Полная версия:
Дмитрий Мардаровский Рейнир. Принц холода
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Одд. Все. Больше ничего.
– Господин Одд состоит при страже, – пояснил Хильперик тоном, каким извиняются за собаку, которая лезет к гостям. – Ее величество полагает, что в дороге может потребоваться человек с... практическими навыками.
– Ее величество полагает, что Хилого одного отпускать нельзя, – сказал Одд. – Потеряется.
– Хильперик, – процедил герольд ледяным тоном.
– Что?
– Меня зовут Хильперик.
– Ага, – сказал Одд и пошел на сходни.
Текеллина посмотрела на меня. Я посмотрел на Текеллину.
– Три дня в море, – сказал я тихо.
– Четыре, – сказала она.
– Обожаю их, – сообщил Круадин с моего запястья. – Обоих. Немедленно. Всем сердцем.
Хильперик оглянулся, ища говорившего. Строго посмотрел на меня, поправил перчатку и решил не подавать виду.
Море оказалось скучным.
Я думал, будет иначе. Я думал, будут волны величиною с дом, брызги, свист в снастях и я, героически стоящий на носу. Вместо этого была серая вода, серое небо, ровное покачивание и абсолютная скука. К середине первого дня я обошел когг сорок четыре раза, изучил все узлы, которые умел развязывать, и один, которого раньше не видел, поговорил с боцманом о ценах на пеньку и понял, что если не займусь чем-нибудь, то немедленно сойду с ума.
К моему счастью, на борту было двое мерованов, которые терпеть не могли друг друга.
Хильперик держался на корме, где устроил себе нечто вроде походной канцелярии: доска на коленях, чернильница в гнезде, стопка бумаги, прижатая камешком. Он что-то писал. Много.
Одд сидел у мачты и точил нож.
Я начал с Одда, потому что с ним было проще: он не хотел говорить, а значит, не готовился к разговору.
– Скучно, – сказал я, садясь рядом.
Одд не ответил.
– В Асагене сейчас тепло, – сказал я. – Виноград собирают.
Одд не ответил.
– А вы правда думаете, что принца унесли через окно?
– Не думаю.
– А что думаете?
– Ничего.
Прекрасно. Человек, который на четыре вопроса выдал в ответ полтора слова.
Я замолчал и сидел рядом, пока не заскучал уже он. На это ушло минут двадцать. Люди не выносят, когда рядом молча сидят и ничего не хотят.
– Ты южанин, – сказал наконец Одд. – Что ты умеешь?
– Замки, – честно сказал я. – Кошельки. Немного людей.
Он посмотрел на меня искоса. Впервые.
– Честно, – сказал он.
– Иначе не умею.
Одд вновь принялся за свой нож, и тут, разумеется, вмешался Круадин. Он заговорил голосом, похожим на мой, но одновременно сладким, как патока, в котором я мгновенно распознал начало катастрофы:
– А герольд ваш, между прочим, сказал, что стража в ту ночь была пьяна.
Круадин!
Одд медленно отложил нож и поднял на меня такой тяжелый взгляд, что им можно было забивать сваи.
– Врет.
– Возможно, – легко согласился я.
Одд встал. Постоял. Сел обратно. Это заняло у него секунды три, и за эти три секунды у него на лице сменилось много эмоций, а закончилось все выражением сильно уставшего человека.
– На посту в ту ночь стояли трое, – сказал он ровно. – И ни один из них не был пьян. И ни один из них не был из дворцовой стражи.
Вот оно что.
– А из какой? – спросил я.
– Из личной охраны королевы.
Я не стал переспрашивать. Иногда самое полезное, что можно сделать с человеком, который только что проговорился, – это дать ему договорить.
– Так бывает, – сказал Одд, глядя в море. – Королева тревожилась за сына. Ставила своих. В этом ничего такого нет.
– Конечно, нет, – сказал я.
– Ничего такого, – повторил он с нажимом.
– Вы их знали?
Одд повернул голову. Медленно.
– Дверь была заперта изнутри, – сказал он. – Покои принца. Засов задвинут изнутри. Про это никому, южанин. Я тебе этого не говорил.
– М-м-м, – неопределенно промычал я в ответ.
Одд забрал нож и ушел на нос.
С Хильпериком пришлось иначе.
