Dino Show Связанные

В первые месяцы он отчаянно, раз за разом сбегал. Каждую неделю его находили в грязных переулках и неизменно возвращали на казённую кровать. Система в США работает чётко и безжалостно: ребёнка не оставляют умирать на улице, но и не дают ему ни единого шанса просто раствориться в воздухе.

А потом Франсису повезло — по крайней мере, именно так ему самому казалось на тот момент. Нашлась приличная бездетная семья, готовая взять его под опеку. Тогда, при оформлении документов, он и получил свою новую фамилию — Тру.

Новая приёмная семья хотела символически «дать ему новую, чистую жизнь», стерев грязное приютское прошлое. Они видели в маленьком Франсисе колоссальный потенциал: тихий, умный, старательный мальчик, который изо всех сил, до дрожи в пальцах пытается понравиться взрослым. И он действительно из кожи вон лез, чтобы стать идеальным.

За тот неполный год он будто насильно выжег, стёр из себя прежнего шумного, упрямого и вспыльчивого ребёнка. Тру стал тише воды, послушнее тени, почти полностью безэмоциональным — и эта пугающая метаморфоза пугала даже опытных воспитателей детдома: мальчик казался слишком ровным, слишком удобным, словно неживой робот.

Но иллюзия нормальной жизни разбилась вдребезги. Семья вернула его обратно в распределитель, когда им пришлось срочно и навсегда переезжать в другой штат из-за внезапной смерти близкого родственника. Для неповоротливой государственной системы это была всего лишь обычная бюрократическая, сухая строчка в личном деле: «Прекращение опеки в связи с переездом опекунов». Для Тру это стало вторым, окончательно ломающим хребет предательством.

И на этот раз семилетний Франсис уже не кричал, не заливался слезами и не пытался бежать за уезжающей машиной. Он просто навсегда закрылся в себе.

Парень окончательно стал тем, кем его так упорно хотели видеть взрослые: абсолютно спокойным, холодным, рассудительным и никогда не доставляющим лишних проблем. Эту выученную, стерильную маску безразличия он носил годами, пока две недели назад Роуи Вали не сорвала её с него вместе с шёлковым галстуком прямо на ковре своей спальни.

Тру спрятал все мысли о Роуи глубоко внутри, под замок. Его всё ещё до дрожи пугали те моменты, когда она будто полностью теряла контроль над собой и двигалась исключительно дикими, первобытными инстинктами.

Тот удушающий, сокрушительный поцелуй в ванной со вкусом крови; эта кошмарная ночь с ремнями и ножницами на растрёпанных простынях спальни. Всё это будто насильно выпускало наружу ту тёмную сторону девушки, которую она так отчаянно и параноидально прятала в себе от остального мира.

Парень отчётливо помнил те старые дневники бабушки Маргарет, которые он лично читал на чердаке флигеля. Он помнил всё о страшном прошлом родителей Ру и о пугающе похожих вспышках неконтролируемой ярости у отца его приютской подруги.

Хотя головой Тру прекрасно понимал, что всё возможно, и что Роуи ради собственной безопасности действительно следовало бы сходить на перестраховку к врачу, он панически боялся сказать ей это вживую. Тру казалось, что подобный разговор лишь в очередной раз вызовет у девушки удушающие сомнения, липкий страх и ту самую слепую агрессию, с которой он теперь искренне, до хруста костей боялся встречаться лицом к лицу.

Сама же девушка последние дни не подавала и виду, что с ней что-то не так. Она вела себя бережно, подчёркнуто мягко, будто прежняя, весёлая и родная Роуи окончательно вернулась к нему из долгого кошмара.

Резкий поток его гнетущих раздумий прервал громкий, весёлый звук открытия входной двери. В спешке Бетти проскочила мимо барной стойки, на ходу бросив быстрое, небрежное приветствие, и моментально исчезла за дверью с табличкой «Для персонала». Англичанка, как и всегда, не изменила своим привычкам.

