Дмитрий Мардаровский Рейнир. Принц холода

Глава 8

Хильперику доложили, что едем осматривать окрестности. Он тут же примчался к нам, сияя как начищенный поднос, и предложил составить обстоятельный перечень достопримечательностей окрестностей Мервельда, каковую он давно намеревался... – и тут Одд молча взял его под локоток, отвел в сторону и что-то сказал. Герольд вернулся бледный и больше помогать не вызывался.

– Что вы ему сказали? – спросила Текеллина.

– Правду, – ответил Одд. – Что мы едем в Собачий бор.

Мы выехали затемно. Одд привел нам лошадей – трех крепких, лохматых и низкорослых животин, совсем не похожих на утонченных анатейских коняшек. Моя кобыла косилась на меня всю дорогу и, кажется, сформировала относительно моей персоны какое-то явно нелестное мнение, но предпочла держать его при себе.

Дорога шла на хлад, вверх, вдоль пересохшего ручья. Земля тут была рыжая и каменистая, поля кончились через час, дальше пошли пустоши.

– Почему бор называется Собачьим? – спросил я.

Одд ехал впереди и ответил не сразу.

– Восьминачальные так назвали.

– А почему они его назвали именно так? Это вообще плохо или хорошо?

– Пес – тварь нечистая, – сказал Одд. – Могилы разрывает, жрет что попало. Даже экскременты. Хуже, чем «пес» человека не обзовешь: скажи мужику «пес» – и он за нож схватится.

Он придержал лошадь, чтобы ехать вровень с нами.

– Вот и назвали так. Чтоб понятно было, куда обычному человеку ходить не надо. Чтобы было понятно, что место это плохое.

– А раньше он как назывался? – спросила Текеллина.

Одд помолчал.

– Вроде как Тарбов бор, – сказал он.

– Как-как? – изумленно переспросила Текеллина.

– Тарбов, – хмуро повторил Одд, глядя перед собой. – Так старики говорят.

Это было очень странно. Пророка восьминачальной церкви тоже звали Тарб, и постоялый двор, в котором я жил уже год, назывался Тарбова обитель, и я, наверное, тысячу раз уже произносил это слово, и оно никогда ничего для меня не значило.

Я оглянулся на свое запястье.

– Что же, теперь многое становится понятным, – тихонько проговорил Круадин, но развивать свою мысль не стал.

Мне же ровным счетом ничего не было понятно. Почему церковники заменили название бора с имени своего главного пророка на «собачий»? Бред какой-то.

Когда я наконец увидел Собачий бор, он показался мне больным. Я не лесник и в деревьях разбираюсь ровно настолько, чтобы отличить то, за которым можно спрятаться, от того, на которое можно залезть.

Не поверите, но однажды мне пришлось прятаться на дереве от бежавшего за мной дома на птичьих ногах. Вспоминаю этот эпизод с ужасом.

С этим лесом явно было что-то не так. Иглолисты и сосны стояли редко, будто их выдергивали через одного. Подлеска почти не было. Под копытами хрустела голая, серая земля, покрытая серым жестким мхом, и мох тоже был какой-то сухой, ломкий.

И тишина. Ни птицы, ни белки, ни хруста в стороне. Тишина стояла не жуткая, а какая-то гулкая: так бывает тихо в доме, из которого вынесли мебель.

– Здесь деревья не рубят, – сказал Одд. – Уже лет двести. И никто, насколько я знаю, сюда не ходит.

– И все равно бор умирает, – сказала Текеллина.

Одд кивнул.

Мы спешились на маленькой поляне, где деревья расступались вокруг груды камней – не то развалин, не то просто наваленных кем-то валунов, обросших лишайником.

И тут я понял, что груда камней дышит.

Присмотревшись, я понял, что это был невиданных размеров тур. Он лежал, подобрав под себя ноги, и был размером с сарай.

Бурый, огромный, с широченным лбом; шкура местами протерлась до кожи, и на боках проступали ребра. Одно ухо было разорвано и давно срослось, но криво. Он лежал, положив голову набок, глаза были открыты, но смотрел он не на нас, а куда-то мимо.

А рога! Рога у него были золотые. Точнее – были когда-то. Теперь это можно было определить только по самому основанию возле головы, где сохранилась узкая полоска, а дальше золото сходило на нет, темнело, серело и к концам становилось просто рогом.

