов уже прибавил обогрев сиденья.

— Убавь, пожалуйста, — сказал Евгений.

— Тебя вчера знобило.

— Сейчас не знобит.

Павлов выключил обогрев сиденья.

Они выехали на Средний проспект. Мокрые рельсы блестели между машинами, трамвай медленно проталкивался через перекрёсток. Когда перед ними резко перестроился фургон, Евгений упёрся правой ладонью в дверь раньше, чем успел понять, что делает.

Павлов плавно нажал на тормоз.

— Всё нормально?

— Да.

Он не ответил, только отпустил фургон вперёд и увеличил дистанцию.

— Если затошнит, скажи сразу.

— Скажу.

За окном проплывали мокрые фасады, аптечные кресты и люди под зонтами. На углу женщина пыталась закрыть вывернувшийся купол; спицы цеплялись за шарф.

Салон связи занимал первый этаж нового дома, втиснутого между двумя старыми. Внутри пахло пластиком и сладким освежителем воздуха. У входа стояли макеты телефонов на белых проводах; каждый экран показывал одно и то же солнечное побережье.

Сотрудник за стойкой попросил паспорт и назвал условия замены SIM-карты. Евгений слушал, но смысл распадался на отдельные слова. Под ярким светом сильнее заболела голова, в виске начало пульсировать.

— Здесь подпись, — сказал сотрудник.

Евгений взял ручку. Левой рукой придержать лист не получилось; Павлов прижал угол двумя пальцами.

Подпись вышла неровной.

— Ещё здесь.

Пока сотрудник возился с паспортом и старым номером, Павлов распаковал телефон и снял с экрана защитную плёнку.

— Дай, я сам, — сказал Евгений.

Павлов посмотрел на его левую руку и всё-таки вставил карту.

— Симку поставлю и отдам.

— Саш…

— Всё, уже.

Телефон включился. Павлов прошёл несколько первых экранов, подключился к сети салона и передал аппарат Евгению, когда система запросила пароль от учётной записи.

Пароль подошёл старый, майский.

На экране появилась надпись о восстановлении данных. Евгений подтвердил. Полоса загрузки медленно поползла вправо.

— Контакты вернутся? — спросил он.

— Должны. Если была резервная копия.

Павлов убрал упаковку в коробку.

Полоса дошла до трети и замерла. Павлов закрыл коробку и подвинул её ближе к Евгению.

На экране появилось предложение настроить экстренный вызов.

— Это не пропускай, — сказал Павлов. — Дай, добавлю себя и Таню.

Евгений отдал ему телефон. Сотрудник тем временем развернул к нему планшет с заявлением.

— Проверьте данные и подтвердите внизу.

Строки под ярким светом расплывались. Евгений несколько раз перечитал номер паспорта, поставил галочку и расписался пальцем. Планшет не принял подпись с первого раза; пришлось стереть и повторить.

Когда он закончил, Павлов уже положил телефон на коробку. Экран снова показывал полосу восстановления.

— Готово. Если что, пять раз нажимаешь боковую кнопку.

— Надеюсь, проверять не придётся.

— Я тоже.

Сотрудник вернул паспорт. Почти сразу новый телефон коротко завибрировал. Пришло сообщение об активации номера, следом — банковское уведомление и две рекламы. Потом на экране один за другим начали появляться контакты.

Мама.

Лена.

Марина.

Алексей Миронов.

Дядя Саша.

Павлов достал собственный телефон и набрал номер Евгения. Новый аппарат заиграл стандартной мелодией.

— Работает, — сказал он.

— Удивительно.

— Запиши где-нибудь дату. Такие события нельзя терять.

Евгений сбросил вызов. В журнале осталась первая запись: «Дядя Саша».

На улице дождь стал мельче, но ветер усилился. Павлов придержал стеклянную дверь, пропуская Евгения вперёд.

— Вечером поедем ко мне, — сказал Павлов. — Таня тоже будет.

— Вы уже решили?

— Да. Извини. Если не хочешь — скажи.

Евгений посмотрел на него.

— Хочу. Во сколько?

— В семь. Я заеду.

Обратно Павлов довёз его до самой арки.

— Подняться с тобой?

— Нет, дойду.

— Уверен?

— Да.

Павлов не стал спорить.

— Телефон держи при себе. Если станет хуже, звони мне. Таня сначала испугается, потом всё равно позвонит мне. Сэкономим один звонок.

— Хорошо.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Павлов дождался, пока Евгений войдёт под арку, и только потом отъехал.