Герольд врал так, как дышат: непрерывно, ровно и без усилий, и при этом почти никогда не произносил откровенной лжи. Я слушал его полчаса и с профессиональной завистью не поймал ни одного прямого утверждения, которое можно было бы опровергнуть. Все было «полагают», «до некоторой степени известно, что», «его величество, покойный ныне, изволил высказывать мнение», «а вот в народе говорят».
Он хорош! Аж тошнит.
– Господин Хильперик, – сказал я, когда он в третий раз рассказал, как безутешна была королева, – вы это уже говорили.
– Разумеется, – не смутился он. – Тема скорбная и заслуживает повторения.
– Вы говорили это трижды. Одними и теми же словами. «Ее величество была безутешна, и двор разделил ее скорбь».
Перо на шляпе качнулось.
– Я... излагаю точно.
– Вы излагаете заученно, – сказал я.
Это была правда, и от этого она прозвучала особенно грубо.
– Человек, который вспоминает, каждый раз говорит по-разному. Человек, который повторяет выученное наизусть, говорит одинаково. Вы это выучили. И скорее всего, не сами придумали.
Хильперик медленно и очень аккуратно поправил перо на шляпе. Лицо у него осталось приятным.
– Господин Рейнир, – сказал он мягко, – нас предупреждали, что вы не умеете лгать. Но меня не предупреждали, что вы вдобавок еще и грубиян.
– Одно проистекает из другого, – вздохнул я. – К сожалению.
– И что же, по-вашему, я должен был сказать?
– Не знаю. Я там не был. Скажите, как было.
Он молчал долго. Ветер трепал бумагу под камешком. Где-то на носу Одд что-то сказал боцману и хлопнул по плечу. Оба рассмеялись.
– Ее величество, – произнес наконец Хильперик очень тихо, – не удивилась.
Так. Все чудеснее и чудеснее.
– В смысле?
– В прямом. Я был в галерее, когда ей доложили. Утром. Она стояла у окна, ей сказали, что принца нет в покоях, что стража ничего не видела, что дверь заперта изнутри. – Хильперик поправил перчатку. – И она сказала: «Ищите». Одно слово. И осталась стоять там же у окна. Понимаете? Когда матери сообщают такое, она садится. Или кричит. Или падает. Ее величество сказала «ищите» и осталась стоять.
Море шумело. Чайки орали.
– Впрочем, – сказал Хильперик своим обычным голосом, легким и звучным, – ее величество – королева, а королевам не пристало терять лицо при слугах. Я ничего такого не имел в виду. И, разумеется, я вам этого не говорил.
– М-м-м, – неопределенно промычал я в ответ.
Вечером в тесной каюте Текеллина разложила бумаги, выслушала меня и пришла в бешенство.
– То есть Круадин наврал стражнику про герольда, а стражник в ответ выложил про личную охрану?
– Все так.
– А герольда ты обвинил в том, что он заучил речь?
– Он ее и вправду заучил.
– Рейнир. – Она отложила перо. – Я составила официальный протокол. Официальный, понимаешь? Я задала обоим одиннадцать вопросов, по форме, под запись, и получила одиннадцать ответов. И ни один из них не стоит той бумаги, на которой записан. А ты за полдня, без протокола, без свидетелей, обманом...
– Я никого не обманывал, – возразил я. – Я просто спрашивал.
– Ты позволил Круадину обмануть…
– Позволил, – согласился я. – Это разные вещи, но, боюсь, тебя это не утешит.
– Не утешит! – она хлопнула ладонью по столу. – Потому что это ничего не стоит, понимаешь? Ничего! Ни один суд не примет. «Герольд сказал, что королева не удивилась, но потом сказал, что не говорил». Что мне с этим делать?
– Пока ничего. Просто знать.
– Я не «просто знаю». Я веду дело. Если его высочеству Америдиону об этом доложат, он отстранит меня от любых дел, серьезнее чем кража репы на городском рынке.
Она была права. Но и я был прав.
– Лина, – сказал я. – Дверь была заперта изнутри. Стража в ту ночь была не дворцовая, а ее. Она не удивилась. Возможно, всему этому есть скучное объяснение, и мы приплывем и его услышим. Но если объяснения нет – то тебе через четыре дня придется вести дело против той, кто это дело тебе поручила. И лучше бы ты подумала об этом сегодня, а не когда она будет сидеть напротив.
Текеллина не ответила.
– Ложись спать, – сказала она наконец.
Я поплелся в свою каюту.
Ох уж мне эта Текеллина! Собираешь для нее ценные сведения, а она еще и недовольна.