Текеллина рядом со мной беззвучно села на камень. Одд остался стоять.

А вот Круадин сорвался с моей руки, хотя раньше никогда так не делал. Он умел менять облик, умел соскальзывать, умел объявляться там, где его не звали, – но чтобы вот так, без единого слова, слететь с запястья и прокатиться по мху до самых копыт, – такого еще не было ни разу.

– Донн! – закричал он.

Одд остолбенел, глядя на говорящую серебристую змейку, подскочившую к туру, но не вымолвил ни слова.

Огромная голова животного шевельнулась. Она поворачивалась долго. Я успел заметить, что мышцы под шкурой двигались рывками, как бывает с теми, кому движения причиняют боль.

– Омэль, – сказал тур.

Голос у него был низкий, глухой и шел, кажется, не из горла, а прямо из земли под нами.

– Да, друг мой, – сказал Круадин. – Не ожидал встретить тебя здесь. Хотя, кажется, этот мир стал жутко популярным в последнее время.

– Я тоже не ожидал тебя тут встретить. После всех тех событий я хотел найти покой. Ты, как я вижу, тоже не в лучшей форме.

– Не в лучшей? Да я вообще в последнее время то в виде браслета живу, то вообще в виде ножика. В виде ножа для бумаги, Донн! Я тут третьего дня лежал на столе и резал переписку.

– Плохо, – сказал Донн. – Тебе это не идет.

– Кто бы говорил, – огрызнулся Круадин, – сейчас ножики нужнее старых буйволов. – Он помолчал. – Прости, дружище. Я тебя уже мысленно похоронил.

– Меня многие похоронили.

– Я не многие.

– Да, ты такой один. Не обижайся, старый друг.

Они разговаривали еще долго, как болтают два старика, которые не виделись полвека и первым делом выясняют, кто хуже выглядит и чьи болезни серьезнее.

– Мальчишку помнишь? – спросил Круадин.

– Того рыжего? С копьем?

– Его.

– Еще бы, – сказал Донн. – Он у брода семерых разом положил, а потом сел и заплакал. Хороший был, хоть и не дружил головой.

– Все хорошие не дружат с головой.

– Есть такое, – согласился тур.

И только тут он поднял глаза и посмотрел на меня.

Я честно не знал, чего ожидать от гигантского тура. Бросится ли он на меня? Поклонится, как ворон? Скажет что-нибудь такое, от чего у меня опять полезут изо рта чужие слова?

Я был готов ко всему, но только не к тому, что он… обрадуется.

Огромная башка приподнялась. Уши встали торчком. Хвост шевельнулся, ударил по мху раз, другой. Тур потянулся ко мне мордой, и я почувствовал, как от него пахнуло чем-то теплым, травяным, живым, и в этом гигантском умирающем звере вдруг стало столько простой животной радости, что мне сделалось нехорошо.

– Ён, неужели это ты? – спросил меня Донн.

– Я...

– Я очень рад, что ты пришел. – Он попытался подняться. Задние ноги не подчинялись ему; он завозился, качнулся и остался лежать, тяжело дыша. – Ничего-ничего. Ты пришел. Так долго. Я думал, уже не явишься. Думал: все, ты забыл, ушел. А ты вернулся за мной.

Я стоял и молчал.

Скажи что-нибудь, дубина! Скажи ему хоть что-нибудь.

А что я должен был сказать? «Здравствуйте»? Он ждал меня – сколько? Сто лет? Пятьсот? Тысячу? Он ждал бога, а я, мелкий анатейский воришка, стоял перед ним и не помнил его. Совсем. Как будто мне подсунули чужое письмо и требовали, чтобы я узнал почерк.

– Он не помнит, – сказал Круадин тихо.

Донн замер.

– Как это? – в голосе тура звучало искреннее непонимание.

– Вот так. Ему стерли память. Начисто.

– Кто?

– Кубера.

Тур издал звук. Не рев – что-то короткое, сиплое, будто у него в груди что-то сорвалось да так и застряло.

– Одноногий, – сказал он с ненавистью. – Одноногий обманщик.

– Трехногий, – поправил Круадин.

– Ничего, когда-нибудь я оторву этому уродцу пару ног, – сказал Донн. – Будет одноногим.

Тур тяжело опустил голову на мох.

Долго ничего не происходило.

