Полная версия:
Дженива Роуз Девочка, которой я была
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Глаза Эндрю жуткого дерьмового оттенка так пылают, что мне приходится отвести взгляд. На пару секунд. Эндрю словно готовится к схватке. Вылитый бык, пялящийся на матадора.
Снова встретившись с ним взглядом, я резко подношу бокал ко рту и вливаю в глотку жидкость, для храбрости. Я даже не сомневаюсь, что она быстро перебродит и я стану жалеть о выпитом. Но этот щедрый глоток дает мне немного времени, чтобы придумать нечто умное или весомое, что можно было бы сказать в ответ Эндрю. Я ведь еще не решила, какой стратегии придерживаться. Несколько капелек, соскользнув с губ, окропляют ворот пижамы. Смахнув их свободной рукой, я проклинаю про себя заляпанную красными кляксами ткань, из-за которой выгляжу теперь еще ужаснее.
Ладно! Да, я всегда списываю неудачи на невезение или на свое паршивое прошлое. Эндрю знает меня лучше, чем я сама (хотя я никогда не призналась бы ему в этом). В силу своего продолжительного присутствия рядом он имел «удовольствие» наблюдать мою студенческую версию – в то время я была разбитной тусовщицей, вытворявшей то, что хотелось, и плюющей на всех с высокой колокольни. Это она, та девчонка из колледжа, виновата в моей нынешней жизни.
Посудите сами: в восемнадцать лет я руководствовалась избитыми цитатами и поговорками, оправдывая ими провалы и неуспехи, свою лень, изъяны и пороки – по сути все, что не ладилось в жизни. Я жила чужими мыслями вместо того, чтобы пытаться измениться самой, действительно стать лучше. Вот некоторые из тех изречений, которыми я «вдохновлялась»:
«Ничто не происходит без причины».
«Чему быть, того не миновать».
«Неприятности нужны нам для того, чтобы научиться ценить хорошее».
«В итоге все устаканится».
«Что ни делается, все к лучшему. А если лучшее в конце концов не наступает, значит, это еще не конец».
«Будь что будет» (а в приподнято-праздничном настроении – «Que será, será»).
Но, оказывается, вдохновляющие изречения расхолаживают и лишают стимулов к саморазвитию, если вырваны из контекста и попали не тому человеку. Эти «установки, которым стоит следовать по жизни» стали моими «установками для перекладывания вины с себя на кого-то другого или что-то другое». Ведь гораздо легче обвинять в своих проблемах вселенную и окружающих. Да и чего уж лукавить: я до сих пор склонна так делать, хотя и не в той мере, как прежде. Я как та мозаика, с которой кому-то надоело возиться, и он решил ее больше не собирать.
Черт! Эндрю все еще смотрит на меня! А я пытаюсь выцедить вино из пустого бокала. Как долго я простояла вот так – попивая воздух?
– Ну, так ты собираешься мне что-либо сказать? – Терпение Эндрю явно на исходе: скрестив на груди руки, он не сводит с меня взгляда.
Отставив бокал на прикроватную тумбу, я выпрямляюсь перед Эндрю и с невозмутимым, почти каменным лицом заявляю:
– Да, я собираюсь сказать тебе кое-что.
В комнате повисает тишина. Я не знаю, что сказать, из-за… Ну да, из-за вина. Это оно виновато в том, что слова не идут. Но я не намерена проигрывать битву. «Думай, Алексис! Думай!» Наверное, мне следует извиниться и покончить со всем этим: сказать Эндрю, что я просто предалась хандре, но быть и делать что-то вместе с ним – именно то, что мне нужно. Мне следует сказать, как сильно я его люблю. Но… это не в моем стиле. Последнее слово должно оставаться за мной. Всегда, даже если оно совершенно ошибочно, ложно и по-идиотски нелепо.
– Так скажи, – напирает Эндрю; на его скулах уже задвигались желваки.