Проснулся я оттого, что мне было холодно.
Я стоял на палубе.
Ночь была безлунная, черная. Ветер стих, и «Ворон» шел медленно. Палуба была мокрая от росы, и ноги у меня сильно замерзли, потому что я был босиком.
Что произошло?
Я не помнил, как вышел из каюты. Я стоял у самого борта, вцепившись обеими руками в планширь, и смотрел вниз.
Внизу была вода. Черная, гладкая, без единого блика.
Как такое могло случиться? Я никогда не ходил во сне. Я вор, я сплю чутко, я просыпаюсь от того, что этажом ниже кто-то звякнул ключами.
Осознав происшедшее, я удивился, но не испугался. Наоборот, мне было до странного хорошо. Так хорошо, как бывает, когда после долгой дороги входишь в уютный дом и кто-то, не оборачиваясь от очага, говорит: наконец-то, я уж заждалась, садись за стол.
Я снова посмотрел на воду. В том, как она двигалась – медленно, ровно, издавая тихий плеск, – было что-то до боли знакомое, вроде колыбельной, которую слышал так давно, что помнишь не мотив, а только то, что тебе от нее было спокойно.
Я наклонился еще ниже.
Кто-то схватил меня за шиворот и дернул назад.
Я сел на палубу, больно ударившись пятой точкой. Над мной стоял Одд – в одном исподнем, босой, с ножом в руке, и вид у него был такой, будто он собирается кого-то зарезать и еще не решил кого.
– Ты, – сказал он.
– Я, – согласился я, потому что это была правда.
Он присел рядом на корточки. Посмотрел на воду. Потом на меня.
– Не помнишь, как сюда попал? – спросил он.
Что?
– Не помню, – признался я.
– Ты не пил. Запаха нет.
Я сидел на мокрой палубе и молчал.
– У нас говорят, – сказал Одд, глядя в темноту, – кто по ночам сам идет к воде, того зовут. Я видел раз. У нас в Скельдвике. Мужик хороший, семейный, ни с того ни с сего – три ночи подряд к морю ходил. На четвертую не вернулся.
Он помолчал.
– Не ходи один. Слышишь?
– А кто зовет-то? – испуганно спросил я.
Одд встал.
– Не знаю. И знать не хочу. И тебе не советую.
Он убрал нож.
– Герольду не скажу.
Он ушел вниз, шлепая босыми ногами по палубе.
Я вернулся в каюту.
– Круадин, – сказал я наконец.
Молчание.
– Круадин, я знаю, что ты не спишь. Ты вообще не спишь.
– Не сплю, – отозвался меч. Голос был тихий и совершенно не веселый.
– Что это было?
Долгая пауза.
– Пообещай мне, – сказал Круадин, – что не будешь выходить ночью на палубу один.
– Ты не ответил на мой вопрос.
– Я знаю.
– Круадин!
– Пообещай.
И вот тут я испугался. Не воды, не того, что чуть не свалился за борт, не даже того, что не помню, как встал. А того, что мой болтливый, невыносимый, не затыкающийся ни на минуту друг – впервые за все время нашего знакомства о чем-то меня попросил таким тоном.
– Обещаю, – сказал я, – что не буду ходить на палубу по своей воле.
Больше он в ту ночь не сказал ничего.
Глава 5
Мервельд оказался городом, построенным людьми, которые, по всей вероятности, не любят гостей.
Он вырастал прямо из воды – серый камень на сером камне, без единой лишней линии. Ни портиков, ни лоджий, ни расписных ставен. Дома стояли плечом к плечу, повернувшись к морю глухими стенами, будто держали оборону от собственной гавани. Над всем этим на скале не возвышался, а скорее сидел замок: приземистый, широкий, с башнями, похожими на сжатые кулаки.
В Асагене здание строили, чтобы на него смотреть. Здесь – чтобы смотреть из него.
– Красиво, правда? – сказал Хильперик.
Я обернулся. Герольд стоял у борта, и с ним произошло нечто странное: перо на шляпе вроде было тем же, плащ тем же, а вот лицо стало живее. Он смотрел на серый камень так, как смотрят на что-то родное.
– Правда, – сказал я.
Врать я, как вы знаете, не мог. Но и не промолчал, ведь город и вправду был красив. Просто другой красотой, которая не заигрывала со зрителем. Так женщины часто считают красивыми суровых воинов, чьи лица испещрены шрамами.