Ещё пару минут на формальную сдачу кассы, и Тру уже уверенно вставлял ключ зажигания в замок серебряного кабриолета, который за это лето стал неотъемлемой, родной частью его жизни. Машина плавно сорвалась с места, и парень направился в сторону дома, ведя автомобиль по погружающимся в сумерки улицам Буффало.

До роковой аварии оставалось ровно двадцать четыре часа.

Пока Тру ехал по пустеющему вечернему шоссе в сторону дома, он мысленно прокручивал в голове, как сегодня ночью сядет за написание важного проекта для института. По горькой и зловещей иронии судьбы он выбрал для себя профессию социального работника — парень искренне хотел досконально разобраться в той самой государственной системе, которая когда-то так безжалостно сломала ему жизнь, и, может быть, в будущем уберечь хоть кого-то от того кошмара, что пережил сам.

Но пока лицензия оставалась впереди, он продолжал работать за барной стойкой: там не нужно было много говорить, а люди, перебрав с выпивкой, сами охотно выкладывали перед ним свои ломаные истории, если им того хотелось.

Поэтому Франсис никогда не жаловался на свою жизнь, жил он вполне в своё удовольствие. Ему попросту не нужны были лишние люди в ближайшем окружении. Ему было более чем достаточно одной только Роуи рядом, работа в полумраке заведения являлась приятным времяпрепровождением, и тем более с каждым днём он становился всё ближе к заветному получению высшего образования и лицензии на работу в органах опеки.

Казалось, у Тру не было весомых поводов не радоваться своей стабильности, но вот в сфере романтики у блондина всегда имелись колоссальные проблемы. Он за все свои двадцать пять лет так и не завёл ни единого серьёзного романа.

И происходило это вовсе не потому, что он не мог найти себе кого-то, а потому что рядом с ним всегда, каждую секунду была Роуи — та единственная девочка, что знала его с тех самых дремучих детских времён, когда он ещё не научился виртуозно прятать свои истинные эмоции под маской холода.

Её ответная симпатия всегда невидимо висела между ними в воздухе, как натянутая тонкая нить: Франсис отчётливо чувствовал её, но упрямо не тянул на себя, не обрывал и никогда не делал из неё громкого обещания.

Возможно, он поступал так из глубокого уважения к её чувствам. А возможно, потому что панически боялся снова кому-то что-то пообещать — и в конечном итоге не суметь сдержать данное слово, как когда-то не сдержали его родители.

Но за эти последние два месяца, с тех самых пор, как они окончательно переехали из своей старой съёмной квартиры в Буффало в этот огромный бабушкин особняк в пригороде, отношения между старыми друзьями сильно и необратимо поменялись. И Тру, крепче сжимая кожаный руль кабриолета, понимал, что как раньше их дружба уже не будет.

За эту неделю, которая прошла после их кухонной договорённости о том, что они навсегда забудут и закопают ту безумную ночь, Роуи всё же призналась ему: она решила окончательно поговорить с Иро и полностью вернуть их взаимоотношения на прежнее место, рассказав парню о том, что они уже давно на паузе.

Тру, смотря на светофор в полумраке салона, невольно вспомнил тот самый разговор на гоночной площадке, который две недели назад и привёл их к кровавой драке. Это случилось сразу после того, как Роуи эффектно запрыгнула на пассажирское сиденье к Асахи, и жёлтый спорткар с рёвом умчался в чернильную темноту загородного шоссе. Иро, глядя вслед исчезающим габаритным огням машины сестры, заворожённо произнёс вслух:

— Какая же она всё-таки восхитительная.

Тогда Тру на протяжении всего этого вечера из последних сил глушил в себе яростную злость и глухое раздражение от подобных восторженных фраз парня в адрес Роуи. Каждое собственническое действие Иро, его робкие попытки обнять Ру или забрать её внимание дико злили блондина, но он упрямо старался терпеть это глубоко в себе ради сохранения всеобщего покоя.

Тру ведь тогда абсолютно не знал, что их отношения с Ру прямо сейчас стоят на трёхнедельной паузе из-за её тайных, проснувшихся чувств к нему самому, и поэтому Франсис всё ещё воспринимал их как полноценную, счастливую пару.