Я стараюсь встать чуть прямее, имитируя уверенность в себе:
– Раз ты обо мне такого мнения, думаю, нам не стоит быть вместе.
– В самом деле? – Расцепив руки, Эндрю делает ко мне полушаг; его глаза ищут встречи с моими. – Ты действительно так полагаешь?
– Да. Да! А ты думаешь, что можешь стоять здесь вот так и устраивать надо мной судилище? Как будто я какая-то негодная, никчемная особа, висящая на тебе тяжким бременем и не дающая двигаться вперед? Но разве не ты захотел со мной встречаться, а потом и жить? Тогда что это говорит о тебе? А может, я такая, какая есть, по твоей милости? И это ты сделал меня жалкой и несчастной?
Это абсолютная ложь. А правда в том, что Эндрю не делает меня несчастной. На самом деле он лучшее, что есть в моей жизни. И он причина того, что я теперь чуточку более сносна, чем была раньше. Без Эндрю я стала бы только хуже, хотя, по-моему, хуже уже некуда. И без него мне негде было бы жить. Я безработная, на мели. И вообще в полном раздрае. Но в запальчивости, когда на кону твое превосходство, ты говоришь жуткие вещи, которые вовсе не подразумеваешь. И делаешь на эмоциях смертельный выстрел. Вот так оно бывает в отношениях.
– Спасибо тебе. – Расслабив плечи и с силой выдохнув через нос, Эндрю прикрывает глаза, а когда они снова распахиваются, я подмечаю в них странный блеск.
Эндрю разворачивается и выходит из спальни, не проронив больше ни слова.
– За что? – спрашиваю я, обескураженная: мне еще не доводилось видеть такой реакции с его стороны.
Я следую за Эндрю, окликаю его в надежде, что он поблагодарил меня за то, что я вскрыла какую-то глубинную проблему в наших отношениях, и его признательность – не сарказм.
У входной двери Эндрю на миг замирает, а потом хватает с вешалки свою куртку и надевает ее:
– Спасибо за то, что не дала мне сделать самую большую ошибку в жизни. – Опустив голову, он снова на секунду застывает, а затем достает из кармана куртки маленькую голубую коробочку. Не просто голубую, а того волшебного, самого прекрасного цвета в мире – нежного, светло-бирюзового оттенка «тиффани».
Эндрю резко открывает ее, и кольцо с искрящимся бриллиантом заставляет потускнеть рождественские гирлянды, свисающие с нашего балкона. Стыдно, что они еще там, мне давно их следовало снять, но уже не за горами следующее Рождество – так какой смысл их убирать?
Не успеваю я выпалить «Да», как Эндрю с хлопком закрывает коробочку. Хлопок отдается эхом, как в фильме «Красотка». Только, в отличие от Ричарда Гира, Эндрю не шутит. Я вскидываю на него глаза, полные слез:
– Ты… ты собирался сделать мне предложение?
Губы дрожат. Я силюсь удержать их, но уже дошла до той точки, когда печаль превозмогает тебя и ты не можешь с ней совладать. Сначала теряешь контроль над лицевыми мышцами. Потом дыхание учащается, становится неровным, прерывистым, как при тяжелой, скрипучей икоте, постыдной и смущающей. А затем твое лицо морщится, как смятая алюминиевая фольга, независимо от количества ботокса, который в тебя вколот. Потому что эта печаль глубже и сильнее анестетика.
Глаза Эндрю тоже наполняются слезами, пока он тщится скрыть свое разочарование.
– Да, собирался. Вот почему этот ужин так много значил для меня. Дело не в ресторане и не в изысканной кухне. А в тебе. Я всегда все делал лишь ради тебя.
Я протягиваю Эндрю руку, но он не подхватывает ее. Не получив поддержки, рука падает и повисает плетью.