– Спрашивай, – сказал Донн наконец, глухо. – Ты же спрашивать пришел. Все обычныеспрашивать приходят. Ты, Ён, стал обычным. Ну так спрашивай.

– Мне сказали, что за ответ надо платить.

– Ворон сказал?

– Ворон.

– Ворон дурак. – Тур закрыл глаза. – Ворону новости подавай, ворону блестящее подавай. А мне не надо. Мне ничего не надо. Мне уже давно ничего не надо. Спрашивай просто так.

– Нет, – сказал я. – Так нельзя. Назначь цену.

Донн приоткрыл один глаз.

– Зачем?

– Затем, что я не хочу быть должен. И я… Хочу помочь тебе.

Это была правда, но не вся, и он, кажется, услышал в моих словах что-то свое.

Он смотрел на меня довольно долго.

– Хорошо, – сказал Донн. – Тогда призови меня, Ён.

– Что?

– Назови меня, – повторил он. – Полным именем. Как звал когда-то. Как сотни лет никто не называл. Служители нового бога зовут нечистью, людишки – быком из Собачьего бора, а полным именем никто не зовет. Я уже сам почти забыл, как оно звучит.

Донн моргнул.

– Назови. И спрашивай сколько хочешь.

Ох. Мать вашу. Как же все сложно.

Я стоял на сером сухом мху посреди умирающего леса, и огромный зверь ждал от меня, когда я назову его по имени.

Я, наверное, мог бы его выдумать. Что-нибудь красивое, длинное, звонкое – ему бы понравилось. Половина торговцев на базаре зарабатывает именно этим – дает звучные имена обычным вещам. Но тур не был обычным.

Я мог бы потихоньку спросить у Круадина, но это тоже было бы неправильно.

Тур просил меня, а не кого-то другого.

– Я не помню, – сказал я.

Донн вздохнул. И этот тихий вздох был хуже рева, хуже удара, хуже всего, что он мог бы сделать. Я почувствовал, как с этим тихим вздохом из него уходит то немногое, что еще теплилось в огромном животном при нашем появлении. Уши сникли, хвост замер, голова безвольно опустилась.

Лес вокруг как будто стал еще более серым и безжизненным.

– Ну, – сказал тур, глядя в мох. – Что ж поделать. Ну и ладно, значит. Тогда иди. Филина спроси, филин смотрит в ночь.

Текеллина у меня за спиной сказала: «Рейнир», – совсем тихо и незнакомым голосом.

Но внутри меня уже что-то менялось. Это было похоже на то, как в прошлый раз, у виселицы, я помимо знаний, помимо памяти сказал что-тоВорону. Только в этот раз слова находились медленнее. Они шли откуда-то из глубины моего сердца. Ошейник стал горячим и стиснул мое горло.

Я не вспомнил имя. Клянусь чем угодно – я по-прежнему ничего не помнил. Но я открыл рот, и имя само соскочило с языка.

– Донн Златорогий, – сказал я. – Бык Зари. Тот, кто идет впереди солнца.

Серый ломкий мох под ногами словно дрогнул и вдруг начал оживать. Деревья шевельнулись, листья и хвоя стали менять цвет с серо-бурого на оттенки зеленого и золотого. В радиусе шагов двадцати вокруг мох стал мягким; на ближней сосне ветки зашелестели, будто изнутри налились соком; и в некогда мертвой тишине вдруг разом что-то завозилось, зашуршало, и где-то наверху – коротко, недоверчиво – свистнула птица.

Золото на рогах Донна поползло вверх. Оно шло от основания к концам – медленно, толчками, как разливается по венам кровь. В буром больном бору вдруг стало свежее и светлее.

Донн поднялся.

Он вставал долго и тяжело, задние ноги все еще дрожали. Но он встал и оказался еще больше, чем я думал.

Позади меня раздался какой-то звук.

Я обернулся.

Одд – молчаливый Одд, который не хотел ехать, и не хотел подниматься на холм с виселицами, – стоял на одном колене на зеленом мху и смотрел в землю.

– Встань, воин, – сказал Донн.

Одд встал. Лицо у него было мокрое, глаза покраснели.

– Мой дед говорил, – сказал он хрипло, с трудом произнося слова. – Я не верил…

– Правильно делал, – хмыкнул тур. – Твой дед умел приврать.

