Dino Show Связанные

Роуи аккуратно поднесла холодные лезвия ножниц к самому низу его живота, подцепив край серой трикотажной майки. Видя, как парень под ней судорожно дёргается на матрасе, пытаясь вырваться, и что-то панически бубнит, срываясь на хрип, она лишь приподняла веки и очень тихо, монотонно произнесла:

— Не дёргайся.

В ответ на этот до безумия, до леденящего ужаса спокойный тон парень действительно мгновенно замер. Он застыл на простынях живым изваянием, абсолютно не зная, что в следующую секунду собирается сделать его приютская подруга.

Роуи медленно, с едва слышным шуршанием ткани начала разрезать серый топ пополам. Тру окончательно затих, затаив дыхание, и инстинктивно вжал живот от обжигающего, острейшего ощущения металлического лезвия, которое при каждом мимолётном движении невесомо, щекочуще скользило прямо по его обнажённой, бледной коже.

В глубине его потемневших глаз испуганно мелькал первобытный страх — страх перед этой новой, незнакомой Роуи, которая сейчас держала в руках его жизнь и его тело.

Тру медленно перевёл взгляд с собственного живота, где миллиметр за миллиметром расползалась разрезанная линия ткани, на лицо девушки. Блондинка сидела на нём неподвижно, её платиновые волосы тяжёлым шёлком падали вперёд, практически касаясь его груди, а сама она была смертельно сосредоточена.

Ру смотрела исключительно на лезвия ножниц, полностью игнорируя его панику, и медленно, с пугающей аккуратностью вела их вертикально вверх — от пресса, через грудную клетку, прямо к беззащитному горлу парня. В её голове в эту секунду не было жалости, только звенящее, абсолютное желание обнажить его, сорвать любые маски и подчинить себе до последнего шрама.

Чем ближе стальные лезвия подходили к его шее, тем сильнее парень нервничал, чувствуя, как пульсирует жилка на его горле прямо над чёрной татуировкой. Кожа покрылась крупными мурашками от этого смертельно опасного контраста между жаром её бёдер и холодом металла у кадыка.

И когда ножницы наконец издали последнее, сухое цоканье у самого ворота, изящная дизайнерская майка с булавками была окончательно разрезана надвое. Роуи сделала ещё пару быстрых движений пальцами, безжалостно стягивая располосованные лоскуты серого трикотажа с его плеч, и Тру остался лежать перед ней полностью обнажённым по пояс, в одних лишь тяжёлых серых джинсах.

Отбросив ножницы в сторону, Роуи медленно опустила ладони на его обнажённую грудь. Её тёплые, мягкие пальцы скользнули по бледной коже, очерчивая рельефные линии пресса и заставляя Тру крупно, неуправляемо вздрогнуть от этого контраста. Девушка подалась вперёд, почти невесомо выдыхая ему в губы, и тихо, с затаённой надеждой спросила:

— Ты же меня любишь?

Тру чувствовал каждое мимолётное движение её горячих ладоней на своём теле, но сильнее всего его парализовал этот пугающий, чуть безумный взгляд зелёных глаз. В её зрачках плавилась опасная, лихорадочная страсть, готовая в любую секунду перерасти в новую вспышку гнева.

Заданный ею вопрос повис в звенящей, удушающей тишине комнаты грозовой тучей. Тру отчаянно ловил ртом воздух, но так и не решился произнести хоть что-то в ответ, упрямо сжав зубы и боясь окончательно разрушить остатки своего контроля.

Видя его трусливое молчание, Роуи опасно прищурилась и решила действовать на опережение. Не давая ему времени опомниться, она резко прислонилась губами к области возле его ключицы, прямо над бьющейся жилкой, и с силой жадно впилась в кожу, оставляя глубокий, багровый засос.

Тру невольно издал рваный, лёгкий стон сквозь зубы — это клеймо собственности выжгло его изнутри. Поскольку его руки всё ещё оставались подняты вверх и намертво затянуты над головой ремнями, он от острой смеси боли и удовольствия инстинктивно чуть согнул ноги в коленях, сминая простыни тяжёлыми джинсами.

Когда Роуи медленно отстранилась от парня, победно окинув взглядом алеющий след на его бледном теле, она выпрямилась на его бёдрах и тихо произнесла лишь одно слово:

— Нравится?

В ответ Тру, полностью истощённый этой ментальной и физической пыткой, лишь проговорил прерывистым, севшим голосом:

— Роуи… прошу тебя, развяжи меня.

