Дмитрий Владимирович Бортник Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1

Ещё важно учитывать тот факт, что каждый человек находится на своей эволюционной ступени, человечество в своём эволюционном развитии не однородно. Но людей, достигших высшей эволюционной стадии развития и людей на низшей стадии, значительное меньшинство, тотальное большинство находится где-то посредине. Чем шире сознание человека, тем меньше общественное бытиё на него влияет, но тем большее влияние он сам оказывает на него. Достаточно вспомнить, как повлиял на развитие человечества Ленин.

Когда-то Николо Тесла сказал: „Если вы хотите познать секреты Вселенной, то мыслите реальными единицами измерения, такими, как сила, энергия и частота вибрации“, а Ленин сказал: "электрон так же неисчерпаем, как и атом", даже этих двух фраз великих людей достаточно, чтобы понять, что материя никак не может рассматриваться только в узких рамках того, что может увидеть своим физическим зрением и потрогать своими руками марксист-материалист. Первые общинники, которые на практике реализовывали идеи коммунизма, хотя и в очень ограниченном варианте, Пифагор в своей пифагорейской школе, Томас Мор на своём фантастическом острове Утопия, Будда в своей общине, создавали определённые экономические, производственные отношения, они исключали частную собственность, хотя это решение никогда не было насильственным, оно должно было быть осознанным и добровольным, все трудились на благо целого и были равноценны. Но, очевидно, что не эти факторы были основой, а ровно наоборот, эти факторы были следствием тех идей которые провозглашали Пифагор и Будда, реализации этих идей и были посвящены их учения, учения о развитии человека, о его совершенствовании.

Здесь важно отметить, что именно те люди, которые получили власть управлять, влиять в масштабах страны или мира на общественные процессы, формируют общественное бытиё согласно своему уровню развития сознания. Именно поэтому принципиальное значение имеет фактор степени развития сознания людей, которым достаётся власть управлять, влиять на целое общество. Если эти люди недоразвиты, с эволюционной точки зрения, то есть эгоистичны, ведомы личностными, корыстными, материальными стимулами, бескультурны, безнравственны и бездуховны, то это неизбежно приведёт общество к катастрофе.

К вышеперечисленным заблуждениям можно добавить ещё одну ошибку последователей марксизма. Это определение роли личностей в истории.

На протяжении всей истории, человечество развивалось, как единое целое, взаимосвязанное и взаимозависимое. Так сменялся феодализм на капитализм, на протяжении веков, в разных странах со своими особенностями, с учётом историко-культурных, природных факторов и менталитета народа. Точно также переход от капиталистических отношений, капиталистического мировоззрения к социалистической идеологии и социалистическому укладу жизни, невозможен в отдельной стране, человечество сущностно-едино и подчинено единым законам эволюции.

Отметим ещё два определяющих фактора в формировании общества, которые Маркс считал всего лишь следствиями производственных отношений.

Роль личности у власти, это роль качества людей, которые управляют и влияют на целое общество.

Как показал опыт, в первую очередь система зависит от качества её ядра, то есть от качества тех людей, которые непосредственно влияют на всю систему, на всё целое, которые принимают решения влияющие на жизни всего народа, всей страны, и мира.

Сталин говорил: «Кадры решают всё» и это абсолютная правда. Один и тот же строй при Сталине и при Хрущёве имел совершенно разные результаты. В истории полно примеров, как в условиях одной системы, при смене личностей у власти менялась жизнь страны, судьба народа.

В теории марксизма, этот ключевой для формирования общества фактор вообще не принимался в расчёт, что однозначно делает теорию неполноценной.

Нам необходима новая теория, в которой именно этот фактор будет разработан самым тщательным образом. Необходима система, при которой во власть будут попадать самые эволюционно развитые представители народа, самые мудрые, знающие, образованные, с высоким уровнем духовно-нравственного развития. А также система должна учитывать фактор подконтрольности власти народу.

А теперь о роли воспитания.