– Спасибо, Ён, – продолжил Донн, обращаясь ко мне. – Ты еще сам не понимаешь, насколько важно то, что ты сейчас сделал. Спрашивай, старый друг! Спрашивай, что ты хотел узнать.

– Донн, – спросил я, – что ты знаешь про похищенного мальчика-наследника трона?

– Немного знаю. – Донн повел могучей шеей. – В бору гудело.

– Что гудело?

– Земля гудела. Какое-то время назад, ночью. Что-то шло внизу. – Он топнул передним копытом, и я почувствовал это ступнями. – Вот тут, глубоко. Под корнями и под камнями. Прошло с хладной стороны на закат и обратно.

– Что это было?

– Не знаю, – ответил Донн. – Не моя стихия. Глубже корней – уже не моя. Но я скажу тебе, о чем ты не спросил, а спросить надо было.

– Говори.

– Они взяли не свое, – сказал тур.

И в лесу опять сделалось очень тихо.

– Есть Договор, – сказал Донн. – Старый. С людьми, приведшими своего бога сюда. Мы – здесь, они – там, и не трогать друг друга. Тысячу лет не трогали. Даже скучно стало. А теперь кто-то из старых их мальчишку из постели утащил. Человечьего.

– И что теперь будет?

– Теперь никто никому ничем не обязан, – ответил Донн, и золото на его рогах коротко полыхнуло. – Понимаешь? Ни мы им. Ни они нам. Тысячу лет все держалось на слове, а теперь у всех руки развязаны. Договор расторгнут.

Я вспомнил слова Мимира. Подслеповатый старик процитировал тогда: «… а буде кто из сторон возьмет не свое, тому другая сторона более не обязана ничем». И он еще сказал, что это, мол, богословская отвлеченность.

Это что же получается – объявление войны что ли?

– Значит, ты тоже можешь вмешаться? – спросил я почему-то.

– Я могу все, – сказал Донн. – Но я очень долго ничего не хотел и одряхлел.

Он опустил голову к самой моей груди, и в его громадном глазу я увидел отражение себя целиком, маленького, испуганного.

– Но ты меня призвал. Полным именем. Поэтому смотри, Ён.

Ён. Мое имя – Ён.

И вот тогда пришло видение. Не картинка, не рассказ, не воспоминание. Просто на один вдох мир вокруг стал другим: не бурый больной бор, а высокая трава по грудь, живая и золотая. Низко и прямо в глаза бьет солнце; и вокруг меня смутные фигуры – я не вижу лиц, я вижу движение, тени, знамена. Подо мной широкая теплая спина, и рога впереди светятся так ярко, что больно смотреть. И я знаю, что все, что мы делаем, – правильно.

А потом – то же поле, и трава уже не золотая, а серая, и солнце низко, и я стою спиной ко всем. Я ухожу. И сзади меня зовут. Я слышу, и не оборачиваюсь.

Я моргнул.

Лес. Зелено-золотистое пятно мха. Тяжелое дыхание.

Меня качнуло. Текеллина оказалась рядом раньше, чем я успел упасть, и молча взяла под локоть.

– Видел? – спросил Донн.

– Немного.

– Больше пока нельзя.

Он сказал это спокойно.

– Заклятие, сдерживающее тебя, больше пока не позволит. Да и твое человеческое воплощение может не выдержать.

– Донн...

– Иди к филину, – перебил тур. – В Совиный овраг, за три перевала на восход. Филин сторожит ночь, филин видит то, что между закатом и восходом. Он расскажет тебе о том, что там внизу.

Донн помолчал.

– Он тебя не любит. Готовься.

– А ты что будешь делать?

– А я пока полежу, – сказал Донн Златорогий. – Нужно обдумать все.

Он опустился на мох – тяжело, но уже не так, как раньше, – и подвернул под себя ноги.

– Вот что, – добавил он, устраиваясь поудобнее. – Когда станет совсем скверно – а я по всему вижу, что станет, – призови меня. Я приду, где бы ты ни был.

– Ты придешь?

Донн не ответил. Он прикрыл глаза.

– Омэль, – сказал он.

– Что? – отозвался Круадин.

– Приходи. Просто так. Вспомним старое доброе время.

– Приду, – сказал Круадин.

– Ты и в прошлый раз говорил.

– В прошлый раз я умер.

– Это отговорка, – сказал Донн. – Отговорки не принимаю.

– Воин, – позвал тур Одда.