К третьему этажу Евгений понял, что отказ от помощи был ошибкой. Сердце билось слишком быстро, под повязкой намокла спина. Он остановился у окна и ждал, пока по лестнице спустится соседка с таксой. Собака обнюхала больничный пакет, чихнула и позволила увести себя вниз.

Евгений успел закрыть за собой дверь и только тогда опустился на обувницу в прихожей. Новый телефон он положил на тумбочку. Аппарат продолжал восстанавливать данные; экран загорался каждые несколько секунд, возвращая имена, приложения и старые настройки — внешнюю оболочку жизни, которой Евгений не помнил.

Рюкзак лежал там, где он его оставил.

Евгений достал ключ и положил на ладонь. Металл успел нагреться от ткани. Можно было заказать такси, доехать до Обводного и закончить хотя бы с одной неизвестностью. Адрес сохранён. Номер договора есть. Ключ тоже.

Он поднялся и сразу сел обратно.

Тошнота пришла короткой волной. Перед глазами поплыли тёмные точки. Евгений наклонился, упёр локоть в колено и ждал, пока пол в прихожей перестанет медленно крениться.

Телефон завибрировал на тумбочке.

Сообщение от матери:

«Саша сказал, ужин в семь. Тебе помочь собраться?»

Евгений написал: «Нет».

Подумал и добавил: «Отдохну до вечера».

Ключ пришлось вернуть в рюкзак.

Он поставил будильник на половину шестого, принял таблетку и лёг поверх покрывала. В комнате было холоднее, чем на кухне. За зелёными шторами шумел дождь, по подоконнику время от времени ударялась вода из прохудившегося желоба.

Евгений закрыл глаза.

Последней мыслью перед сном оказался не бокс и не Алексей. Он пытался вспомнить, когда в последний раз ужинал у Павлова.

Память послушно вернула Новый год четырёхлетней давности. Мать резала торт, Павлов спорил с телевизором, а Лена смеялась, устроившись на подлокотнике. Шампанское он открыл раньше времени; пробка ударила в карниз, и Татьяна заставила его искать в складках шторы кусок осыпавшейся штукатурки.

После полуночи Павлов принёс из шкафа старую коробку с фотографиями. Лена нашла снимок, на котором пятилетний Евгений сидел посреди кухни с эмалированным тазом на голове, и минут десять не могла успокоиться. Мать уверяла, что таз он надел сам. Павлов клялся, что это была идея Виктора.

Так отец незаметно вернулся за стол. Вспомнили ёлку, которую он трижды выставлял по отвесу и всё равно поставил криво, сломанный приёмник, оживший после удара ладонью, и его привычку уносить отвёртки по карманам. Павлов рассказывал, Татьяна поправляла, а Евгений уже не понимал, что помнит сам, а что много раз слышал от них.

Под конец Павлов сунул ему последний мандарин и сказал: «Забирай, Евгешка, мне нельзя». Хотя через минуту доел половину Лениного торта.

За окнами над крышами рвались салюты. Отец не сидел с ними, но в тот вечер его отсутствие не казалось пустым местом.

Будильник вырвал его из сна тяжёлого и пустого.

Вечером Петербург стянуло ранней темнотой. Дождь прекратился, но на тротуарах блестела тонкая вода, в которой дробились окна и фонари. Павлов приехал без опоздания. На заднем сиденье лежала синяя папка; Евгений взял её с собой.

Они пересекли Тучков мост. Внизу Малую Неву рябил ветер, по чёрной воде тянулись жёлтые полосы от набережной. Павлов вёл медленнее обычного. Евгений заметил это, но благодарить не стал.

— Мама уже там? — спросил Евгений.

— Да. Минут двадцать.

— Значит, успела переставить у тебя половину кухни.

— Пока только спасает картошку.

Павлов жил на Петроградской стороне в доме с высоким первым этажом и двумя каменными львами у входа. Одному льву несколько лет назад отбили нос; новый кусок камня отличался цветом и делал морду слегка удивлённой.

Код парадной Евгений вспомнил раньше, чем Павлов достал ключ. На площадке четвёртого этажа пахло пылью и чужим ужином. Дверь открыла мать.

— Господи, Женя, ты почему без шапки? Замёрз?

— Здравствуй, мам. Она в кармане.

— Конечно, в кармане. А надеть?

Татьяна провела ладонью по его волосам, потом прижала пальцы ко лбу.

— Голова не кружится?

— Сейчас нет.

