Дмитрий Мардаровский Рейнир. Принц холода

– Мы, вообще-то, ведем следствие.

– Разумеется! И оно, я уверен, продвигается наилучшим образом! – Хильперик поклонился. – А теперь позвольте: ее величество ожидает вас нынче на пиру в честь открытия турнира. Всенепременно. Обоих.

«Непременно» и «обоих». Ну-ну.

Пир проходил в большом зале и был похож на все остальное здесь: взгляды холодные, речи длинные, люди источают достоинство.

Знать Меровии и гости стояли вдоль стен. Играли рожки. Хильперик, встав у трона, зачитывал прибывших – по родам, по владениям, по заслугам предков, – и делал это так, что даже я, ничего не понимая в меровийских родах, чувствовал: вот это важный человек, а вот этого позвали, чтоб не обидеть.

Игрэйна вся в черном сидела в своем кресле рядом с пустым троном, прямая и прекрасная как изваяние.

Когда очередь дошла до нас, Хильперик выпрямился особенным образом и объявил на весь зал:

– Госпожа Текеллина, законница Анатейского Союза, дознаватель, прибывшая по просьбе короны! И господин Рейнир, консультант городской стражи Асагены!

Зал вежливо загудел. На нас посмотрели с тем сдержанным любопытством, с каким смотрят на привезенное издалека диковинное животное.

– Подойдите, – сказала королева.

Мы подошли.

– Я благодарна вам, – сказала Игрэйна, и голос ее разнесся по всему залу.

Она умела говорить негромко, но так, чтобы слышали все. Потом я уже сообразил, что это отдельное умение и его вырабатывают годами.

– Вы проделали долгий путь и трудитесь усердно, – продолжила королева. – Меровия этого не забудет.

Текеллина поклонилась.

– И потому, – добавила королева, – я хочу оказать нашим гостям честь. Господин Рейнир.

Так. Ну что еще?

– Ваше величество.

– Мне сказали, что вы человек редких дарований.

– Мне тоже об этом говорили, ваше величество. Обыкновенно перед тем, как о чем-нибудь попросить.

По залу прошел смешок. Игрэйна не улыбнулась, взгляд сделался колючим.

– Значит, вы понимаете, к чему я веду, – сказала она. – Через четыре дня открывается турнир. Первый турнир с тех пор, как умер мой муж. На него съехалась половина хладной стороны, и я хочу, чтобы в списках стояло имя гостя из Анатеи. Ваше имя.

В зале воцарилась зловещая тишина.

Вот оно. Ловко. При восьмидесяти четырех шатрах и всей знати.

– Ваше величество, я не рыцарь.

– В Меровии на турнир допускают всякого свободного человека, носящего оружие, – сказала Игрэйна. – Обычай старый. Мы им редко пользуемся, но он есть.

– Я не умею биться на копьях.

– Тем интереснее.

– Я, скорее всего, опозорюсь.

– Ну что вы, не прибедняйтесь, – сказала королева. – Анатея, как я слышала, богата талантами.

Смех пошел по залу уже открыто – добродушный, но все равно смех, и я почувствовал, как у меня краснеют уши.

Она загоняла меня в ловушку, как загоняют глупого зверя. Игрэйна действовала изящно, вежливо и на глазах у всех. Отказаться означало бы оскорбить корону перед всей хладной стороной. Тут и нашему расследованию пришел бы конец. Согласиться – вылететь из седла и, если повезет, отделаться сломанной рукой.

И самое противное – я даже не могу понять, зачем ей это.

Я посмотрел на нее, а она на меня. Игрэйна смотрела, как в тот раз, на первом приеме: спокойно, чуть устало, без всякого торжества. Так смотрят на человека, которому делают что-то неприятное, но не по своему желанию.

– Прошу вас, господин Рейнир, – сказала Игрэйна.

Тихо. Так, что услышал, кажется, только я.

Она сказала «прошу»?

– Я согласен.

Ну, а что мне оставалось делать?

Зал одобрительно зашумел, кто-то даже пару раз хлопнул в ладоши. Хильперик просиял так, что чуть не взлетел, и, кажется, только двое в этом зале не были довольны: Текеллина, которая стояла так, будто кол проглотила, и я.

– Ты с ума сошел, – шипела Текеллина, когда мы после пира шли по галерее.

Она шла быстро, я догонял.

– Меня загнали в угол.

– Тебя не загнали! Ты мог сказать, что у тебя еще не зажил живот, что у тебя обожжена шея, что ты, в конце концов, не имеешь права участвовать в подобных мероприятиях, находясь при исполнении!

– Лина.