В его интонации сейчас сквозило уже гораздо больше глухой, смертельной усталости, чем первобытного страха. Запястья онемели, и парень отчётливо чувствовал, как его поднятые руки противно, каменно затекают от нарушенного кровообращения.

Роуи, услышав эту жалобную просьбу, лишь недовольно, разочарованно выдохнула сквозь зубы. Её лицо снова сделалось каменно-холодным.

— Ты не отвечаешь на мои вопросы, — безапелляционно отрезала она. И плавно, дразняще проводя рукой обратно по его груди и животу вниз, девушка без тени сомнений остановила свои пальцы на массивной металлической пряжке ремня, который сама всего пару минут назад с таким усердием затянула на его серо-чёрных джинсах.

Роуи уверенным, резким движением расстегнула массивную пряжку и одним плавным, но властным рывком стянула с него тяжёлые джинсы, оставляя парня лежать перед ней совершенно беззащитным, в одних лишь тёмных боксерах. Её пальцы, горячие и невесомые, скользнули выше, начиная медленно, дразняще играться с ним через тонкую ткань белья.

Тру судорожно выдохнул, до боли сжимая кулаки в затянутых ремнях. Он отчаянно, на пределе последних сил пытался справиться с мгновенно нахлынувшим возбуждением, изо всех сил стараясь не подавать вида, что эта запретная ласка приносит ему колоссальное удовольствие.

— Роуи… прекрати всё это. Хватит, прошу, — хрипло, почти неслышно проговорил он, отворачивая голову в сторону.

От невыносимого коктейля из физического бессилия, стыда и запредельного наслаждения его глаза предательски намокли, и пара горячих слезинок покатилась по бледным вискам, теряясь во взъерошенных платиновых волосах.

Роуи лишь придвинулась ближе, заставляя его поймать свой затуманенный, лихорадочный взгляд, и тихо, с мягкой укоризной прошептала ему прямо в губы:

— Тебе же нравится… Почему ты просто не можешь согласиться? Франсис, тебе ведь всё это нравится.

Тру ничего не ответил, лишь крепче зажмурился. И в этот момент Роуи резко, внезапно убрала от него руки. Почувствовав внезапную прохладу, парень приоткрыл глаза и увидел, как девушка, не сходя с него, плавными движениями начинает торопливо сбрасывать с себя одежду.

Это зрелище окончательно лишило его остатков воли. Словно по невидимому, жёсткому приказу, Тру испуганно закрыл глаза и поклялся себе не открывать их больше ни при каких обстоятельствах, пытаясь отгородиться от реальности и опираясь теперь исключительно на те огненные, пульсирующие ощущения, что он виновато и остро чувствовал в самом низу живота.

Роуи, глядя на его закрытые глаза и бледное, напряжённое тело, почувствовала, как внутри неё разгорается новое, дикое пламя. Тот факт, что этот всегда контролирующий себя блондин сейчас лежит перед ней полностью обнажённый, возбуждённый и намертво прикованный к её кровати, лишь сильнее подстёгивал её проснувшуюся страсть. Без лишних церемоний и слов она подалась вперёд и одним уверенным движением полностью сняла с него боксеры.

Дальше весь процесс перешёл в русло её абсолютного, безоговорочного доминирования. Роуи хладнокровно и властно руководила каждым мигом этой ночи: она сама опустилась на него, сама взяла всё в свои руки и сделала то, чего её сердце жаждало все эти долгие, сухие недели дна сурка.

Тру, запертый в темноте собственных закрытых век, не открывал глаз — то ли от жгучего, парализующего стеснения перед ней, то ли от глухого, животного страха перед её неконтролируемой силой. Он полностью растворился в осязании, физически чувствуя каждое движение Роуи, её горячую кожу, дыхание и то, как вопреки всему этому безумию ему было невыносимо, сокрушительно приятно.

За окнами старого пригородного особняка старых друзей была настоящая, леденящая сентябрьская буря. Ветви столетних дубов с глухим стуком бились в панорамное стекло спальни, а крупные капли затяжного осеннего дождя монотонно полосовали подоконник.

В самой же комнате Роуи, освещённой лишь тусклым, розоватым светом неонового ночника у рабочего стола, воздух казался раскалённым, густым и осязаемым, словно перед взрывом. Тру уже давным-давно напрочь забыл о том, что ему вообще нужно было на праздничную смену в бар.