Ленин, после социалистической революции, много говорил о воспитании нового человека. Опыт построения нашего государства и сама жизнь показали, что только новый человек может построить новое общество. И ни какие изменения в экономике или производственных отношениях, не способны изменить человека. Только после удовлетворения базовых потребностей человека, идеология общества, культура, образование и духовно-нравственное воспитание может коренным образом развить новую личность и как следствие новое общество.

Класс молчал. Бóльшая половина класса, вообще не поняла, что и о чём я говорил. Но то, что произошло оказало на всех неизгладимое впечатление.

Звонок прозвенел неожиданно, но класс и не думал пробуждаться и шевелиться, как это обычно бывает, а внимательно и настороженно посматривал то на меня, то на директрису: – «что скажет она?» А Ниночка молчала. И что мне теперь делать. Команду: «Замри» я научился делать, а вот как вернуть Ниночку в исходное состояние? Попробую так: напрягся и подумал: – «Очнись…».

Ниночка слегка тряхнула головой, как бы сбрасывая с себя наваждение, глубоко вздохнула, и произнесла:

– Петров, у тебя всё! Тогда урок закончен. Все свободны.

Класс вскочил, зашумел, пошла движуха. Пацаны, легко сорвавшись со своих мест, одним движением руки скидывая в портфели всё с парт, с шумом и гамом, с толчеёй стали выскакивать из класса. А девушки, уже почувствовав в себе зримые изменения их статуса, более степенно складывали свои портфели, и как манекенщицы на подиуме, дефилировали на выход.

– А ты, Петров, после уроков, ко мне в кабинет…

Прям классика жанра: – «А вас Штирлиц, я попрошу остаться». Ну что ж, этого и следовало ожидать…

Там же, 10:35.

– Мелкая, я твой долг у Пузыря выкупил. Я ему рупь отдал. Теперь ты мне рупь должна, – даже сквозь школьный шум, издаваемый малышнёй на переменке, услышал я разговор, доносившийся из-за колонны. – Но, мы же взрослые люди, можем и серьёзно побазарить, – сказал хриплый мужской голос.

– Не о чем нам базарить, я ничего Пете не должна.

– Пузырь! – заорал мужской голос. – Пузырь! …дуй (иди)сюда! Тут Мелкая в за… лезет.

Из классной комнаты, что напротив, выскочил маленький толстый пацан, в клетчатой рубашке, небрежно заправленной в форменные брюки, и косо повязанном пионерском галстуке. Мальчишка, шестиклассник, с маленькими бегающими глазками, розовые щёки которого расплывались по всему лицу, превращая это лицо в некое подобие детской попы.

– Мелкая! – заверещал он писклявым мальчишеским голосом. – Я за тебя Клязьме свой рубль на вечеринку отдал. Я тебя предупреждал, не отдашь, я тебя Вялому сдам. Теперь деньги Вялому гони.

– Ты, Пузырь, всё сказал. Теперь, пъшёл на… отсюда, и не пи… (не говори) тут! – заговорил Вялый, и через паузу, – Мелкая, давай договоримся…

И дальше, разговор шёл тихо и вкрадчиво, так, что голос Вялого почти не прослушивался сквозь шум школьного коридора:

– Мелкая, ну ты же наша, «плановская». Ты порядки знаешь. Рано или поздно тебя всё равно кто-нибудь да вы… (обидит). А будешь моей, ни один х… (негодяй)тебя не тронет.

– Руки! Руку убрал! А-а-а! Вялый, отстань!

И тут я не удержался и вышел из-за колонны.

Вялый, переросток и второгодник, пытался зажать и потискать высокую, и тощую девочку, лет двенадцати-тринадцати, черноволосую и бледную как полотно. Вероятно, до этого её чёрные волосы были заплетены в два хвоста или две толстые косички, но в результате такого боестолкновения волосы растрепались и висели огромной пышной копной. Тёмные, почти чёрные глаза блестели влагой и обидой, губки дрожали, и слегка кривились, вот-вот готовые расплакаться. Мелкая уворачивалась от него как могла.