Иро, заметив, что Тру продолжает неподвижно стоять рядом и мрачно смотреть на пустую трассу, неловко улыбнулся и решил дружелюбно добавить:

— Знаешь, я иногда смотрю на неё и поверить не могу, что такая девушка выбрала меня. Мне порой кажется, что я ради неё готов горы свернуть. Надеюсь, у нас это действительно навсегда, — с какой-то грустью в конце произнёс Иро.

Этот наивный, хозяйский тон парня стал последней каплей для выгоревшего от ревности блондина. Внутри Тру что-то с треском лопнуло. Обернувшись, он смерил Иро леденящим, бешеным взглядом и хладнокровно процедил сквозь зубы:

— Навряд ли. Ты о ней мало вообще чего знаешь, Камия.

Иро от такой внезапной и неспровоцированной агрессии опешил, его карие глаза округлились, а хвалёное отцовское хладнокровие на миг дало сбой:

— Что ты сказал? Она моя девушка, Тру, и я имею право…

Тру не дал ему договорить. Потеряв всякий контроль над ситуацией, он шагнул вперёд и с бешеной силой толкнул парнишку ладонями прямо в грудь, заставляя Иро отлететь назад и болезненно удариться спиной об крыло чужой припаркованной машины. Парень, издав глухой рык, моментально сорвался с места и с кулаками бросился в ответ.

Дальше их потасовка превратилась в судорожное, грязное месиво посреди расступающейся толпы стритрейсеров. Они, до того как их разняла толпа, успели пару раз друг друга вбить в бетонные блоки, порвать одежду и испачкать лица в кровь.

В тот безумный момент в голове Тру не было страха или логики — им руководило первобытное, дикое желание просто физической силой доказать этому чужаку, доказать всему миру и самому себе, что Роуи Вали всегда была, есть и будет только его. Он вымещал в ударах все свои годы молчания.

Кабриолет Тру плавно затормозил у ворот пригородного особняка. Парень заглушил мотор, и наэлектризованная тишина салона снова сдавила ему виски.

Пройдя в дом, Тру сразу направился в сторону душа, смывая остатки рабочей смены. В особняке царила особая, глубокая осенняя атмосфера. Весь дом был погружён в тусклый, обволакивающий полумрак, сквозь который едва пробивался мягкий свет редких ночников в коридоре.

Воздух здесь был пропитан родными, успокаивающими запахами: едва уловимым шлейфом цитрусового парфюма Роуи, старой бумагой бабушкиных дневников и свежестью сентябрьского ливня, пробравшейся сквозь приоткрытую форточку. Этот запах дома убаюкивал, возвращая Тру привычное, мнимое ощущение контроля, которое так отчаянно требовалось его измученной душе последние две недели.

Выйдя из тёплого, распаренного душа лишь в одном полотенце, небрежно завязанном на поясе, парень прошёл в свою комнату и удивлённо увидел блондинку, что судорожно что-то печатала на их общем ноутбуке.

Они вроде говорили и планировали уже купить ещё один ноутбук, чтобы не делить каждый раз, но пока руки до этого не добрались, им приходилось следовать договорённости, кто когда его берёт, и сегодня он должен быть в руках Тру.

— Эй, ты чего тут забыла? — в дверном проёме появился Тру, и в его голосе слышалось лёгкое недоумение, будто он никак не мог поверить, что застал её именно здесь, в его комнате, за его ноутбуком.

Роуи вздрогнула от неожиданности и обернулась на звук. Но не говоря ни слова, она упрямо вернулась к своей истории, будто искренне надеялась, что если продолжит лихорадочно печатать, то этот момент просто растворится, исчезнет, как утренний пригородный туман.

— Ты меня не слышишь? — теперь в его голосе прозвучала чуть более грубая нотка, и он шагнул в комнату, не сводя с неё пристального взгляда. Проходя мимо стола, он направился к шкафу, будто хотел чем-то занять руки, чтобы не сорваться.

— Да-да, сейчас, я допишу и уйду, — быстро проговорила Роуи, не поднимая глаз, пальцы продолжали выстукивать слова, будто пытаясь обогнать время.