Израненная гордость и приютские принципы Франсиса разбились вдребезги. Он лежал на растрёпанных, влажных простынях полностью голым, с намертво затянутыми над головой запястьями, пока Роуи медленно, самозабвенно упивалась его телом.

Парень физически не мог перестать получать от этого безумного процесса запретное наслаждение. Он остро чувствовал каждое мимолётное движение Роуи над собой — прерывистое дыхание, скольжение платиновых волос по его груди.

Самой девушке было невыносимо, до дрожи приятно: казалось, это было её потаённой, дикой мечтой всю жизнь — наконец-то укротить, подчинить и полностью сломать под себя этого холодного, недосягаемого блондина.

Тру так и не решался открыть глаза. Пребывая в этой спасительной темноте, он ориентировался только по звукам: слышал жалобный, ритмичный скрип деревянной кровати, рваные, нервные стоны Роуи и чувствовал, как удушающее, сладостное напряжение внизу живота достигает критического пика.

Внезапно Роуи резко, бесцеремонно навалилась на него сверху и снова вонзилась в его рот жадным, мокрым поцелуем. Тру почувствовал вкус её искусанных губ, окончательно перестав ощущать онемевшие, каменно затёкшие руки. Теряя остатки рассудка от накатившей лавины, он в глухом, сорванном стоне выдавил прямо в её губы хриплое:

— Ру… я сейчас…

Роуи тут же послушно слезла с него. Действуя изголодавшимся, но чутким животным инстинктом и не желая получать удовольствие в одиночку, она опустилась на колени и принялась лихорадочно, умело помогать ладонью и ему, и себе.

Стоило Тру ощутить её горячие, влажные пальцы на своём теле, как его кожу мгновенно прошиб мощный, леденящий разряд мурашек. Дыхание парня сорвалось на хриплый, рваный сип.

Спустя всего несколько секунд они оба одновременно, сокрушительно закончили под завывание ветра за окном. Тру и на этот раз упрямо не открыл глаза, полностью обессиленный.

И когда напоследок Роуи бережно, почти трепетно поцеловала его в мокрый от пота лоб, парень просто не выдержал пережитого колоссального стресса, страха и физического истощения. Его сознание окончательно отключилось, и он без сил отрубился прямо в центре её кровати — абсолютно беззащитный, измотанный и полностью голый.

Утро наступило пугающе быстро. Тру медленно приоткрыл тяжёлые веки и, к своему глубокому удивлению, обнаружил, что может беспрепятственно пошевелить руками — Роуи развязала его перед тем, как уйти.

Тем не менее на запястьях багровыми полосами всё ещё отчётливо алели следы от кожаных ремней, оставленные безумной ночью, а в области ключицы жгло тёмное, собственническое пятно засоса. Голова при этом противно, раскалывающе гудела, словно парень всю ночь пил дешёвый алкоголь, хотя на самом деле он был пьян лишь чужим безумием.

Приподнявшись на локтях, Тру растерянно осмотрелся вокруг. Он по-прежнему был полностью обнажён и лежал в самом центре чужой постели, где бельё насквозь пропиталось дурманящим цитрусовым ароматом Роуи.

В комнату сквозь панорамное окно уже вовсю пробивался яркий, ровный свет прохладного сентябрьского дня, а с улицы тянуло чистым, свежим запахом дождя, который всю ночь безжалостно полосовал город. Вокруг кровати на ковре живописным и постыдным натюрмортом были разбросаны его вещи: серые джинсы, боксеры и та самая порванная майка с булавками, которая теперь представляла собой лишь два бесполезных куска серого трикотажа.

Судорожно собрав всю одежду в охапку, парень быстро, почти воровато выскочил из спальни и направился к себе. На удивление, в огромном пригородном особняке царила абсолютная, звенящая тишина. «Видимо, Роуи уже ушла на работу», — пронеслось в его голове.

Переступив порог своей комнаты, Тру бросил тряпки на пол, схватил из шкафа чистые вещи и, даже не одеваясь, прямиком прошёл в ванную. Включив воду на максимум, он встал под жёсткие, бьющие струи душа.

Пока прохладная вода смывала с его бледной кожи остатки ночного пота, парень, уткнувшись лбом в холодный кафель, лихорадочно вспоминал всё, что происходило с ним несколько часов назад. В памяти рваными, болезненными вспышками прокручивались тесные кожаные ремни, впивающиеся в суставы, то, как Роуи медленно и бесцеремонно раздевала его, лишая последней защиты, и как она безжалостно, властно воспользовалась им, подчинив своей дикой страсти. Тру закрывал глаза, но перед внутренним взором всё равно стояло её лицо и её затуманенный, пугающий взгляд.