– Бош-ш-ш! – прошипел Вялый, когда увидел меня, – Ну опять это ты!

Девочка извернулась и выскочила из-под руки Вялого.

– А это опять ты, – ответил я ему, в его же тоне.

Мелкая обошла меня и, скорее интуитивно, прикрылась мной от возможных дальнейших посягательств Вялого. А я, держа в поле зрения Вялого, обратился к девчушке:

– Тебя как зовут.

– Лея.

– Ка-а-к? – не веря услышанному, переспросил я.

– Лея, можно Мелкая, я уже привыкла.

– Хм… Какая же ты Мелкая. У тебя рост, наверное, метр пятьдесят, или больше?

– Метр шестьдесят.

Я слегка приобнял девочку, как бы беря её под свою защиту, и обратился к Вялому:

– Ты чего руки распускаешь? Тебе, что здоровых тёлок мало, или ты в педофилы записаться хочешь.

Такого слова как «педофил», Вялый явно не знал, но своим паскудным нутром догадывался, что я его «подкалываю».

– Бош! Ты опять нарываешься. Ты за базаром, та следи. Без кодлы ты – Тьфу! – Вялый сплюнул прямо на пол и растёр плевок носком ботинка. – Без кодлы, ты пи… отхватишь, как пить дать.

– Не плюй, ты ж не верблюд. Ты лучше скажи, как это ты с бабками так легко расстался. Прямо сказать альтруист какой-то. За Мелкую свои кровные отдал, а!?

– Бош! Иди ты на… куда шёл.

– Да вот, не выйдет. Если тебе эта девочка денег должна, ты ж не отстанешь.

– Ну, так… Гы! А ты бы отстал…

– На, держи! – и я протянул Вялому рубль. Протянул и тут же отдёрнул. – И запомни, если я тебя рядом, или хотя бы близко от этой девочки увижу, ну дальше полагаюсь на твою фантазию. И уверяю тебя, всё, что ты не нафантазируешь себе, всё это покажется детскими забавами. – Я сделал паузу, держа рубль перед носом у Вялого, и думал: – «Правильно ли я просчитал Вялого: деньги в обмен на девочку».

– Ну, решай.

Вялый потянулся за рублём.

– Не-е-ет, – протянул я, – твоё слово Вялый. Ты сейчас пообещаешь, не приближаться к Лее ни с какими претензиями, а если не сдержишь слово, то все люди скажут, что Вялый не пацан, а балабол. Вялый гонщик. Вялый слово не держит. И так… слушаем.

Вялый ухмыльнулся и:

– Ну, даю слово, к Мелкой претензий не имею. А ты, Бош, ходи пока… и оглядывайся.

Вялый выдернул рубль у меня из руки и поспешно удалился.

Пузырь попытался, по-тихому, улизнуть, но я…

– Пузырь, а ты куда? Ты мне ещё не рассказал, как это Лея задолжала тебе рубль.

– А что я? Вон у Клязьмы спроси, это она в классе деньги на новогоднюю вечеринку собирала, это она сказала…

И Пузырь снова попытался улизнуть, но я ухватил его за шиворот.

– А-а-а! Пусти-и-и! – заверещал Пузырь, высоким и писклявым голосом.

– Лея, позови-ка сюда Клязьму. И как там Клязьму, по нормальному, по человечески зовут.

– Майя, Майя Клязьмина. Я сейчас…

Лея ушла в класс и, через полминуты вышла вместе с Майей. В присутствии Майи Пузырь весь скукожился и сник, весь его вид говорил, что он вот-вот расплачется.

– Майя, этот провокатор, тебе за кого-либо деньги отдавал? – спросил я.