– Да, златорогий? – почтительно ответил Одд.

– Твой путь начался. Пройди его с честью.

Одд поклонился.

Обратно ехали в темноте.

Одд молчал всю дорогу и один раз, когда мы остановились поить лошадей, сказал, ни к кому не обращаясь:

– Дед говорил, что бор раньше был золотой.

Текеллина ехала рядом со мной и тоже молчала, а потом вдруг спросила:

– Рейнир, как ты его назвал?

– Донн Златорогий.

– Но до этого ты говорил, что не помнишь его имени.

– Я и не помнил.

– И как получилось, что ты все же назвал его правильным именем? Вспомнил? Придумал?

– Не знаю, – буркнул я. – Я просто знал, как его зовут. Лина. Я не помнил его имени. Я его знал. Как знают, что рука – это рука, а не нога.

Глава 9

До Совиного оврага было три перевала на восход, и мы добирались туда целых четыре дня. Четыре дня – это много. Особенно если один из четверых путников упрямо молчит. Как ни странно, волшебный говорящий предмет Одда нисколько не удивил. Он снова дал слово, что ничего не расскажет Хильперику, и больше эту тему не затрагивал.

Круадин молчал с самого Собачьего бора. Не обиженно, не демонстративно – он просто перестал вмешиваться. Раньше он не мог пропустить ни одной глупости, сказанной в радиусе слышимости; теперь мы шли по камням, Текеллина спорила с Оддом о том, как правильно готовить рыбу, а мой браслет лежал на запястье холодным и тихим.

На третий вечер я не выдержал.

– Ты злишься?

– Нет, – сказал Круадин.

– Ты со мной не разговариваешь.

– Я думаю.

– О чем?

– О том, что будет послезавтра, – сказал он и опять замолчал.

Замечательно. Просто замечательно.

На четвертый день, к вечеру, мы поднялись на последний перевал, и внизу открылся овраг. Он был узкий, длинный и заросший так густо, что дна не было видно совсем. По дну бежала вода – я ее не видел, но слышал: ровный, негромкий звук, какой бывает у ручья, который течет по камням очень давно и уже проложил себе удобное русло.

Солнце садилось за спиной. Тени от нас легли вперед, вниз, длинные и тонкие.

– Ночевать тут не будем, – сказал Одд.

– Почему?

– Потому что он не выйдет днем. А если мы тут ляжем – он придет к нам сам, пока мы спим. – Одд поправил перевязь. – Лучше уж мы к нему.

Мы спустились в овраг, когда стемнело.

Когда мы в полутьме наконец увидели филина, тот не сидел на ветке.

Я почему-то был уверен, что он будет именно сидеть на ветке. У ворона была виселица, тур сам по себе был громадным, и я ждал, что и здесь будет что-то такое, на что можно смотреть снизу вверх.

Филин сидел на земле прямо посреди тропы, боком к нам, в трех шагах, и был ростом мне по грудь.

Немаленькая такая птичка.

Он был серо-бурым, с рябью, и напоминал древесную кору. Перья на груди лежали так плотно, что казались чешуей. Головы он к нам не поворачивал.

Мы остановились.

Он молчал.

Мы стояли, наверное, сотню ударов сердца – и он все молчал, и не двигался, и ручей внизу журчал, и больше не было ни звука вообще. Ни ветра, ни шороха листьев, ни стрекотания сверчков. Даже наши лошади наверху, на краю оврага, перестали переступать.

Потом он повернул голову.

Не тело – только голову, и повернул ее дальше, чем может повернуть шея у чего бы то ни было живого, так что филин смотрел на нас, а грудь по-прежнему смотрела в сторону.

Глаза у него были желтые и совершенно круглые, и в них не было зрачков – то есть были, но такие мелкие, что казалось, будто их нет.

– Пришел, – ухнул филин.

Голос был тихий, ровный, без всякого выражения. Так говорит человек, читающий вслух список.

– Пришел, – согласился я.

– Уже три дня знаю, что придешь. Слышал, как идете. Вы шумные. – Он моргнул, медленно, одним веком снизу вверх. – Женщина боится. Воин боится, хоть и не показывает. Ты не боишься. Зря.

– Мне сказали...

– Тур сказал. Знаю. Тур со мной не разговаривает четыреста лет, но весточки ко мне посылает. – Еще одно медленное моргание. – Спрашивай.