Сейчас, в утренней трезвости, он испытывал колоссальное, парализующее недоумение от пережитого. Рассудок Франсиса Тру, привыкший к стерильному контролю над эмоциями, давал глубокую трещину. Он до тошноты не понимал, кем они теперь приходятся друг другу после этой пограничной ночи и что, чёрт возьми, будет дальше с их и без того изломанными взаимоотношениями.

Хоть Тру и пугало, и ему было в какой-то степени даже страшно пересекаться сегодня со своей подругой, какая-то тёмная, глубоко запрятанная сторона парня получила от этой ночи приятный, дурманящий осадок.

Он не видел Роуи, так как на протяжении всего процесса упорно сидел и лежал с закрытыми глазами, но чувствовать её — её кожу, её властный напор, её безумный ритм — было одновременно до смерти неловко и сокрушительно приятно. Но что всё это значило? К чему был этот её яростный допрос с ножницами в руках? Было ли это её изломанным, кричащим признанием в симпатии, или в Ру просто вскипела безумная, ревнивая агрессия, которую она больше не могла контролировать?

Тру отчётливо помнил, что в ответ на её прямой вопрос так ничего толком и не ответил, смалодушничал, сбежал в спасительное беспамятство. Однако теперь, стоя под тугими струями воды, он честно признавался самому себе: его голова и тело, вопреки всякому здравому смыслу, отчаянно хотят продолжения.

Но если Роуи в любовных отношениях становится именно такой — пугающей, подавляющей, готовой силой привязать его к изголовью кровати ради правды, — то Тру, привыкший к безопасности и холодному контролю, никогда бы не хотел переходить эту опасную черту друзей. Он панически боялся, что эта страсть сожжёт их обоих дотла задолго до того, как они поймут, что делать с этой разрушительной взаимностью.

Ближе к вечеру, как обычно, Асахи и Иро подвезли Роуи до её дома. Между троицей, сидевшей в салоне жёлтого спорткара, висело едва заметное, но удушающее, звенящее напряжение.

Всё дело было в том, что после той жуткой драки на гонках Иро наконец не выдержал и честно рассказал своей сестре на японском, что они с Роуи уже три недели стоят на вынужденной паузе, и блондинка попросту не может определиться, кого из них двоих она на самом деле любит.

Узнав об этом, Асахи возненавидела этого Тру всем сердцем. Её до безумия раздражал сам факт существования этого парня: мало того, что этот приютский блондин посмел жестоко побить её младшего брата, так он теперь ещё и нагло уводит у него любимую девушку.

Попрощавшись с ребятами и фальшиво улыбнувшись на прощание, Роуи захлопнула дверь машины и медленно направилась в сторону своего дома. Пока её огромные ботинки шуршали по гравию дорожки, в голове Роуи витал просто полный, сокрушительный беспорядок из противоречивых мыслей, страхов и чувств.

Она лишь туманными, рваными обрывками помнила то, что вытворяла со своим лучшим другом этой безумной ночью. Проснувшись сегодня ранним утром, она от дикого, парализующего ужаса чуть ли не подскочила на кровати, когда увидела Тру, спящего рядом.

Он лежал полностью обнажённый, а его запястья по-прежнему были привязаны ремнями к стальному изголовью. Накативший стыд и страх перед самой собой были настолько сильными, что Ру, судорожно дыша, тут же трясущимися руками отстегнула кожаные ремни, освобождая парня.

В следующую секунду, бросив панический взгляд на светящиеся часы на столе, она поняла, что катастрофически опаздывает на работу на почту. Именно поэтому блондинка трусливо решила, что сбежит прямо сейчас — она просто не сможет физически находиться с ним в одной комнате и разбираться в происходящем кошмаре.

В итоге весь рабочий день превратился для неё в персональный ад. Перебирая посылки и механически отвечая клиентам, Роуи по бесконечному, мучительному кругу прокручивала в голове события прошедшей ночи.

Ей было невыносимо, до тошноты стыдно за саму себя, за своё агрессивное поведение, за те безумные вещи, что она кричала ему в лицо, и за то, что она вытворяла с прикованным Франсисом. Сознание Ру раскалывалось от непонимания, что именно руководило её телом в те полуночные часы.