– Да этот обжора, ещё до вечеринки, сожрал столько пирожных... А когда я ему сказала, что он сожрал и свои, и чужие, а он сказал, что Лея не пришла, вот он за неё и ест, – затараторила Майя. – А я ему: так Лея деньги не сдавала, она и не собиралась идти. Да куда она пойдёт, у неё только-только как бабушка умерла. Я ему и говорю: как сожрал пирожные, так и отдашь ещё рубль, что б знал, как обжираться.

– И что, он отдал?

– Да куда там… Дождёшься от него, – сказала Майя.

– Пузырь, ты от Вялого рубль получил?

Пузырь зашмыгал носом и заревел, тоненько, пискляво завывая.

– Так, Пузырь, некогда мне тут твои сопли выслушивать. Пискни коротко: да, или нет.

При слове «пискни»» обе девочки прыснули от смеха. А Пузырь заревел ещё сильнее.

– Ну, я жду.

И Пузырь, растирая кулаками по лицу набежавшие слёзы, отрицательно мотнул головой.

– А Майе ты рубль отдал?

– Да ни чего он не отдавал, – сказала Майя. – Мы хотели наказать этого обжору, но не подумали, что он наедет на Лею. А Лейка тут совсем ни при чём. Она заранее предупредила, что её не будет.

– Так ты врун! Дважды врун. Соврал, что отдал свой рубль Майе и соврал, что получил рубль от Вялого. Я думаю, тебя надо наказать дважды, – подвёл итог я. И затем обратился к Майе: – Вы в своём классе, уж придумайте ему наказание, а я, в свою очередь, проконтролирую, чтобы эта плакса не увернулась от наказания.

– Да пусть он тебе рубль отдаст, тот, что ты Вялому дал, – предложила Майя.

– Нет, Майя, не привязывай сюда Вялого. Это мои разборки с ним.

Но тут прозвенел звонок и вся школота, и мелкая, и крупная, ринулись в свои классы. Пузырь мгновенно прекратил реветь и шмыгнул в свой класс.

Обе девочки смотрели на меня с восхищением и искренней благодарностью, а Майя приблизилась, и тихонько шепнула:

– Бош! Спасибо тебе за Лею. Спасибо, что заступился за неё.

– А ты откуда знаешь, что я Бош.

Майя удивлённо на меня посмотрела и быстро, уже на бегу в класс, сказала:

– Так кто не знает нашего школьного Робин Гуда! Ты всегда за нас заступаешься, и как всегда ты справедлив… – последние слова были произнесены уже из-за двери.

«Да уж! – подумал я, – А чему собственно ты, Лёшка, удивляешься? Не ты ли, лучше других, знаешь „капитана Петрова”».

Там же, 14:25.

Дверь директорского кабинета я открыл не стучась, – наглеть, так наглеть до конца. Ниночка стояла у окна, спиной к входу и была поглощена: толи своими мыслями, толи созерцание вида из окна.

– Тук! Тук! Тук! Я войду! – сказал я, находясь уже в кабинете.

– Вошёл уже, – медленно, со вздохом и, не оборачиваясь, произнесла Директриса.

Ниночка, так и не оборачиваясь, продолжала стоять молча у окна. Так, что я, всё-таки, стал себя чувствовать не уютно, стоя посреди её кабинета.

– Молчишь? – произнесла Директриса, после, очень!, затянувшейся паузы. – А на уроке разговорчивый был.

Теперь молчал я, и нахально рассматривал её фигуру, вид сзади. Прелестно! Весьма очаровательно. Знала бы Ниночка, что я сейчас делаю, от её надменности и спеси, я так думаю, и следа бы не осталось. Да и от самой Ниночки тоже, лопнула бы от злости.

Ну, всё, мне надоело. Пора заканчивать эти кошки-мышки.

– Нина Алексеева, вы так и будете говорить ни о чём, и пытаться вызвать у меня внутренний дискомфорт. Может, поговорим серьёзно?

Надо отдать должное выдержке Директрисы. Она медленно и с достоинством повернулась, и теперь смотрела на меня. Ни один мускул не дрогнул на её лице.

– Хорошо. Поговорим. Я не скрою, очень поражена твоими глубокими знаниями предмета, но… Как всегда возникает – Но!

