Диана Найдёнова Погоня за судьбой

Окрылённая обретённой целостностью – одной, но полноценной руки, – я никак не могла перестать сжимать и разжимать кулак и выпорхнула в коридор. Там уже кипела жизнь. Брутальные, потрёпанные жизнью фигуры, бряцающие цепями и металлом, сплошным потоком стекали по лестнице вглубь подземелья, а воздух гудел от низких голосов, смеха, запахов кожи, пота и чего-то горючего. Сгорая от любопытства, я позволила потоку увлечь себя вниз.

На минус втором этаже меня мягко, но неотвратимо остановила большая грубая ладонь. Охранник. Человек-гора в чёрном с лицом, на котором было написано лишь одно слово – «нет».

— Простите, вход только по приглашениям.

Я открыла рот, не зная, что сказать, но сбоку раздался знакомый хрип:

— Арни, расслабься. Она со мной. Всё чисто.

Боцман материализовался из толпы, будто ждал меня. Взял меня под локоть – жест неожиданно галантный, почти отеческий – и повёл мимо охранника, который лишь кивнул, отступая.

За двойными дверьми открылась пасть подпольного ада.

Помещение было огромным, овальным, выдолбленным прямо в бетонном теле здания. В центре зияла круглая яма глубиной метра три, с гладкими, отполированными до блеска стенами. Потолок над залом был затянут металлической сеткой, а по периметру ямы на возвышении тянулась узкая галерея, уставленная грубыми скамьями.

Зрители занимали места. Байкеры с седыми бородами и молодыми, жестокими глазами; девушки в коже с яркими, как предупреждающие знаки, волосами; панки, похожие на взъерошенных экзотических птиц. И, что удивительнее всего, пара мужчин в безупречных, дорогих костюмах, с холодными, оценивающими взглядами, в сопровождении женщин, чья красота казалась такой же искусственной и дорогой, как алмазы в их ушах.

Боцман ткнул пальцем в сторону ямы.

— Сейчас будут драться мехмоды. Зрелище – кровь с молоком… В смысле, масло с электролитом.

— А тот напыщенный… Драко, или как его? Он тоже участвует?

— Он биомод, другая лига. Днём идут разминочные бои, а вечером – серьёзные, со ставками. Есть поединки между механиками, а есть – между биониками. Сегодня встречаются наши, железные.

Во мне что-то ёкнуло. План, дикий и безрассудный, начал вызревать в голове, подогреваемый отчаянием и недавним чувством целостности в новообретённой руке.

— А кто может заявиться?

— Любой, — Боцман усмехнулся, оскалив жёлтые зубы. — На свой страх и риск с ремонтом за свой счёт. Но тебе – не советую. — Его взгляд скользнул по моему обрубку. — С одной рукой, да против таких? Тут даже с двумя шансы у тебя будут как у снежинки в аду.

В зале поднялся шум. У барьера кто-то орал на того самого Арни, требуя вернуть поставленные несколько дней назад на проигравшего бойца деньги. Арни, словно скала, был невозмутим.

— А какие правила? — вполголоса спросила я.

— Проще некуда. Кто лёг и не сумел подняться – тот и проиграл… Смотри, сейчас будут ставки собирать. Можешь попытать удачу.

Наверху, в потолочной сетке, с шипением сервоприводов распахнулся люк. Из него, как паук из норы, выдвинулся небольшой бот на шести лапах. Он спустил на тонком тросе железный ящик с двумя щелями и пополз по сетке, мерно пощёлкивая суставами.

Над щелями горели светящиеся надписи: зелёная – «МУРОМЕЦ» и алая – «СТАВР». Люди тянули руки, просовывали купюры в щели, выкрикивали имена. Деньги исчезали в нутре ящика с мягким шуршанием. Боцман, не задумываясь, сунул несколько купюр в красную щель, а я лишь наблюдала, сжимая в кармане свою жалкую оставшуюся наличность. Бот, закончив обход, с ловкостью хищника притянул к себе ящик и исчез в потолке.

Люк захлопнулся. Свет погас.

На секунду воцарилась абсолютная, давящая темнота, а потом над ямой с сухим щелчком вспыхнули ослепительные белые прожекторы, выхватывая из мрака арену. Шум стих, сменившись напряжённым, жадным гулом.

Один из прожекторов сменил цвет на зелёный. Внизу, у основания ямы, с тяжёлым лязгом разъехались стальные двери, и из чёрного прохода вышел он.

Высокий, мускулистый, с торсом, покрытым сеткой шрамов и полированными стальными пластинами. Штаны из армейского камуфляжа, на ногах – массивные берцы с усиленными носами. Но главное – лицо. Его левую половину закрывала матовая титановая пластина, в центре которой, как рубин в перстне, горел искусственный глаз, бездушно сканирующий толпу. Он вышел в центр, встал под свет, ударил кулаком в грудь – со звонким металлическим лязгом – и медленно повернулся, демонстрируя свою мощь.

— Поприветствуем! — грянул из динамиков поставленный, глубокий голос конферансье. — Победитель прошлогоднего турнира! Девятнадцать боёв, одно поражение! Его имя вам хорошо известно – непревзойдённый Илья Муромец!

Зал взорвался рёвом – аплодисменты, свист, выкрики. Тем временем в противоположном конце арены открылся второй проход, и в круг красного света вышло… нечто.