О боже! Что же я наделала? Ну почему я всегда все порчу? Ведь прямо сейчас я могла бы уже сфоткать свое потрясающее кольцо и загрузить снимки во все доступные мне социальные сети, показав миру, что я не лузер и есть человек, которому я нравлюсь настолько, чтобы надеть на мой палец обручальное кольцо, а я достойна любви и преданности. Но вместо этого я наблюдаю, как рушатся мои отношения, – быстрее, чем опустела бутылка вина, которую я недавно уговорила.
– Я люблю тебя, Алексис, – говорит Эндрю с абсолютной, неподдельной искренностью.
– Я тоже тебя люблю, – быстро отвечаю я, не дожидаясь злополучного «но» или другого гаденького противительного союза, грозящего перечеркнуть чувства Эндрю ко мне.
– Но… – произносит он.
Черт-черт-черт! Вот оно…
– Одной любви к тебе уже просто недостаточно. Я люблю тебя всем сердцем, всем своим нутром и существом, но этого недостаточно. Как я могу планировать жизнь с тобой, когда ты настолько увязла в прошлом, что даже не в состоянии представить свое будущее? – поджимает губы Эндрю.
Я допускаю, что это риторический вопрос, но мне необходимо на него ответить. Слезы просыхают на глазах быстрее, чем я смогла бы их вытереть.
– Эндрю, я… – силюсь выдавить спасительные слова, но они намертво застревают в глотке.
– Я знаю. – Эндрю опускает коробочку в нагрудный карман. – И я люблю тебя, Алексис, но я ухожу от тебя.
Что я наделала? Эндрю для меня – все! Он не может, не должен уйти. Мы не должны расстаться. Я думала, это всего лишь очередная глупая стычка, а оказалось – война.
Отвернувшись, Эндрю тянется к дверной ручке. Я хватаю ее, падаю перед ним на колени, прошу и умоляю – впервые в жизни!
– Пожалуйста! Не делай этого, Эндрю! Я люблю тебя так сильно, что мне больно, – всхлипываю я, цепляясь за парня, но он отстраняется и выходит за порог без единого слова.
А я так и остаюсь на коленях, безутешно рыдая. Вот оно, дно, я достигла его.
Глава 3
Каким-то образом после безудержного плача, показавшегося мне длиною в жизнь, я умудряюсь подняться с пола, доковылять до кухни и схватить еще одну бутылку вина. Вынув пробку, отхлебываю его прямо из горлышка. Ведь именно так мы поступаем в подобных ситуациях. Зачем тебе посредник в виде бокала, когда нужно залить горе? Будь у меня мороженое, я бы облепила им все лицо немедля.
Бесцельно шатаюсь по квартире. Она кажется теперь чужой, ведь, как и офисная кабинка, она больше не моя. С бутылкой вина забредаю в кладовку возле второй спальни. Не переставая прикладываться к горлышку, изучаю руины нашего бывшего любовного гнездышка. Кладовка забита бумагами и коробками, хаотично нагроможденными на полках и готовыми в любой момент свалиться. Все эти бумаги и коробки принадлежат мне. Это физическое воплощение моей жизни. При закрытой двери создается иллюзия, будто все за ней расставлено по местам. Полный порядок. Но за порогом неприкрытая правда.
«Ничего не бывает без причины, – напоминаю себе между рыданьями. – Что ни делается, все к лучшему. А если лучшее в конце концов не наступает – значит, это еще не конец».
Мой взгляд привлекает коробка на верхней полке с надписью «Воспоминания студенческой поры». И я тяну к ней руку, потому что именно с той поры, с учебы в колледже, все пошло не так, как надо. Коробка с громким стуком падает; ее содержимое извергается на пол, как рвота: фотоальбомы, рюмки, стопки, компакт-диски, футболки, журналы. Прижав к груди бутылку с вином, я сую пятерню в середину бесформенной груды и вытаскиваю альбом – первый попавшийся под руку.