– Ты понимаешь, как это выглядит?! Идет официальное расследование. Мы тут по работе. А консультант анатейской стражи будет скакать с копьем и ловить цветочки от знатных дам!

– Лина, – вмешался Круадин. – А я вот считаю, что это реальный шанс для тебя собрать больше официальных сведений. Пока все будут отвлечены на Рея и его… м-м-м… успехи, ты побеседуешь с гостями из соседних государств и городов. А вдруг тут и вправду замешана политика, а не вот это вот все?

Она остановилась так резко, что я чуть в нее не врезался.

– Ладно, – сказала она через мгновение. – Это было несправедливо.

– Совсем чуть-чуть, – промямлил я.

– Я устала. – Она потерла глаза. – Я очень устала. Нам надо придумать, как вытащить мальчишку непонятно откуда. И по всему у меня выходит, что мы не можем сделать ровным счетом ничего, потому что ничего толком не знаем. И тут этот идиотский турнир.

– Лина, послушай. – Я огляделся: галерея была пуста. – Она попросила.

– Что?

– Королева сказала «прошу вас». Тихо, в конце разговора. Женщина, которая устроила весь этот спектакль, чтобы я не смог отказаться, – в конце попросила. И у нее в голосе было что-то такое, будто ее заставили просить меня. Она все равно добилась бы моего участия.

Текеллина медленно опустила руки.

– Ей что-то нужно от тебя на этом турнире, – сказала она.

– Да, – согласился я.

– И это не потеха, – добавила Текеллина.

– А по-моему, потеха, – встрял в разговор Круадин.

– Круадин! – возмутился я.

– И ты полезешь? – уточнила Текеллина, не обращая внимания на ремарку Круадина.

– Полезу, – откликнулся я со вздохом. – Нам надо знать, что она задумала. И есть ли кто-то, кто заставляет ее поступать так, как она поступает. Подобного случая больше не предоставится.

Текеллина долго молчала.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Но если ты сломаешь себе шею, я тебя не прощу. Мне придется везти в Асагену отчет, в котором я напишу, что консультант погиб развлекаясь. Меня после такого не то что отстранят – надо мной смеяться будут.

– Вот теперь я понимаю масштаб катастрофы.

– Именно, – сказала Текеллина. – Приоритеты у меня расставлены.

После того, как меня заставили участвовать в турнире, Круадин будто ожил.

– Копье, – сказал он, после того, как я поднялся к себе и сел на кровать, чтобы обдумать, во что ввязался.

– Что?

– Тебе нужно копье, – сказал Круадин.

Голос у него был... не то чтобы как прежде, но живее впервые с Совиного оврага.

– Турнирное. Ясеневое, с граненым древком, локтей одиннадцать длиной.

– И где я его возьму?

– Ты на меня-то посмотри, – сказал Круадин.

Я посмотрел на браслет и охнул.

– Ну конечно! Я и забыл. Во время схватки с Мачехой ты же как раз и был копьем!

– Во-первых, дружище, я был копьем и до этого, – сказал он, и в голосе у него прорезалось что-то от прежнего Круадина, наглое и самодовольное. – Я был копьем в таких руках, что тебе и не снилось. Я, между прочим, однажды...

– Круадин.

– Ладно. Не буду. – Он помолчал. – Но ты понимаешь, что это значит?

– Что у меня будет копье?

– У тебя будет кое-что получше, у тебя буду я, – сказал Круадин. – Одиннадцать локтей сверхспособностей. Копье, которое само знает, куда бить. Рей, ты хоть представляешь, что мы с тобой можем устроить на этом ристалище?

И вот тут я понял, что он опять со мной.

Хаосу, чтобы ожить, нужен не мир. Ему нужен беспорядок.

– Одно условие, – сказал я. – Мы жульничаем так, чтобы было не придраться.

Пауза.

– Прости, что?

– Мы не подрезаем подпруги. Не пугаем лошадей. Не бьем в затылок.

– Я оскорблен, – заявил Круадин. – Я глубоко оскорблен. Я, по-твоему, кто?

– Ты Хаос.

– Я Хаос, но не свинья, – сказал он с достоинством. – Есть разница. Свинья мухлюет, потому что не умеет иначе. А я не мухлюю, потому что и без того лучше всех.

– Прекрасно.

– Но границу мы обсудим отдельно, – быстро добавил он. – Потому что «жульничать» – понятие широкое, и я хочу заранее знать, считается ли жульничеством, если я слегка изогнусь при ударе.

– Если честно – да.

– А если я изогнусь не при ударе, а до?

– Круадин.

– Я просто уточняю границы дозволенного! – сказал Круадин. – Это, между прочим, признак добросовестности.