Тру резко захлопнул дверцу шкафа и, развернувшись, подошёл к ней сзади. В воздухе витал лёгкий аромат его геля для душа — сладковатый, с нотками персика, такой привычный, что на секунду Роуи даже захотелось закрыть глаза и просто вдохнуть его глубже, чтобы вернуть то ощущение спокойствия, которое раньше всегда было между ними. Но сейчас этот запах смешивался с напряжением, повисшим в комнате, как грозовая туча.

— Ты вообще зачем села? Я же тебе сказал, что мне надо проект для института закончить. Сегодня моя очередь ноутбука.

— Да-да, я помню, но я сегодня вспомнила историю мальчика с почты — это прям идеально… Эй, ты чего? — она не успела договорить, не успела объяснить, почему взяла ноутбук, пока Тру был в душе, не успела сказать, что эта история вдруг встала перед глазами так ярко, будто кто-то включил свет в тёмной комнате.

Он резко отодвинул стул вместе с ней от стола и развернул её к себе. Этим жестом Тру хотел намекнуть, что сейчас надо уступить ему место за ноутбуком.

— Роуи… — он произнёс её имя так, словно это было начало длинной, тяжёлой фразы, которую он репетировал в голове, но так и не смог подобрать нужных слов. В его тоне проскользнуло что-то отцовское — этакая усталая строгость, всё-таки последние их взаимоотношения давали сильную трещину в их многолетней дружбе.

— Ну что, Тру? — она попыталась звучать спокойно, но в голосе всё равно прорвалась дрожь.

— Мы договорились, сегодня ноутбук — мой. Давай, выходи из моей комнаты, — он почти не повышал голос, но каждое слово звучало как приказ.

— Нет, дай мне хоть главу дописать, — она попыталась смягчить свой голос, сделать его тише, чтобы разрядить обстановку, но в нём всё равно слышалась упрямая нотка.

— Нет, Роуи, мы договорились. Выходи. Твои сказки подождут, — он уже почти рычал, и от этого у неё внутри всё закипало.

— Не подождут! Я сейчас быстро, подожди пару минут, — она снова придвинулась к столу, упрямо уставившись в экран, будто если будет смотреть достаточно пристально, то слова сами сложатся в идеальную главу, и тогда он поймёт, почему это так важно.

Но Тру уже не слушал. Его нервы были натянуты до предела, он держался из последних сил, и сейчас эта маленькая искра неповиновения стала той самой каплей, которая переполнила чашу. Он снова схватил стул за спинку и резко потянул его назад.

Роуи инстинктивно вцепилась в подлокотники, чтобы не потерять равновесие, и в этот момент её палец скользнул по краю подлокотника — острому, чуть шероховатому, о который она уже не раз царапалась, но никогда не обращала внимания. Резкая, короткая боль пронзила палец, и она тут же поднесла его ко рту, чувствуя на языке знакомый металлический привкус.

— Ты совсем что ли? — в её голосе смешались боль, обида и злость, и эти слова прозвучали как пощёчина.

— Роуи, я последний раз повторяю: выйди из моей комнаты. Мне завтра сдавать проект. Дай мне доделать, — теперь в его голосе слышалось не просто раздражение, а что-то похожее на отчаяние, будто он сам не понимал, как они дошли до этого момента, но уже не мог остановиться.

— Это мой дом, дом моей бабушки. Это мои комнаты, не твои, — выпалила она, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как камни.

В глазах Тру на долю секунды мелькнуло дикое, ошарашенное удивление, а потом в них будто что-то навсегда погасло — его ярко-зелёные глаза, всегда такие живые за этой фальшивой маской безразличия, в этот момент стали абсолютно тусклыми, словно кто-то безвозвратно выключил в них свет.

— Раз это всё твоё, я съеду. Надеюсь, эту ночь ты мне разрешишь переночевать, мисс Вали? — он произнёс это почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько горечи, что Роуи почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Это была очередная ссора, и за последние недели они стали происходить слишком, катастрофически часто. Тру окончательно потерял всякое желание держаться за осколки их изломанной близости и пытаться что-то решить. Маятник судьбы качнулся в последний раз.