Листаю страницы с фотографиями, что вставлены в пластиковые кармашки. Пытаюсь вызвать в памяти воспоминания, связанные с каждой из них. Но у меня не получается, потому что все снимки сделаны, когда я была в стельку пьяная или же на пути к этому. Я едва узнаю девчонку на фото – ту, которой была: восемнадцать лет, сорок второй размер одежды, в облегающих прикидах отъявленной тусовщицы, с вызывающе накрашенными глазами и светлыми наращенными прядками волос, которые падают на маленькую грудь. Настолько маленькую, что та девчонка каждый день молила бога, чтобы грудь у нее поскорее выросла, да побольше. Глаза, покрасневшие и мутные, устремлены туда, где располагалась, как ей думалось, камера. Юная, наивная, безрассудная и беспечная девчонка…
Теперь, в свои тридцать с лишним, я одеваюсь в соответствии с обстановкой. По крайней мере, большую часть времени. И ношу теперь одежду сорок шестого размера, хоть склонна лгать и себе, и другим, будто у меня сорок четвертый размер (когда обезвожена). От наращенных волос я отказалась в пользу более практичной стрижки боб. Мой макияж теперь легкий, призванный подчеркивать черты лица, а не создавать новые. Одежда скромная, не в облипку, оставляющая свободу для движений. Грудь увеличилась на несколько размеров стараниями доктора Керсона. Похоже, Господь не внемлет мольбам о большой груди. Зато на них откликаются пластические хирурги; к ним просто нужно найти правильный подход.
Отхлебнув еще вина, продолжаю изучать альбом. На одном из снимков я стою на коленях: голова запрокинута к потолку, во рту зажата толстая прозрачная трубка. Красная воронка на другом ее конце заполнена до краев каким-то мерзким пойлом типа «Милуокис бест лайт», «Хаммса» или другого самого дешевого пива того времени. На втором фото двое подвыпивших ребят поднимают меня за ноги в воздух, а я руками сжимаю стенки пивного бочонка. На мне джинсовая мини-юбка, которую, на мое счастье, какая-то девчонка удерживает на месте, не позволяя задраться и порадовать всю компанию бесплатным шоу – почти стриптизом. А еще на одной фотографии я, зажав в руке рюмку, позирую с сокурсниками. Никого из них я сейчас не узнаю. А ведь на той вечеринке они наверняка были моими лучшими друзьями. Как и все люди, с которыми тебя сводят пьяные выходки и желание решить разом все мировые проблемы, глотнув текилы.
Мне всегда хотелось, чтобы воспоминания из колледжа сохранились дольше студенческих кредитов. Но, учитывая, что осталось двадцать две тысячи долларов долга, вряд ли этому суждено сбыться.
Просмотрев еще несколько снимков, я наконец-то хоть кого-то узнаю – девчонок, с которыми мы стоим, сбившись в кучку, плечом к плечу, перед столом для пивного понга. Я в центре в кроп-топе, обрезанном собственноручно, и в облегающих джинсах с низкой посадкой, которые мне явно малы размера на два. На этом фото я не пьяная. Подвыпившая, да. И скоро непременно напьюсь. Но пока еще не пьяная. Я улыбаюсь, мои длинные светлые волосы уложены идеальными локонами, макияж, похоже, нанесен совсем недавно. И глаза еще не остекленели. Этот снимок уникален – можно сказать, «Мона Лиза» в моей фотоколлекции.
Рядом со мной стоит Кэт, она на несколько сантиметров выше меня. Волосы до плеч, уложенные в строгую прическу, которая ей очень подходит, ведь в нашей четверке Кэти играла роль «мамочки». Она всегда успевала отвести мне волосы назад и проследить, чтобы я не захлебнулась рвотой и не умерла от алкогольного отравления. Без Кэти я не перешагнула бы двадцатилетний рубеж. Это точно. Она помогла мне пережить темные и трудные времена, отчасти повинные в том, что я сейчас такая, как есть. После колледжа наши пути разошлись, как расходятся дорожки большинства бывших сокурсников.