Она пропустила его внутрь, но ещё несколько секунд следила, как он снимает ботинки.

Квартира Павлова почти не изменилась. Тёмный паркет поскрипывал в тех же местах, в прихожей стояла узкая банкетка с продавленной серединой, на стене висело круглое зеркало в деревянной раме. Пахло запечённой курицей, розмарином и хлебом.

— Руки мойте оба, — сказала Татьяна. — Саша, духовку выключил?

Павлов остановился на полпути в ванную.

— Сейчас выключу.

— Значит, нет.

Она ушла на кухню. Павлов снял пальто Евгения с вешалки и повесил заново, расправив плечи.

— Она у тебя как дома, — сказал Евгений.

— Так и есть.

За столом Павлов посадил Евгения так, чтобы тот не задевал левым плечом стену. Татьяна положила ему небольшой кусок курицы и тут же добавила ещё картофеля.

— Я не умираю с голоду.

— Девять дней в больнице не считаются питанием.

— Там кормили.

— Я видела, чем.

Павлов разлил воду по бокалам.

— Давайте сначала поедим, пока всё горячее.

Первые несколько минут говорили о враче, таблетках и том, когда снимать повязку. Татьяна задавала вопросы, Павлов отвечал, хотя половина вопросов предназначалась Евгению. Он ел медленно. После больничной еды специи казались слишком сильными, но курица была мягкой, а картофель всё-таки не сгорел.

На подоконнике стоял новый телефон. Контакты восстановились, большинство приложений тоже. Почту Евгений пока не подключал. Он объяснил себе, что не хочет снова видеть уведомление о боксе за общим столом.

— Что в папке? — спросила Татьяна.

— Бумаги из страховой и полиции, — ответил Павлов. — Ничего срочного.

— Я уже посмотрел, — сказал Евгений.

Мать перевела взгляд с него на Павлова.

— Там Алексей указан как человек, который вызвал скорую.

— Ну да. Он же тебя нашёл.

—Он утверждает, что не ехал следом. Тогда как оказался на той дороге?

Павлов положил вилку.

— Я разговаривал с ним на следующий день после аварии.

Евгений повернулся к нему.

— И?

— Он был не в себе. Всё повторял, что не должен был отпускать тебя одного.

— Откуда отпускать?

— Не сказал.

— А ты не спросил?

— Ты лежал в реанимации, а он едва связывал слова. Мне тогда было не до допроса.

Татьяна перестала резать курицу и положила нож.

— Можно не сейчас?

— Мам…

— Я ещё не привыкла, что ты сидишь за столом, а не лежишь в больнице. Дай мне один вечер без разговоров об аварии. Пожалуйста. Просто поешь.

Евгений взял вилку, но есть уже не хотелось.

— Алексей со мной не разговаривает, — сказал он через несколько секунд.

— Значит, пока не готов, — ответил Павлов. — Не дави на него.

— И что мне делать?

— Подождать хотя бы день. А потом встретиться. Только не один и не где попало.

— Я не ребёнок.

— Я знаю. Но после аварии ты еле ходишь и не помнишь последние полгода. Это не одно и то же.

Ключ лежал в рюкзаке, оставленном в прихожей. Евгений почти физически чувствовал расстояние до него.

— Если Алексей позвонит, я скажу.

— Не обязательно мне. Лене, Илье Сергеевичу — кому-нибудь.

— Хорошо.

Павлов некоторое время смотрел на него.

— Ты уже что-то решил?

— Нет.

— Жень.

— Саша, оставь, — сказала Татьяна.

Павлов отодвинул тарелку.

— Ладно. Только помни: до аварии ты знал, куда идёшь и с кем имеешь дело. Сейчас — нет.

Евгений вспомнил пустое место над столом и строку «А.М., код принят».

— Алексей знает.

— Возможно.

Павлов не стал защищать его снова. Поднялся, собрал тарелки и понёс к кухонной мойке.

Татьяна коснулась запястья Евгения.

— Саша не пытается тобой командовать. Он просто боится за тебя.

— Знаю.

— Тогда почему ты сразу злишься?

— Потому что все говорят со мной так, будто я снова ребёнок.

Мать медленно убрала руку, но взгляда не отвела.

— Я знаю, что ты взрослый. Но сначала я не знала, очнёшься ли ты вообще. Потом смотрела, как ты не мог сам встать с кровати. А теперь ты еле стоишь и всё равно куда-то рвёшься. Я не могу просто взять и перестать бояться. Дай мне немного времени.