— Тру, я… — она хотела сказать что-то ещё, хотела объяснить, хотела забрать эти слова обратно, но голос застрял в горле. Она ведь слишком хорошо знала, что, кроме неё, у Тру никогда в жизни не было настоящего дома, что почти двадцать лет они выживали и росли вместе в стенах приюта, где каждый божий день был жестоким испытанием.

Всё это время они оставались друг для друга единственным якорем, единственной надёжной опорой в этом огромном штормящем мире. И сейчас, в порыве глупой, слепой ярости, она своими же руками хладнокровно разрушила эту хрупкую, святую связь.

— Роуи, выйди из комнаты, пожалуйста, — он уже не кричал, не злился — в его голосе звучала такая усталость, что ей стало по-настоящему страшно.

Не зная, как исправить то, что она только что натворила, и задыхаясь от подступивших слёз, Роуи молча развернулась и вышла в коридор, с силой захлопнув за собой тяжёлую дверь спальни. Оглушительный грохот дерева разорвал тишину пригородного особняка.

Эта ситуация с ноутбуком окончательно вывела парня из равновесия. Тру до белизны в костяшках сжал пальцами край рабочего стола, понимая: с их общением с Роуи нужно срочно что-то делать, ведь с каждым божьим днём всё становится только хуже и хуже, а воздух в особняке Вали превращается в чистый яд.

Внезапно та самая роковая фраза о переезде, которую он секунду назад на чистом защитном рефлексе выпалил подруге в лицо, намертво застряла в его голове, но теперь — как действительно стоящая, здравая идея.

Франсис медленно опустился на освободившийся стул и уставился в мерцающий экран монитора. Возможно, это единственный верный выход. Если они какое-то время побудут на расстоянии друг от друга, разъедутся по разным углам Буффало, то наконец-то смогут привести свои измученные головы в порядок, выдохнут и навсегда избавятся от этих удушающих недопониманий, ломающих их приютскую связь. Дистанция казалась ему спасением от грядущего безумия.

Но сейчас Тру нужно было во что бы то ни стало сосредоточиться на проекте для института. Жизнь не останавливалась, дедлайны горели, поэтому, насильно уняв бушевавшие в груди мысли и заперев эмоции на замок, он сосредоточился исключительно на своей сложной работе.

Перед началом работы над проектом Тру заметил на столе открытую недописанную главу книги Роуи. В голове проскочила мысль: «Снова эти книги… Какой в них толк, если она их никому не показывает, кроме меня?» Но слова «никому, кроме меня» почему-то цепляли и грели душу.

Он понимал, что никогда больше в жизни не сможет найти человека дороже и лучше Роуи. Однако он осознавал, что срываться друг на друга — это ненормально. Пока девушка не приведёт свой рассудок в норму, он не хотел с ней взаимодействовать.

Тру был готов на всё ради того, чтобы помочь ей справиться с мыслями, которые её мучили. Но ему казалось, что Роуи сама не готова делиться с ним проблемами и просить о помощи. Ему катастрофически не хватало той отдачи, которой раньше было хоть отбавляй.

Решив завтра утром действительно переехать к друзьям, парень понял, что перед этим нужно объясниться с девушкой и наконец расставить все точки над i в отношениях. Взгляд упал на листки бумаги и ручку у ноутбука.

Тру взял чистый белый лист и начал выписывать письмо как заготовку речи. Он морально готовился и подбирал правильные слова для будущего разговора со своим человеком всей жизни.

На середине письма он перечитал написанное, поморщился и чуть помял листок. Так продолжалось почти час. Ради стоящей речи Тру испортил около десятка листов. Заметив, что за окном уже ночь, парень судорожно переключил внимание на ноутбук. Его ждал незаконченный институтский проект, который нужно было сдать на завтра.

Он открыл нужную вкладку и принялся методично вбивать текст. Отчётливо понимая, что эту задачу придётся выполнять до самого утра, он погрузился в работу в абсолютном звенящем одиночестве. За окном особняка друзей стояла прохладная сентябрьская тьма.