Ниночка переместилась в директорское кресло и продолжила:

– Что с тобой теперь мне делать…

– А конкретно, в чём претензии ко мне.

– Ты так много всего наговорил, что это может потянуть на серьёзные взыскания, как по учебной линии, так и по комсомольской.

– Ну что ж, давайте разберём меня на цитаты. Начинайте…

– А ты себя очень смело ведёшь, можно сказать – нагло.

– Я надеюсь, сейчас, вы понимаете, почему Римма Марковна, так редко меня спрашивает. И задаёт только мелкие и незначительные вопросы…

– Римма Марковна не права, но этот разговор будет с ней. Пока я к тебе никаких санкций применять не буду. Но запомни, Петров, ты ходишь по краю, любая твоя оплошность, и я больше не буду тебя щадить. Для начала, вылетишь из комсомола, а школу можешь со справкой закончить. И тогда конец твоей мечте стать офицером.

– Нина Алексеевна! На сколько мне известно из ИСТОРИИ, любые санкции, это проявление беспомощности субъекта, применяющего такие методы. А так же, санкции, оружие обоюдоострое. И не известно, по ком они ударят больнее.

– Хочешь проверить.

– А вы, – я сделал паузу. – Вы готовы рискнуть своей карьерой. Сейчас, для вас, всё складывается как ни как, хорошо. Но если наступит такая необходимость, я бы хотел посмотреть, как отреагирует ГорОНО на изменения в штатном расписании школы. Ещё в прошлом году, это ведь не было в компетенции завуча. Я предлагаю, не начинать боевых действий, а заключить вооружённый нейтралитет.

Ниночка побелела, но быстро взяла себя в руки, и:

– Ты мне предлагаешь закрыть глаза на твои художества. Ты что, не понимаешь, что мы в разных весовых категориях. – Директриса криво усмехнулась, да так, что её лицо не красиво перекосилось. – Кошка с мышью не договаривается.

– А я бы применил шахматную терминологию. Даже пешка имеет шанс стать ферзём.

– Петров, ты демагог! Всё, иди. Иди, и запомни, любая твоя оплошность, и я займусь тобой конкретно.

– Займитесь, Нина Алексеевна. Обязательно займитесь. До свиданья, Нина Алексеевна.

Историю с подменой часов по различным предметам не раз обсуждали учителя между собой, и только шёпотом. Причём, изменениям подвергались расписания и учебные часы именно не лояльных к Ниночке учителей. Но ничего не бывает тайным, что не сможет стать явным…

16 января 1975 года, 18:35.

Московская обл., г. Химки, павильон „Пиво-Воды”.

Рыжий подзадержался. Обещал быть в шесть. Но мне он всё равно нужен. Жду.

…

– Привет. – Рыжий, тяжело дыша, вбежал в зал.

– Привет, ну, что ты бегаешь, с твоей то тахикардией.

– А! – махнул рукой Эдик, и продолжал тяжело дышать.

Я парня не торопил, мне всё равно спешить некуда. Алину предупредил, что сегодня занят, не приду.

В руках, Рыжий, держал свёрток. Я взял его и развернул, там были два конверта: Альбом АББА, Ватерлоо 1974, и альбом Би Джис.

– Я Би Джис не заказывал.

– Это я … так … по случаю… взял… Товар ходо… вой, это кто ни … будь другой… возьмёт.

– А ты только дисками занимаешься? – я хотел посмотреть на реакцию Рыжего. Но его лицо никак не изменилось.

– А чо надо? … Я много… чего могу. … Джаны Лэвис… шузы, кросы всякие… И чо.

– И зелень можешь? – я сказал „зелень”, потому что, не знал в ходу ли сейчас слово „баксы”.

– Чо?

– Я говорю, и валюту можешь?

Рыжий аж побелел. Сглотнул комок, так, что кадык дёрнулся вверх-вниз. Но взял себя в руки, и…

– Не … не моя… тема.