– Вот увидите, – сказал Хильперик, – в Мервельде отвратительная погода, скверная еда и лучшие люди на свете.
Одд, стоявший поодаль, хмыкнул.
С ним произошло обратное. Всю дорогу он был спокоен, как валун, а теперь лицо его будто сделалось серым, и он все поглядывал на замок, как человек, который возвращается туда, где его ждут неприятности.
Занятно. Один расцвел, второй увял.
Замок нам показали быстро. Покои принца – еще быстрее, и я, признаться, этого не ожидал.
– Разумеется, – сказал Хильперик, открывая дверь в покои исчезнувшего принца. – Госпожа законница расследует исчезновение. Как же ей не осмотреть покои? Ее величество распорядилась предоставить полный доступ.
– Полный, – повторил он с таким выражением, будто дарил нам город.
Текеллина взглянула на меня. Я на нее.
Полный доступ через два месяца после происшествия? Серьезно? Меня терзают смутные сомнения, что мы не найдем тут ровным счетом ничего.
Комната была большая, светлая и абсолютно нежилая. Не разоренная, не запущенная, а прибранная так, как прибирают за покойником, когда еще не решаются выносить вещи: кровать застелена, сундук закрыт, на столе – доска для тавлей с расставленными фигурами, и слой пыли на них ровный, нетронутый.
Текеллина сразу вошла внутрь, а я остался у порога, потому что первое, что нужно сделать в чужой комнате, – это просто посмотреть, как она устроена.
Комната была на третьем ярусе, одно узкое окно в свинцовом переплете, одна дверь. Стены каменные, пол каменный, под потолком – дубовые балки.
– Глянь на засов, – сказала мне Текеллина.
Я подошел. Засов был хороший, дубовый, в железных скобах, и ходил туго. На дереве остались чуть засаленные следы от ладони. Снаружи его не задвинешь никак: ни щели, ни зазора под дверью.
– Нитку не просунешь, – сказал я. – Я знаю такие двери. Снаружи без шума не открыть.
– Может, второй ключ? – вслух подумала Текеллина.
– Ключ отпирает замок. А дверь была закрыта на засов. Ключом засов не отодвинешь. И уж тем более не задвинешь обратно.
– А как вы вскрыли дверь? – спросил я у Хильперика.
– Спилили петли, – пожал тот плечами. – Потом поставили новые.
Я осмотрел окно. Переплет был запаян, стекла в свинце сидели плотно, а на петлях створки была корочка из жира вперемешку с копотью и пылью, которая нарастает на всем, что уже давно не трогали. Я поцарапал корочку ногтем. Она была как камень.
– Не открывали давно. Много лет.
Дальше я сделал то, за что мне когда-нибудь дадут или медаль, или срок: я обошел комнату мальчика так, как обошел бы ее перед кражей.
Сундук. Вещи на месте, сложены. Два плаща – теплый и парадный. Сапоги – три пары, все здесь. В шкатулке под бельем – деньги, серебро, немного, но богатенькому мальчику хватило бы на месяц.
Вот это уже кое-что.
– Он точно не убегал, – сказал я.
Текеллина обернулась.
– Почему?
– Потому что убегают обычно в сапогах и с деньгами. Даже дураки. Даже влюбленные. Даже влюбленные дураки. Первое, что берет человек, решивший исчезнуть надолго, – обувь и монеты.
Я закрыл шкатулку и положил на место.
– А здесь все на месте. Значит, он либо ушел в чем был и без гроша, что для пятнадцатилетнего принца означает вернуться к утру, – либо не уходил вовсе.
– Или его унесли.
– Через запечатанное окно и запертую изнутри дверь?
Мы помолчали.
– Следов борьбы нет, – сказала Текеллина. – Судя по свидетельским показания шума тоже не было. Никто ничего не слышал.
– И это самое странное. – подхватил я. – Мальчишку пятнадцати лет нельзя вынести тихо. Такие субъекты имеют особенность брыкаться, орать, цепляться за косяки. Я знаю, я сам был пятнадцатилетним, и меня однажды выносили. Крику было весь на квартал. Ну разве что его оглушили перед тем, как похитить.
Я прошелся еще раз, уже медленнее, и почти у самой стены, за изголовьем кровати, остановился.
Пол там был чистый.
То есть – весь пол был чистый, его явно мыли. Но у стены камень был другого оттенка: чуть светлее чем вокруг, и швы между плитами промыты до белизны. Так бывает, когда одно место трут долго и с усердием, а остальное – просто моют.