Наш диалог прервал стук в дверь. За порогом стоял Одд.

– Здравствуйте, Одд! Вы тоже пришли отговорить меня от участия в турнире?

Он сурово посмотрел на меня, а потом сказал коротко, в своей манере:

– Завтра на рассвете. За конюшнями.

Затем развернулся и ушел.

Когда я пришел за конюшни на расвете, то обнаружил там утоптанный двор, столб с крестовиной, соломенное чучело на веревке и старого мерина по кличке Ливень, про которого Одд сказал: «Он тебя вытерпит».

Терпел Ливень действительно стойко. Первые полдня я, по совести говоря, учился не столько бить копьем, сколько правильно сидеть.

– Ноги, – говорил Одд.

– Что ноги?

– В стремена. Не правь коленями. Ты сидишь как баба на телеге. Упрись в стремена и привстань. Не полностью вставай. Наполовину.

– Как это – наполовину встать?

– Вот так, – говорил Одд и показывал.

И у него получалось. И это было отвратительно.

К полудню я научился держаться на лошади, идущей рысью. К вечеру – не ронять копье. Копье, надо сказать, было настоящее, тупое, турнирное, тяжелое как бревно, и это было мучение.

– А почему нельзя сразу с моим копьем? – спросил я, когда в третий раз опустил острие в песок.

– Потому что Круадин будет тебе помогать, – сказал Одд, знавший, что мой друг будет участвовать в состязании вместе со мной. – А пока он не помогает, тебе нужно понять, чего ты сам стоишь.

Он поднял копье и сунул мне обратно.

– Иначе ты решишь, что что-то умеешь. Хотя это не так.

А он умнее, чем прикидывается. Впрочем, я это давно понял.

На второй день дело пошло легче.

– Слушай, – сказал Одд, останавливая Ливня за узду. – Ты за четыре дня биться не научишься. Это не обсуждается. Ты не научишься и за четыре года.

– Спасибо.

– Поэтому запомни три вещи.

– Слушаю.

Он загнул один палец.

– Первое. Ты не должен победить. Ты должен не умереть. Это разное. Умирают, когда лезут на рожон.

Второй палец.

– Копье держи не в кулаке, а под мышкой прижми и работай локтем. Кулак сжимай, чтобы оно не улетело. Сожмешь копье во время удара, и оно толкнет тебя всем весом латника, ты вылетишь из седла. Не сожмешь – вырвет руку.

– И что же мне тогда делать, если и так, и так плохо?

– Ослабить в последний миг, – сказал Одд. – За полвздоха. Тогда копье отдаст твой вес, но ты не примешь на себя чужой.

Третий палец.

– Не смотри на копье противника. Будешь смотреть на копье – оно тебя и найдет. Смотри в то место, куда хочешь попасть, и все.

– И все?

– И все, – сказал Одд. – Остальное – как повезет.

Я поразмыслил.

– Одд, а вы бились на турнирах?

– Бился.

– И как?

Он посмотрел куда-то в сторону моря.

– Дважды был на турнирах, – сказал он. – Первый раз вылетел на первом же съезде. Второй раз дошел до третьего круга, и мне сломали ключицу.

– Звучит ободряюще.

– Зато оба раза жив остался, – сказал Одд. – А вот двоим из десятка, что тогда были на турнире, не так повезло.

К третьему дню у меня болело все, включая уши. Я падал восемь раз. Один раз – вместе с Ливнем, что было унизительно для нас обоих. Рана на ободранном животе открылась. Текеллина заново перевязала меня и сказала при этом столько всего, что можно было бы издать сборник ее афоризмов.

А еще к третьему дню меня начали узнавать.

– Так это вы! – сказал мне румяный молодой человек в зеленом, поймав меня у коновязи. – Тот самый! Анатеец!

– По всей видимости, тот самый.

– А правду говорят, что вы не можете солгать?

– К сожалению, правда.

– Неужели совсем не можете?

– Совсем.

Румяный молодой человек развернулся к приятелям и заорал:

– ОН НЕ МОЖЕТ СОЛГАТЬ! Я ВЫИГРАЛ!

Так. Отлично... Они спорят на деньги, а я с этого ничего не получаю.

Слух обо мне пошел гулять по шатровому городу и обрастать подробностями. К вечеру мне сообщили, что я анатейский святой; что я проклят колдуньей; что я не могу солгать, потому что у меня в горле сидит золотая рыбка; и что я обязан отвечать правду на любой вопрос, – и вот это последнее было хуже всего, потому что посыпались вопросы.