Так. Без торга? Без цены? Не верю.

– А что вы хотите за ответ?

– Ничего, – сказал филин. – Я сначала спрошу. Потом ты.

– О чем?

– А есть разница? – поинтересовался филин.

И вот тут я понял, что влип.

– Не отвечай ему, – выпалил Круадин вслух своим голосом, впервые за четыре дня. – Рей. Молчи. Ты имеешь право не отвечать на его вопросы.

– Имеет, – согласился филин, не поворачиваясь к нему. – Но не станет. Он не любит молчать, когда его спрашивают. Он тщеславный.

Обидно. И, к сожалению, точно.

– Первое, – сказал филин. – Кто твой отец?

– Не знаю.

Пауза.

– Ложь? – сказал филин с легким интересом. – Нет. Не ложь. Ты и правда не знаешь, то есть не помнишь. – Он моргнул. – Забавно. Тебя лишили даже этого.

– Он не знает, потому что ему стерли память, – сказал Круадин – Спрашивать бесполезно. Давай сразу к делу, старый.

Филин повернулся ко мне всем корпусом.

– Я слышу знакомый голос, – сказал филин ровно. – Я сторожу то, что «между». Между словом и тем, кто его сказал, – тоже между. Омэль, не лезь не в свое дело. Мне нужны его ответы, а не твои.

Круадин замолчал.

– Второе, – сказал филин, снова поворачивая голову ко мне. – Ты знаешь, что ты не человек?

– Знаю.

– Кто ты?

Я открыл рот и обнаружил, что не знаю, как это сказать вслух. При Текеллине я про это никогда не говорил, а при Одде и подавно.

– Он Делатель, – сказал Круадин устало. – Он создает миры. Доволен?

– Пусть сам скажет.

– Я делаю миры, – сказал я.

Одд за моей спиной шумно вдохнул.

– Ты сам не веришь в свои слова. Но ты и в правду делал. Теперь ты вор. Что ты крадешь?

– Все, что плохо лежит.

– Хорошо, – сказал филин, и я, хоть убей, не понял, о чем он.

– Третье, – сказал филин. – Ты солнечный?

– Что?

– Солнечный, – повторил он терпеливо, как повторяют слабоумному. – Свет. Верх. Тепло. Ты оттуда?

Я вспомнил золотую траву по грудь и рога, на которые больно смотреть.

– Наверное, – сказал я.

– Не «наверное». Ты солнечный, но наполовину. Я это вижу, у меня для этого глаза. – Он моргнул. – Тебя тошнит по ночам, но ты не знаешь, отчего.

– От чего же это?

– От второй половины тебя самого, – сказал филин и надолго смолк.

Ручей внизу журчал. Где-то очень далеко, за перевалом, крикнула какая-то птица и осеклась.

– Не надо, – сказал Круадин.

– Четвертое, – сказал филин. – Кто твоя мать?

– Он не знает! – сказал Круадин громко. – Он не знает, ты слышал, он не помнит своего отца, откуда ему знать мать?

– Отца он не помнит, – согласился филин. – Но мать он знает.

– Он не помнит.

– Вспомнит, – сказал филин. – Другое же вспомнил.

Я стоял на тропе в темном овраге и слушал, как Круадин вступается за меня перед птицей. И слышал, что он проигрывает.

– Зачем тебе это? – спросил я филина.

Он повернул голову набок, так что круглый глаз оказался внизу.

– Хочешь знать, что под землей? – сказал он. – Ты пришел спросить, куда унесли мальчишку. Так знай: под землей – вода. Под камнем, под корнем, подо льдом – вода. Кто хочет спуститься вниз, следует через воду. Ты это понимаешь?

– Понимаю, наверное.

– Не понимаешь, – сказал филин. – Вода – это не просто вода. У воды есть хозяйка. И у нее есть имя, и это имя ты знаешь, потому что это имя твоей матери.

Текеллина у меня за спиной охнула: «Что?»

– Ты наполовину оттуда, – сказал филин, и голос у него оставался все таким же спокойным, ничуть не злым, и от этого по телу побежали мурашки. – Наполовину солнце и наполовину темная вода. Так бывает. Это не грех, это происхождение. Просто с тобой были вежливы и не обсуждали твою двойственность. Тур был вежлив. Ворон был вежлив, хотя ты ему и не нравился. А я не буду.