Дмитрий Мардаровский Рейнир. Принц холода

Она подошла к барьеру, оглядела меня с ног до головы, вздохнула и сказала:

– Ну хоть не старый.

– Госпожа Морвенна...

– И худой, – продолжала она, обращаясь, видимо, к самой себе, обходя меня по кругу. – Худой – это плохо. Худые едят мало, а если мужчина мало ест, он делается сварливый. Балдред вон ест как боров, и от него слова дурного не услышишь. Правда, Балдред?

– Правда, моя госпожа, – уныло подтвердил Балдред.

– Госпожа Морвенна, – начал я, – я не собирался...

– Никто не собирался, – отрезала она. – Это обычай. Обычаю не интересно, собирались вы или нет.

Она поправила крендель над ухом.

– Я, между прочим, тоже не собиралась. Я вообще думала, что Балдред всех поубивает, как всегда, и мы к Новому году вернемся домой и свадьбу сыграем. А теперь вот.

– Может, вы так с Балдредом и поступите? Не в смысле «поубиваете всех», а вернетесь домой и поженитесь.

Оба посмотрели на меня, как на слабоумного.

– Как? – сказала Морвенна.

– Ногами. Ну или в экипаже. Я, честно говоря, не знаю, где находится ваш дом.

– Господин чужеземец, – сказала Морвенна с расстановкой, – если я сейчас уйду с Балдредом, то к вечеру все будут говорить, что дама из Грибанта не соблюдает обычаев. К зиме эта весть дойдет до дома и весь наш род будет опозорен. Вы этого хотите?

– Нет.

– И я нет. – Она деловито оглядела моего коня. – Так что придется вам быть моим рыцарем, пока вас не выбьют из седла. Вы уж постарайтесь поскорее.

– Я постараюсь.

– Вот и славно, – сказала Морвенна и повернулась к Балдреду: – А ты чего стоишь? Иди неси мою скамеечку, или ты хочешь, чтобы я простояла весь день и у меня устали ножки?

Балдред пошел нести скамеечку.

Так у меня появились дама и великан.

Дальше было хуже.

Я честно старался. Клянусь чем угодно – я старался проиграть.

Вторым мне выпал сир Кадогон, тощий и злой, и я честно намеревался словить его копье щитом, но Круадин за полвздоха до сшибки сказал: «Он клонится влево, у него старая рана в бедре», – и я, вместо того чтобы подставиться, ушел влево сам. Кадогон промахнулся и въехал в барьер.

Третьим был какой-то рыцарь из вольных городов, чье имя я не расслышал. Он был пьян со вчерашнего дня. Это было видно даже издалека: он держал повод слишком крепко и слишком высоко, как держат, когда кружится голова. Он вылетел сам, еще до столкновения.

Четвертым был крепкий немолодой человек с двумя рыбами на щите – тот самый, про которого спрашивала графиня Дорнская. Он оказался хорош. По-настоящему хорош. Он попал в меня так, что я вылетел бы непременно, если бы Круадин в последний миг не сделался легким, как соломинка, и я не завалился назад вместе с ударом, будто нарочно, – удержался на крупе и сполз обратно в седло, и все решили, что это такой заморский прием.

Его копье сломалось о мой щит. Мое осталось целым. По правилам это давало очко мне.

– Двойные рыбы, – задумчиво сказал Круадин, когда мы отъезжали. – Я думаю, это значит, что у него две жены. Ну, или жена и любовница. Тако