Евгений посмотрел на её пальцы. Она сжимала салфетку, сворачивая край в тонкую трубочку.

— Хорошо, — повторил он тише.

На этот раз слово прозвучало иначе.

Павлов вернулся с чайником и тремя чашками.

— Я всё-таки пришлю тебе номер адвоката, — сказал Павлов, разливая чай.

— Зачем?

— Он занимается дорожными делами. Посмотрит бумаги, объяснит, что делать со страховой.

— Я сначала сам посмотрю.

— Посмотри. Номер всё равно будет в телефоне.

Евгений покачал головой.

— Ты всегда так договариваешься?

— Да.

Разговор постепенно ушёл в сторону. Татьяна рассказала о соседке, которая снова затопила нижнюю квартиру. Павлов пожаловался на нового заместителя, способного превратить одну страницу отчёта в сорок. Евгений слушал и временами почти забывал, что за пределами этой кухни существуют пустые месяцы.

После чая стало душно. Он поднялся и вышел в гостиную.

У дальней стены стоял книжный шкаф. На нижних полках теснились технические справочники, альбомы и папки, на верхней — фотографии в разномастных рамках. Евгений помнил большинство: мать и Павлов на даче, он сам лет в десять с огромной щукой, которую на самом деле поймал сосед; общий снимок после университетского выпуска.

Одной фотографии он раньше не замечал.

Трое молодых мужчин стояли на широких каменных ступенях. Снимок выцвел, чёрные пиджаки отдавали зеленью. Сергей Котов смотрел в объектив, прищурив один глаз. Рядом Павлов — худой, без очков, с растрёпанными волосами. Третьего Евгений узнал по повороту головы.

Отец держал руки в карманах и улыбался кому-то за камерой.

— Это НИИкт, — сказал Павлов за спиной.

Евгений не слышал, как он вошёл.

— Я раньше не видел эту фотографию.

— Она здесь давно. Наверное, раньше не замечал.

Павлов встал рядом, но фотографию не взял.

— Это Котов?

— Серёжа. А этот лохматый — я.

— Отца я узнал.

— Только Витя смотрел так, будто фотограф оторвал его от чего-то важного.

— Когда это сняли?

Павлов наклонился ближе к рамке.

— После ночной смены. Мы почти неделю возились с одним упрямым стендом. В ту ночь два раза подряд получили то, что хотели. Серёжа вытащил кого-то из проходной с фотоаппаратом и потащил нас на крыльцо.

— А чем вы там вообще занимались?

— Витя с Серёжей собирали аппаратуру, я бегал между лабораторией и начальством.

— Что за стенд?

— Испытательный. Проверяли всё перед сдачей.

— Кому сдавали?

— Медикам, кажется. Тогда у половины заказов были названия, которые ничего не объясняли. Я всё равно больше занимался бумагами.

— А отец?

— Сказал, что двух раз мало. Мы с Серёжей уже нашли бутылку, которую кто-то прятал к празднику, а он заставил всё включать ещё раз.

— Похоже на него.

Павлов повернул голову.

— Ты был совсем маленький. Откуда тебе знать?

— Он однажды три раза разбирал мой велосипед. После ремонта оставался лишний болт.

— Нашёл, откуда болт?

— Нет. В конце концов решил, что его положили на заводе по ошибке.

Павлов тихо рассмеялся.

— Да. Это Витя.

Татьяна остановилась в дверях гостиной с блюдом нарезанного пирога.

— Велосипед потом ещё пять лет стоял у нас на балконе, — сказала она.

— Потому что был исправен, — отозвался Павлов.

— Потому что Витя не разрешал его выбросить.

На фотографии отец оставался моложе Евгения. Эта мысль приходила всякий раз, когда он видел ранние снимки, и каждый раз казалась неправильной. Виктор в памяти был старше всех: стоял у мангала, наклонялся над разобранным радиоприёмником, держал Евгения за плечо на школьной линейке. Фотография не знала этого человека. На ней он ещё только собирался им стать.

— Вы долго работали втроём? — спросил Евгений.

— Долго. Сначала и обедали вместе, и по домам уходили вместе. Потом я всё чаще сидел на совещаниях, Серёжа оставался с техникой, Витя ругался на нас обоих.

— Из-за чего?

Павлов поправил рамку, которая стояла чуть криво.

— Из-за всего. Денег не было, сроки ставили невозможные, начальство менялось. Мы тогда часто спорили. Потом остывали и снова садились за один стол.

Он ещё раз провёл пальцем по краю рамки.