Смывали кровь?
Я присел и понюхал.
– Что там? – спросила Текеллина.
– Сыростью пахнет.
– Это каменный замок у моря, Рейнир. Тут везде пахнет сыростью.
– Это третий ярус, сухая стена, осиянная сторона и печная труба вон там. – Я показал. – Здесь не должно быть сыро. А тут пахнет как в погребе. Холодным мокрым камнем.
Текеллина присела рядом и тоже понюхала. Ничего не сказала – но достала табличку и записала, а это у нее означало больше, чем слова.
В комнате, откуда исчез мальчик, кто-то долго оттирал пол у стены. И пахло погребом там, где погреба нет.
– Круадин, – сказал я вполголоса, когда Текеллина отошла к столу. – Ты это чувствуешь?
Молчание.
– Круадин.
– Чувствую, – отозвался он мне у меня в голове. – Не задерживайся тут. Не сейчас.
– Почему?
– Потому что дверь открыта, а за ней стоит герольд и слушает.
Об этом я не подумал.
– Было бы неплохо допросить королеву, – сказал я Текеллине.
– Можем ли мы испросить аудиенции у ее величества? – спросила та в свою очередь у Хильперика.
– Всенепременно тотчас же передам вашу просьбу ее величеству, – заверил нас герольд, и мы покинули покои принца Мабона.
Аудиенции у ее величества нам в тот день не предоставили.
И на следующий день.
– Ее величество глубоко скорбит, – объяснял Хильперик.
– Ее величество на совете.
– Ее величество примет вас незамедлительно, как только позволят обстоятельства, каковые, к глубочайшему сожалению короны и моему личному, в настоящий момент сложились таким образом, что…
– Господин Хильперик!
– Да, госпожа законница?
– Сегодня уже четвертый день нашего пребывания в Мервельде.
– Совершенно верно! – просиял герольд. – Вы правы! Как же я мог об этом забыть? В честь вашего прибытия нынче вечером в большом зале дается прием. Ее величество распорядилась, чтобы гостям из Анатеи оказали все возможное почтение.
Почтение оказывали с размахом. Нас поили, кормили, показывали сокровищницу, водили на конюшни, знакомили с кем-то, потом с кем-то еще, потом с третьими. Имена я забывал раньше, чем их успевали произнести до конца. Меня спрашивали про Анатею, про виноград, про асагенских и таирских женщин; про то, правда ли, что у нас зимой не выпадает снег. Один раз, на охоте, меня посадили на лошадь, и это стоило королевству одной изгороди, а мне синяка на ноге.
На шестой день Хильперик объявил о турнире.
– По случаю окончания траура, – провозгласил он в зале, – и во исполнение древнего обычая, ее величество назначает большой турнир в Мервельде, каковой начнется через две осьмицы! Съезжаются лучшие копья Меровии, Лисура, Доровика и Грибaнта! А по завершении турнира ее величество огласит еще одно древнее установление, о коем будет объявлено особо!
Зал загудел. Зал был счастлив.
Одд, стоявший у стены, не был столь воодушевлен.
– Две осьмицы, – сказал он мне вечером, ни к кому в особенности не обращаясь. – Съезды, копья, знамена. От турнира в деле проку как от козла молока.
– А от чего был бы прок?
Он посмотрел на меня и ничего не ответил, но лицо у него было такое, что я понял: он и сам не знает, и это его гложет.
Текеллина в тот вечер сидела над бумагами и считала вслух:
– Шесть дней. Шесть, Рейнир. За шесть дней я допросила прачку, двух конюхов и капеллана. Ни один из них в ту ночь не был ближе ста шагов к покоям. Всех, кто был ближе, «нет в замке»: один в отъезде, второй в отпуске, третий переведен в приграничье. Все трое. – Она отложила перо. – Знаешь, что самое обидное? Никто мне ни в чем не отказал. Ни разу. Мне все разрешают. Просто не с чем работать.
Вот именно. Нам не мешают. Нас развлекают. И это подозрительно.
На седьмой день нас приняли.
Тронный зал Мервельда был длинный, холодный и пустой – ни золота, ни статуй, только знамена под потолком и очаг во всю стену. Игрэйна сидела не на троне, а в кресле рядом с ним, и это, кажется, было важно: трон стоял пустым, накрытым черным бархатом.