Судя по информации в социальных сетях, Кэти вышла замуж и работает сейчас врачом скорой помощи при чикагской больнице. А я так и не нашла работу по специальности, указанной в моем дипломе, ради которого так глубоко погрязла в долгах. А теперь мне, скорее всего, и замуж выйти не судьба, как показали события сегодняшнего вечера.
Как и Кэти, я переселилась в Чикаго. Но не ради блестящей карьеры. Я переехала сюда из-за Эндрю. Его приняли в Школу менеджмента им. Келлога при Северо-Западном университете, и по окончании ее, став магистром делового администрирования, Эндрю получил работу в чикагском офисе международной консалтинговой компании «Бэйн энд компани». Я точно не знаю, в чем заключается его работа, но Эндрю делает много красивых информационных слайдов для презентаций и часто произносит такие заумные слова, как «ЕБИТДА», «частные инвестиции» или «частный акционерный капитал».
Я знаю, что вы думаете. Эндрю – находка, завидный жених! И как такой особе, как я, удавалось удерживать его так долго? Возможно, постоянные командировки и как минимум шестидесятичасовые рабочие недели повлияли на его сердце (от разлуки любовь горячей). Но, по-моему, Эндрю думал, что я неограненный алмаз, которому необходимо время, чтобы стать бриллиантом. А на поверку оказалось, что я простой грязный камень, который он все время старался отполировать.
Отставив в сторону бутылку с вином, я вглядываюсь в лицо себя прежней.
– Черт тебя подери! – ругаю я девчонку на фото.
Вытащив снимок из кармашка, подношу его ближе к глазам. Взгляд скользит вправо, и я улыбаюсь: рядом со мной стоит хохочущая Никки. Мы с ней были лучшими подругами, соседками по комнате в общежитии и соучастницами пьяных «проделок» (в том смысле, что всегда тусили вместе). И до сих пор остались подругами. Только я должна уточнить: сетевыми, время от времени ставящими лайки под постами друг друга и никогда не забывающими написать «С днем рождения!» в социальных страничках именинницы. Никки теперь замужняя женщина. И дети у нее есть. Она всегда хотела иметь свою семью и реализовала мечту.
Я всматриваюсь в третью фигуру на фото: Клэр. Ее великолепно уложенные волосы насыщенного коричневого цвета, пестрящие высветленными тонкими прядками карамельного оттенка, ниспадают на грудь (большую, натуральную!). Клэр была середнячком во всех областях, не выделялась ничем особенным, за исключением внешности. Да, при ней было все: полные губы, высокие скулы, фигура песочные часы и большие изумрудные глаза. Большинство девчонок завидовали ей. В колледж Клэр поступила с единственной целью – обрести статус. Но не статус дипломированного специалиста: ее заботила единственная специализация – в качестве «трофейной жены». Пару недель назад я получила от нее уведомление. На плотной, дорогой на вид бумаге было выведено черными округлыми буквами: «Не планируйте ничего на дату бракосочетания доктора Джона Эшфорда и Клэр Дентон». Только Клэр могла добавить слово «доктор» к имени жениха в своем свадебном приглашении.
Несколько месяцев назад мы случайно столкнулись с ней (и, скорее всего, лишь по этой причине я удостоилась приглашения на свадьбу, ведь мы не поддерживали связь по окончании колледжа). Но Клэр буквально захлебывалась от воодушевления, рассказывая мне о своем бурном романе. Она познакомилась с доктором Джоном Эшфордом, работая официанткой в престижном ресторане, а через неделю – вот ведь как повезло! – Клэр сбила машина, и ее госпитализировали в больницу. Догадаетесь, что за врач ей там попался? Не кто иной, как доктор Джон Эшфорд! И как вы думаете: каковы были шансы?