Я кивнул на свёрток.

– Сколько?

– АББА сем…десять … Би тоже.

– АББу возьму. На Би сейчас золотого запаса нет.

Я достал деньги, и мы обменялись. Настороженность, что появился у Рыжего от слова „зелень”, при виде денег, пропала.

– А теперь, я хочу тебе кое-что продать. Мой товар, это информация. А, как известно, нужная информация тоже стоит денег. Я тебе немного расскажу, а ты сам решай, сколько стоит мой товар. Но, товар у меня скоропортящийся, сегодня он стоит рупь, завтра десять, а послезавтра – ничего не будет стоить, потому что протухнет.

– Ага, – сказал Эдик, открывши от удивления рот.

– Что ага, во сколько свою свободу оценишь, а Эдька.

– Чо?

– Эдик, не тупи, я знаю, куда ты завтра вляпаешься, вот и спрашиваю, хочешь завтра на нары, – я глянул на наручные часы Эдика, – вот, как раз, ровно через сутки ты сядешь. И, скорее всего, больше не выйдешь. А, учитывая твоё здоровье, не выйдешь точно, бо не доживёшь.

И тут, я не ожидал такого, Эдик как рванёт в сторону подсобки и служебного выхода. К счастью, Зина, в этот момент была в подсобке, и я заорал:

– Зина! Лови Рыжего!

А ловкости и сообразительности Зине не занимать.

Через секунду, наш беглец, за шкирку, был впихнут за выгородку.

– А ну паршивцы говорите, что не поделили.

– Ты Зин, держи под присмотром Эдика, что бы опять не сбежал, а я буду рассказывать. – А потом я сообразил, что в пару минут мы всё равно не уложимся, и добавил: – Зина, может, санитарный час устроим, а то придут посетители, а разговор важный. Касается это жизни и свободы Эдика.

– Чево? – Зина поймала „столбняк”, но отошла тоже быстро. – А ну-ка, паршивцы, рассказывайте, во что вляпались.

– Зина! Дверь закрой.

Тут мы увидели, что Эдику стало плохо, он побелел, покрылся лёгкой испариной, и отключился.

– Лекарство! У меня есть его лекарство! – прокричала Зина и рванула к прилавку.

Я взялся за кисть, проверил пульс, сто сорок, не меньше… Включил свои навыки доктора медицины. Все нужные манипуляции делал как на автомате. А пока приводил в норму пациента, невольно заметил, как тёплая волна прокатывается от макушки моей головы по рукам и дальше на Эдика. Так было и со Светой. Удивительно! И чем сильнее я напрягаю мысли, представляя, как и что в организме Эдика устроено, и как, и что нужно исправить, тем сильнее, интенсивнее тёплые волны бегут по моим рукам.

Зина вернулась с баночкой таблеток.

– Атенолол, – прочитал я, – Швейцария, фирма „Novartis”. Нет, Зина, ему сейчас это не подойдёт, это избирательный адреноблокатор, а нужен селективный блокатор. Анаприлин, в самый раз будет. Есть анаприлин?

– Есть, есть! Вот…

Эдик уже пришёл в сознание, и даже слегка порозовел.

– Зин, дай воды и закрой, всё-таки, входную дверь.

– Да, да, я сейчас.

Пока Зина ходила к двери, я выдал Эдику лекарство, и опять приложил руки к его груди, и мысленно стал просматривать сердце и околосердечную зону. Вот левое предсердие, вот левый желудочек, вот правое предсердие, вот синоатриальный узел. Оп! А вот и стеноз, как раз на выходе лёгочной артерии, и ещё аномальная проводимость, как раз в районе синусового узла. По-хорошему, сюда бы шунт поставить, и бегал бы ты Рыжик…, ну не как мастер спорта, но как спортсмен разрядник точно.

Когда Зина вернулась, Эдик уже вполне нормально выглядел.

– Эдик! Мальчик мой! – воскликнула Зина.