Но сильнее всего её выжигал глубинный, леденящий душу страх: в памяти набатом выли слова Тру о том, что она напоминает своего отца. Мысль о том, что она всё-таки унаследовала то самое страшное психическое расстройство и вчерашний инцидент был первой полноценной, неконтролируемой вспышкой наследственного безумия, сковывала её кости льдом.

Роуи до безумия пугало то, как жестоко и бесцеремонно она обошлась с Тру сегодня ночью. Она понятия не имела, как ей теперь разговаривать с ним после этого, что он теперь думает о ней и, самое главное, что теперь будет с их хрупкой, единственной приютской дружбой длиной во всю их жизнь.

Пройдя в дом, Роуи на автомате положила сумку в прихожей и, проскользнув вглубь коридора, увидела Тру. Парень сидел за столом, лениво листая что-то в телефоне и доедая ужин из тарелки. Услышав шаги, он медленно перевёл тяжёлый взгляд на девушку.

Тогда Роуи, увидев его в обычных домашних штанах и свободной майке, сразу же зацепилась глазами за яркое фиолетовое пятно засоса, чётко оставшееся на бледной ключице, и за его запястья, на которых тоже до сих пор отчётливо проступал багровый отпечаток прошлой ночи. В глазах Роуи тут же плотной, обжигающей пеленой встали слёзы. Сердце Ру болезненно сжалось от осознания сотворённого.

Не дожидаясь его реакции, она, прямо как стояла в дверном проёме кухни, начала судорожно, взахлёб извиняться. Голос девушки срывался, она то и дело в панике повторяла одну и ту же зацикленную фразу:

— Прости… Прости меня, Тру, я не хотела! Я правда не хотела, я не знаю, что на меня нашло…

Парень, не дожидаясь никакого разрешения и не говоря ни слова, молча поднялся со стула. Он неторопливо подошёл к уже вовсю рыдающей от накопившихся за день эмоций Роуи, которая в удушающем стыде лихорадочно перебирала пальцами край своей рабочей рубашки, и крепко, беззвучно её обнял.

Ру уткнулась носом в его плечо, сотрясаясь от плача, а Тру в этом плотном объятии тихо, прямо ей на ухо шёпотом проговорил:

— Ру, я знаю, ты не хотела делать мне плохо. Но давай это будет самый последний раз, когда мы так проводим вечер. Я закрою на это глаза, забуду, но прошу тебя… просто держи себя в руках.

Тру говорил удивительно спокойно, холодно, в своей привычной монотонной манере — так, словно он уже полностью принял всё произошедшее, перешагнул через собственное унижение и твёрдо решил просто больше никогда не вспоминать эту ночь, похоронив её как страшный сон.

Роуи в его руках лишь нервно, судорожно покивала головой и продолжила плакать, размазывая слёзы по лицу и извиняясь за устроенный кошмар. Она сквозь всхлипы клялась, что такое точно больше никогда не повторится, и что она сама до смерти не понимает, что это за безумие с ней произошло.

В этот момент оба они мысленно сделали для себя один и тот же окончательный вывод: хоть они и приняли обоюдное решение навсегда забыть эту ночь и глубоко закопать её в своих воспоминаниях, она всё равно безвозвратно изменила их отношения друг к другу.

Тру теперь из-за обострившегося чувства опасности намеревался упрямо держать между ними подчёркнутую дистанцию. Парень рассудил хладнокровно: если чувства Роуи настолько разрушительны и неконтролируемы, для их собственной безопасности будет лучше, если они действительно останутся просто друзьями.

И хотя где-то глубоко внутри он, возможно, и хотел бы попробовать нечто большее, после этой пограничной ночи с ремнями и ножницами дикая ревность и мысли о том, что она в конечном итоге будет с другим мужчиной, его больше не пугали и не злили. Этот страх выгорел дотла, оставив лишь инстинкт самосохранения.

А Роуи твёрдо решила для себя, что отныне наотрез откажется от любых мыслей о блондине и о своей болезненной любви к нему. Теперь между ними должна остаться только чистая дружба, как в старые добрые приютские времена.

Вот только получится ли у них вернуть те прежние, доверительные и лёгкие отношения после всего, что они сотворили в темноте спальни, оставалось для неё огромным, пугающим вопросом.

Тем не менее Роуи приняла окончательное, бесповоротное решение: она хочет вернуться к Иро. Она обязана сделать этот выбор, склеить их разбитую паузу и вернуться в его вишнёвую, стерильную гавань, чтобы всё в её измученной жизни наконец-то встало на свои законные места.