Для любого нормального человека – один на миллиард. Но для Клэр один к полтора. У меня даже зародилось подозрение, что она намеренно бросилась под машину прямо перед больницей, в которой он работает. Звучит абсурдно? Но Клэр и не на такое способна. Одна сломанная нога, незначительный ушиб головы и пара сломанных ребер ради шанса выйти замуж за доктора? Да она бы с легкостью пошла на такой обмен.
Глядя на лица подруг, застывших во времени, я сознаю, что они получили, в сущности, все, чего хотели от жизни: мужа, семью, успешную карьеру и статус «трофейной жены». У них все получилось. А у меня? То есть вот у этой восемнадцатилетней девушки, что лыбится с фото? Я смотрю на нее и уже даже не узнаю. А потом резко отбрасываю фотокарточку в сторону – так сильно мне хочется ее разорвать.
Эта эгоистичная сучка отняла у меня все – Эндрю, мое будущее, карьеру… Все! Восемнадцатилетняя дуреха жила только настоящим. Она не думала обо мне. О той, какая я теперь. Мне бы очень хотелось, чтобы она была серьезней, лучше училась, меньше тусовалась и обеспечила моему будущему реальный шанс на успех. Все сложилось бы по-другому, относись она более ответственно к собственной жизни. Потому что теперь эта жизнь моя. И скажу вам как на духу: эта моя жизнь – полный отстой.
Но нет! Эта девчонка была слишком эгоистичной, недальновидной и невежественной. И при том считала, будто все знает. Она искренне полагала, что однажды ее жизнь станет именно такой, о какой она грезила. Думала, что счастье и благополучие обрушатся на нее в один прекрасный день с неба, и ей самой не нужно прилагать для этого никаких усилий. А зачем напрягаться, если жизнь наладится сама собой? Разве чудеса не происходят с людьми просто так? Нет, не происходят. Увы. Как же сильно она ошибалась! А я теперь расхлебываю последствия. Она вволю потусила, повеселилась, а мне теперь приходится расплачиваться, нести бремя тягот и неудач…
Я снова разревелась, но осознала это, лишь когда на фотоальбом, лежащий на коленях, упала крокодилья слеза. Заметив свернутую старую студенческую футболку, я подтягиваю ее к себе. Футболка разворачивается, из нее выкатывается непочатая бутылка дешевой водки. И я тут же вспоминаю, откуда она взялась. Подруги купили ее на блошином рынке у одной девушки, после того как моя ма…
Нет. Вот об этом я сейчас точно не желаю думать. Сегодняшний денек и так выдался довольно тяжелым. Мне не нужно лишнее напоминание о том, какой паршивой стала моя жизнь. Водочная этикетка почти сорвана, остался лишь графический кружок с четырьмя черными точками, расположенными на равном расстоянии друг от друга. От каждой из них тянется линия к пятой черной точке в центре кружка. А ниже прилеплен стикер с посланием:
«Дорогая Лекси, мы очень сожалеем. И очень сильно любим тебя. Женщина, у которой мы купили эту водку, сказала, что она ее особым образом дистиллировала и благословила. „Пейте, чтобы все забыть. Пейте, чтобы повторить“, – добавила она. Мы не совсем въехали, что это значит. Ее было трудно понять. Но мы надеемся, что это поможет тебе снять напряжение и расслабиться.
С любовью, Кэти, Никки и Клэр».Открутив уже ржавую крышку, я чокаюсь бутылкой с фотоальбомом:
– За тебя, тупая сучка. Как бы мне хотелось тебя изменить, сделать лучше, вернуться в прошлое и исправить все твои ошибки. Потому что это ты все испортила, ты завела нас в это дерьмо.
Запрокинув бутылку, я делаю глоток. Водка комнатной температуры немилосердно обжигает глотку. Я стираю ее капли с губ, ловлю ртом воздух. А потом, собравшись с духом, делаю новый глоток… И еще один.
И еще.