Королеве было около сорока. Высокая, прямая, со светлыми волосами под черным вдовьим убором. Красивая – но не той красотой, которая сразу бросается в глаза, а такой, которую видишь со второго взгляда, но потом уже не можешь не замечать.
И она была уставшая. Не бледная, не заплаканная, а уставшая. Так устают люди, которые умеют держать себя в руках.
– Госпожа Текеллина, – сказала она. – Благодарю вас за то, что приехали. Простите, что заставила ждать. Это моя вина, и я не стану ссылаться на дела.
Ого. Она извинилась. Для монарха нетипично.
Дальше был час работы – и надо отдать королеве должное, вела она себя просто и с достоинством. Текеллина спрашивала, Игрэйна отвечала: подробно, точно, с датами, без единого «полагают» и «в народе говорят». Кто стоял на посту, кто входил и выходил последним, что ел принц накануне, когда его хватились. Она даже поправила Текеллину дважды, назвав время точнее, чем было записано в меровийских же бумагах.
За час я не услышал ни одной лжи. И это, между прочим, легко проверить. Я вижу, когда человек лжет. Люди врут телом.
Игрэйна не врала.
А еще весь этот час она демонстративно меня игнорировала. Я, признаться, заметил это не сразу. Сначала подумал – ну, естественно: дознаватель Текеллина, а я при ней бесплатное приложение, консультант, довесок. Так и должно быть.
– На сегодня довольно, – сказала Игрэйна, поднимаясь. – Госпожа Текеллина, вам предоставят все, что понадобится. Если кто-то в этом замке вам откажет – сообщите мне, и он пожалеет о содеянном.
Мы поклонились и пошли к дверям.
– Господин Рейнир.
Я обернулся.
Королева стояла у кресла. Одна ладонь лежала на черной ткани, покрывавшей трон.
– Скажите, – произнесла она с легкой заботливостью, с какой хозяйка спрашивает, не дует ли гостю от окна, – он вам не жмет?
Я не понял и вопросительно поднял бровь. Она поднесла руку к горлу и жестом изобразила… ошейник.
Про него, наверное, надо объяснить чуть подробнее.
У меня на шее есть полоска кожи. Тонкая, практически не видимая другим людям. Снять ее нельзя: я пробовал, и это было настолько больно, что я больше не пробую сделать это самостоятельно.
Кожа была моя собственная. Ее срезали у меня со спины золотым серпом три женщины, которые называли меня богом и при этом хотели, чтобы я работал на них. Я отказался, и тогда мне надели ошейник, чтобы я не мог пользоваться божественной силой.
Об этом в нашем мире имели представление лишь трое: Круадин, Гримбарт и Текеллина. Знали и те три женщины, но две из них были где-то очень далеко, а третья находилась в темнице в Асагене.
Ни один живой человек по эту сторону моря не мог знать про ошейник. И в то же время передо мной стояла вдовствующая королева Меровии, которую я видел первый раз в жизни, и вежливо интересовалась, не жмет ли он.
Я мог бы промолчать. Обычно я так и делаю, если правда может сыграть против меня. Но я слишком долго не отвечал, и молчание уже само по себе становилось ответом. К тому же королева смотрела на меня выжидающе – спокойно, без торжества, без насмешки.
– Жмет, – попросту сказал я.
Игрэйна кивнула.
– Понимаю, – сказала она.
Круадин на запястье под рукавом похолодел.
Глава 6
– Он ЧТО? – уже в третий раз переспросила Текеллина.
– Жмет, – повторил я. – Она спросила, не жмет ли он. И показала вот так.
Я провел пальцем поперек горла. Вышло двусмысленно, но по существу.
Текеллина села на сундук. Мы были у нее в комнате – узкой, холодной, с окном на море, – и она сидела, глядя в пол, и молчала так долго, что я успел пожалеть, что рассказал.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Хорошо. Давай по порядку. Кто знает про твой ошейник?
– Я, ты, Гримбарт, Круадин. Плюс Тафиасса, Оксена и Дипоэна. Дипоэна в застенках у коллег твоего братца Гримбарта. Тафиассу с Оксеной забрал Кубера, как ты помнишь.
Текеллина поморщилась. Она помнила гиганта с тремя ногами, утаскивающего в бурлящую воду две женские фигурки.
– Кто-то мог разглядеть твой ошейник?
– Ну, Лина. Погляди сама. Его же не видно.
– Кто-то мог рассказать про него.