— Мне его не хватает, Евгешка. До сих пор. Иногда думаю: был бы Витя, позвонил бы, обругал меня за что-нибудь и приехал чинить то, что я не просил чинить.

— Причину обругать он бы нашёл.

— В этом я не сомневаюсь.

Татьяна опустила взгляд на блюдо. Павлов снял очки и потёр переносицу.

— После той аварии долго казалось, что он просто задержался. Что сейчас откроет дверь и начнёт объяснять, почему мы все неправильно живём.

Он сказал это негромко, без улыбки.

Евгений помнил день, когда мать сказала, что отец погиб. Помнил чашку с отколотой ручкой у неё в ладонях, соседку в коридоре, Павлова, который приехал ночью и долго говорил с кем-то по телефону на кухне. Помнил похороны, мокрую землю и слишком тесный воротник школьной рубашки.

Саму аварию он знал только по словам взрослых.

— Что тогда произошло? — спросил он.

Татьяна подняла голову.

— Женя, ты знаешь.

— Я знаю только, что он разбился.

Павлов надел очки.

— На мокрой дороге машину занесло. Вынесло на встречную, там шёл грузовик. Всё произошло быстро. Врачи ничего не смогли сделать.

— Он был один?

— Один, — ответила Татьяна.

— Куда ехал?

Мать сжала блюдо крепче.

— По работе. Кажется.

— Кажется?

— Женя, мне тогда было не до маршрутов.

Павлов повернулся к нему.

— Хватит. Не сейчас.

В голосе не было угрозы, только усталость. Евгений посмотрел на мать и увидел, как побелели её пальцы на краю блюда.

— Прости, мам.

Она кивнула и первой ушла на кухню.

Павлов остался возле шкафа.

— Ты тогда помогал маме? — спросил Евгений.

— Чем мог. Бумаги, страховая, похороны. Таня почти не спала.

— Документы об аварии могли остаться?

— У неё — наверняка. Она ничего не выбрасывает.

Из кухни донёсся стук ножа о тарелку. Павлов посмотрел в ту сторону.

— Только не спрашивай её снова сегодня.

— Не буду.

Павлов взял с подоконника телефон Евгения и протянул ему.

— Собирайся. Отвезу домой.

Татьяна отказалась ехать с ними. Сказала, что вызвала такси и хочет немного пройтись до проспекта. Евгений предложил проводить, но она покачала головой.

— Я напишу, когда доеду.

Она поцеловала его в щёку и задержала ладонь у лица.

— Как приедешь, сразу ложись. И не копайся сегодня ни в чём. Пожалуйста.

— Хорошо.

Мать задержала на нём взгляд, не поверив, но спорить не стала. Потом надела пальто и вышла.

Павлов мыл посуду. Евгений принёс чашки из гостиной. Одну поставил слишком близко к краю; Павлов молча переставил.

— Ты правда думаешь, что мне надо всё бросить? — спросил Евгений.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Тогда зачем адвокат, адреса, звонки?

Павлов закрыл воду и вытер руки полотенцем.

— Потому что ты едва ходишь и половины происходящего не помнишь. Разбирайся, если иначе не можешь. Только врачу позвони. И если куда-то поедешь, оставь кому-нибудь адрес.

— Хорошо.

— Жень.

— Позвоню. Тебе.

Павлов взял ключи от машины.

— Я не хочу ещё раз искать тебе врачей посреди ночи.

Обратно ехали почти молча. На Большом проспекте редкий мокрый снег снова появился в свете фар и тут же таял на стекле. Павлов включил радио, но сделал звук едва слышным. Ведущий говорил о ремонте моста и пробках на утро.

У арки Павлов вышел первым и достал с заднего сиденья синюю папку.

— Телефон далеко не убирай. И звук на ночь оставь.

— Хорошо.

— Я не для контроля.

— Я понял, дядя Саш.

Павлов помедлил, потом кивнул.

— Спасибо за ужин.

— Тане скажи.

— Картошка была твоя.

— Тогда можешь сказать и мне.

Павлов дождался, пока он войдёт в парадную, и только потом вернулся к машине.

Дома Евгений включил свет на кухне. Положил папку на стол, рядом — новый телефон. Из рюкзака достал ключ.

Три предмета легли в ряд: бумаги об одной аварии, средство связи, которого у него не было утром, и ключ от бокса, существование которого он скрыл от человека, решившего за день больше его проблем, чем он сам.

Телефон показал сообщение от матери:

«Доехала».

Евгений открыл переписку и нажал на значок вызова.