Глава 4
Я отрываю голову от комковатой подушки. И тут же понимаю, что она не моя. Ноющее тело коконом обернуто желтоватыми простынями, пахнущими потом и пивом. Голова раскалывается, глаза залеплены толстым слоем туши и грязи. Мне едва удается их продрать. Постанывая, принимаю сидячее положение. Резко сбрасываю с себя гадкие простыни.
– Ох, слава тебе господи! – выдыхаю с облегчением, увидев, что я полностью одета: на мне прямые джинсы «Аберкромби» и белый топ с длинными рукавами. Не помню, как их надевала, но, по крайней мере, я не голая. Хоть это хорошо. Но где я, черт подери? Чья это постель? И где моя сумка? И мой телефон? И моя обувь, если на то пошло?
Пошарив под кроватью в поисках своих вещей, я нахожу пару женских трусов (тоже не моих), открытую пачку презервативов, грязные носки и скомканные мужские боксеры. С новыми стонами встаю, озираюсь по сторонам. Стены облеплены постерами с полуобнаженными женщинами: тут тебе и Тара Рид в бикини, и кадр из клипа «Грязная» с Кристиной Агилерой, и Бритни Спирс – фрагмент из видеоклипа «Я твоя рабыня». На мой взгляд, все это уже старье. Но у того, кто здесь живет, явно имеется свой типаж. Я обхожу комнату, босые ступни громко шлепают по потертому паркету.
Эндрю дико обозлится на меня. Стоп! А разве у него осталось право на меня злиться? Он порвал со мной, не я. Он поставил точку в наших отношениях. Так что теперь не его собачье дело, что я делаю и с кем. И раз уж мы расстались, это не может считаться изменой, разве не так? А мы расстались? Точно?
– У нас просто перерыв, – повторяю я за Россом из «Друзей».
И потом… а с чего я взяла, что изменила? Я в одежде. Проснулась одна, в комнате, любезно предоставленной мне кем-то. Да, в ней явно обитает парень. Так и что с того? «Я молодая, свободная и без комплексов», – добавила бы я, если бы имела хоть малейшее представление о том, где нахожусь, что вытворяла прошлой ночью и куда подевались все мои шмотки. Это совсем на меня не похоже. По крайней мере, на меня нынешнюю. Десять лет назад меня бы это приключение не удивило. Но сейчас я предпочту провести ночь с бутылкой вина. В этом случае я знаю наверняка, где проснусь.
Снизу, сквозь щели в полу, в комнату проникают крики и бормотание. Вздрогнув, возвращаюсь к реальности. Что ж, значит, я не одна. Осторожно, чтобы ни на что не наступить, прокрадываюсь к зеркалу, висящему на внутренней стороне двери. Пытаюсь подправить размазанный за ночь макияж. Пальцами расчесываю волосы, превращая спутанную копну в нечто наподобие приглаженного боба. И возвращаю вывалившуюся грудь на место – в лифчик. Внимательно оглядев себя, хмурюсь: моя белая футболка заляпана желтыми и красными пятнами. О боже! Остается лишь надеяться на то, что это кетчуп и горчица. Или пиво и вино. Обнаружив на забитой бельевой корзине полосатую рубашку, я надеваю ее поверх замаранной футболки. Явно предназначенная для крупного мужчины, рубашка повисает на мне крупными складками. Но свое дело делает – отчасти скрывает грязь.
Сперва мне нужно попасть домой и разыскать Эндрю, чтобы исправить все до того, как он бросит меня навсегда. Невероятная живучесть нашей связи сродни кошачьей. Говорят, у кошек девять жизней. Долговечность наших отношений можно объяснить регулярностью вторых шансов. Правда, сколько таких шансов мне уже было дано, я не подсчитывала. Возможно, больше не осталось ни одного. Нет! Надеюсь, что один все-таки остался. Потому что нам с Эндрю предназначено быть вместе, и неважно, как сильно я все испортила.