Спрашивали, сколько мне лет. Спрашивали, женат ли я. Спрашивали, правда ли, что анатейцы едят улиток (правда). Спрашивали, кто победит на турнире (не знаю). Один почтенный рыцарь, отведя меня в сторону, шепотом спросил, не кажется ли мне, что его молодая жена слишком часто смотрит на его же оруженосца.

– Я вашей жены в глаза не видел, – сказал я.

– Но вы же не можете солгать!

– Не могу. Поэтому и говорю: не видел.

Он ушел страшно разочарованный.

– Знаешь, – сказал Круадин, – я вот подумал: тебе бы палатку поставить. И брать по монете за вопрос. За две осьмицы озолотимся.

– Хорошая попытка, но нет.

– За полмонеты?

– Я-то не против, но Текеллина мне голову оторвет, а не тебе.

– Ты губишь предприятие на корню, – вздохнул Круадин.

Вечером накануне открытия Хильперик с длинным свитком в руках отыскал меня во дворе.

– Жеребьевка! – объявил он. – Господин Рейнир, ваш первый противник – сир Балдред из Гриманта.

– И как он, по-вашему?

– Сир Балдред, – сказал Хильперик с явным удовольствием, – прославлен тем, что в позапрошлом году на турнире в Лисуре выбил из седла четырнадцать человек подряд, а на пятнадцатом сломал бедро противнику и извинился. Очень воспитанный человек.

Замечательно. Хуже не придумаешь.

– Спасибо, Хильперик. Знаете, чем порадовать.

– Всегда рад! – Он свернул свиток и вдруг помялся. – Господин Рейнир...

– Да?

– Я хотел спросить у вас как у человека, говорящего только правду. – Он поправил перо на шляпе. – Мне кажется, что я вам не очень нравлюсь. Я знаю, что меня считают человеком пустым. А как вы думаете?

Я промолчал, что, как известно, у меня равносильно признанию.

– Понимаю, – сказал Хильперик без обиды. – Я не воин и не философ. Я просто герольд. Такая должность.

Он посмотрел на шатровый город, на костры, на флажки.

– Но вот это все – восемьдесят четыре шатра, знамена, гербы, порядок выездов, кто за кем и почему, – это моя стихия. Здесь без меня все развалится за полдня.

И этот про стихию. Прямо как ворон, тур, филин и кречет.

– Охотно верю.

– И вот что я вам скажу. – Он придвинулся. – В Мервельде живут нормальные люди с гербами, с обычаями, с законом, с турниром. А вот за перевалами живут не люди.

– В смысле?

– В прямом, – сказал Хильперик. – Там живут те, кто был раньше, и те, кто жил с ними рядом. Например, мой дед был родом из-за перевалов, и он до самой смерти не входил в дом, не поклонившись порогу. Представляете, мы, здешние, над этим смеемся.

Он помолчал.

– Мы смеемся, а сами на всякий случай тоже кланяемся.

– Хильперик, вы к чему это?

– К тому, что вы ездили за перевалы, – сказал герольд беспечно. – Три раза. И я, как вы понимаете, обязан был доложить об этом ее величеству.

Я замер.

– И доложили?

– Разумеется, – гордо сказал Хильперик. – Я герольд ее величества. Я доложил, что вы осматривали окрестности.

Он аккуратно улыбнулся.

– Обстоятельно осматривали. Трижды.

И герольд ушел, помахивая свитком и что-то насвистывая.

Он все это время знал и покрывал нас перед королевой. И только что дал понять, что знает и что покрывал.

– Почему он так поступил? – пробормотал я смущенно.

– Затем, что он не дурак, – ответил Круадин. – Такие люди всегда держат вторую дверь открытой.

– То есть он на нашей стороне?

– Нет, – сказал Круадин. – Он на своей. Просто на всякий случай стелет соломку.

Ночью я практически не спал. За окном шумел шатровый город: пели, спорили, стучали молоты, кто-то смеялся, где-то далеко играли на дудке одну и ту же фразу, все время сбиваясь на одном и том же месте.

– Круадин.

– М?

– Ты сказал, она придет на турнир.

– Придет.

– Откуда ты это знаешь?

Он долго молчал.

– Потому что там будет то, что она любит, – сказал он наконец. – Вино в чашах, кровь на песке, крики и много молодых мужчин, которые собираются доказать, что они лучше других. Она это любит, Рей.

– И что мне делать, когда она придет?

– Не знаю, – сказал Круадин. – Правда не знаю. Зря ты ее призвал.

Я закрыл глаза.

За окном по-прежнему сбивались на одном и том же месте, снова и снова, и все никак не могли доиграть мелодию до конца.