– Зина, ему бы сейчас тёплого и очень сладкого чаю. И мне тоже!

Через пятнадцать минут, мы пили чай с шоколадными батончиками.

– Как ты это сделал? – тихо спросил Эдик.

До этого момента он только молчал. Молча осознавал своё новое состояние.

– Сам не знаю. Как-то само собой получилось.

– Я чего-то не знаю, или не понимаю? – Зина вопросительно смотрела, то на меня, то на Эдика.

– Зина! Я сердца не чувствую. То есть, боли не чувствую! – удивлённо и восторженно сказал Эдик.

– Именно, что не чувствуешь, а болезнь не прошла. Я только болевой синдром снял. Что-то типа гипноза. Но это пройдёт, как наркоз. А пока ты под наркозом, будем тебя воспитывать.

– Зин, пообещай! то, что услышишь, будешь держать в тайне, от всех. Короче. То, что скажу я, и то, что скажет Эдик, будем это знать только мы, трое. Даже сестре, маме Эдика, ни слова, ни намёка. Даже за знание этого нам срок светит, – я посмотрел на Эдика, – а некоторым вышка. Зин, … только без рукоприкладства!

Рыжий сжался в комок и опустил голову, как нашкодивший школьник. А Зина, прикрыла кулачком рот и только закивала головой. Вот-вот расплачется.

– У моей девушки, старшая сестра работает в прокуратуре. Сегодня, днём, был у моей. И в это время припёрлась старшая. Бросила вещи и папку на стол, и побежала в ванну, мыться. Я и заглянул в эту папку. А там, на первом же листе, фотки, вот этого Рыжего оболтуса. И не только фотки, но и постановление об аресте, и ордер на обыск, и план оперативных мероприятий, и постановление о скрытом наружном наблюдении. А на фотках, ты встречаешься с каким-то мужиком уголовного вида. Ты ему пухлый конвертик, и он тебе ещё больший свёрток. А в докладной и раппорте от ментов фигурирует сумма, три тысячи долларов США. Что на это скажешь, а…?

Зина, выслушав, влепила Эдику „смачный” подзатыльник, да так, что аж голова мотнулась вперёд.

– Зин! Я же сказал – только без рук!

Эдик молчал, только надулся, „как мышь на крупу”.

– Где деньги, Зин! – я повернулся к Зине и сказал: – Это я не к тебе, это я Высоцкого цитирую. А вопрос к тебе, Эдик.

Рыжий молча распахнул пальто и из нагрудного бокового кармана достал свёрток, обмотанный в газету, и положил на стол.

Зина, как минёр к невзорвавшейся гранате, или как герпетолог к ядовитой змее, потянула руку к пакету, и осторожно, только двумя пальчиками, раскрыла… А там были три пачки десятидолларовых купюр. Зина одёрнула руки от долларов, и двумя кулачками зажала рот, успев вскрикнуть: – «Ах!».

– Рыжий, ты дебил! Ты бы сразу мыло и верёвку с собой таскал, или пузырёк зелёнки, смотря, что тебе по приговору будет: расстрел, или максимальный срок.

– У-у-у! – Зина, сквозь зажатый рот, тихонечко завыла.

– Зина! Прекрати выть! Дело решать будем, – и уже обратившись к Эдику: – Ты когда с Валютчиком встретиться должен?

– Я… Я, договорился… встретиться с…

– Стоп! Молчи! Ни где, никогда, никому, не говори настоящее имя того, кому предназначены эти „баксы”. Знание имени получателя усугубляет твой срок, а мы с Зиной, становимся соучастниками. Называем его только условно – Валютчик. Продолжай.

– Завтра. … Я должен… прийти к… нему домой… завтра. … В четыре.

– Значит так! Ты, Рыжий, сейчас, со мной идёшь домой. А завтра, весь день сидишь дома, вызываешь врача на дом, и ждёшь. Зина, а ты сможешь организовать так, что бы с Эдиком, весь день, кто-то из посторонних сидел.