Верхняя часть – обычный мужчина, не накачанный, даже худощавый. Но ниже пояса… Ноги. Механические, но не человеческие. Они были выгнуты назад, как у кузнечика или богомола, с острыми, шипастыми суставами. Лицо скрывала пугающе натуралистичная маска – гибрид разлагающейся плоти и хитинового покрова насекомого. Существо поджало ноги и… с силой выпрямило их, сделав в воздухе сальто с немыслимой, неестественной лёгкостью, чтобы бесшумно приземлиться в готовой к прыжку позе.

Боцман рядом со мной невольно поёжился.

— Блин, от этого урода у меня мурашки… Но сегодня он покажет класс, у меня на такое чутьё… Илюше придётся несладко.

Конферансье объявил:

— В красном углу ринга начинающий, но уже очень результативный боец! Пять боёв, ни одного поражения! Ставр!

Зал загудел по-новому – не с восторгом, а с любопытством с примесью брезгливости.

— Бой начинается!

Прозвенел гонг – чистый, ледяной звук, режущий гул толпы, – и противники, замерев в стойках, словно два хищника, оценивающе вперились друг в друга. Первым двинулся Ставр – сделал даже не шаг, а отскок. Он отклонился назад, и одна из его механических ног выстрелила вперёд, как стальная плеть, с воющим свистом рассекая воздух в сантиметре от лица Муромца. Тот вильнул корпусом с неожиданной для его массы скоростью, и его рука – настоящая, живая, обвешанная усилителями – метнулась вперёд. Он не бил – он схватил. Пальцы его впились в стальной сустав ноги Ставра.

А затем Муромец дёрнул на себя.

С оглушительным скрежетом металл проехался по бетону, Ставр, потеряв равновесие, рванулся навстречу и встретил короткий, жёсткий апперкот в челюсть. Хрустнула кость. Второй удар – в солнечное сплетение – заставил Ставра согнуться. Но он не упал. Оттолкнувшись от Муромца, он отлетел к стене, отскочил от неё, как мячик, и с разворота, используя инерцию всего тела, врезал Муромцу в лицо острой, ребристой поверхностью «бедра».

Илья рухнул на пол, а зал ахнул.

Но Муромец был не так прост – он поднялся, медленно, потряхивая головой. С кожи возле титановой пластины сочилось что-то – то ли смазка, то ли кровь. Его искусственный глаз горел теперь яростным красным светом.

Ставр приплясывал на своих жутковатых ногах, перескакивая с одной на другую, дразня. Муромец рванулся вперёд – тяжёлый, как танк, а Ставр отскочил, пригнулся и всадил кулак ему прямо в центр груди, в стальную пластину, но уйти от ответа не успел – Муромец снова поймал его за ногу.

В этот раз он не просто дёрнул – но закрутил. Схватившись обеими руками, он с низким, звериным рёвом раскрутил Ставра, что секунду назад был невесомым кузнечиком, и со всего размаха швырнул в бетонную стену ямы.

Удар был страшным – глухой, влажный шлепок, смешанный с треском ломающихся сервоприводов. Ставр осел на пол, а его механические ноги задёргались в конвульсивном, неконтролируемом танце.

Часть трибун вскочила.

— Порви его, Илюха!..

— Ставр, твою мать! Я же на тебя поставил!..

Но Ставр поднялся. Медленно, с трудом, пошатываясь – одна из его ног теперь волочилась. Муромец неумолимо надвигался на него, будто гора гнева и металла и, казалось, всё кончено.

Ставр сделал едва заметное движение рукой – финт. И в тот же миг его рабочая нога – та самая, что волочилась, – выстрелила вперёд с немыслимой скоростью. С места, из самой глубокой подготовки – в опорную ногу Муромца, чуть ниже колена, в слабое место – в шов между биологией и механикой.

Раздался не хруст, а отвратительный хлюпающий звук рвущихся тканей и ломающейся гидравлики. Муромец, не издав ни звука, рухнул, как подкошенный дуб – упал на спину и замер. Только грудь его тяжело, прерывисто вздымалась.

Бой окончился быстрее, чем я успела осознать его течение. Воцарилась тишина – а следом зал взорвался. Голос конферансье перекрыл шум и гам:

— И победителем становится Ставр! Первое поражение Ильи Муромца в этом сезоне!

В зале зажёгся свет – яростный и беспощадный. Кто-то аплодировал и улюлюкал, кто-то рвал на себе волосы, а кто-то недовольно завопил:

— Да как так-то вообще?! Я, блин, целую кучу бабла поставил, в долги влез по самые уши!..

Я подошла к самому краю галереи, к холодному ограждению. Внизу на арене уже суетились люди – двое в спецовках вынесли носилки и с трудом водрузили на них неподвижное тело Муромца. Он был жив – грудь ходила ходуном, но его карьера, судя по тому, как неестественно была вывернута нога, закончилась. Или, как минимум, была поставлена на паузу.

А жутковатый Ставр с его маской, которая, казалось, теперь ухмыляется, исчез в тёмном проходе вместе со своим помощником.

Я стояла, сжимая перила своей новой, идеально работающей рукой. В ушах ещё звенел гул толпы, свист рассекаемого воздуха и хлюпающий звук рвущейся плоти, а в кармане лежали мои жалкие, последние деньги. В голове же, холодной и ясной, уже складывался план…

Следующий бой был квинтэссенцией грубой силы против хитрости. «Черепаха» – детина, с головы до пят закованный в самодельные стальные латы, словно средневековый танк, – против «Спрута». Тот был хитрее – к своим плечам он приладил ещё пару гибких механических манипуляторов. Идея была неплоха, но исполнение хромало – дополнительные конечности мешали друг другу, путались и переплетались, будто пьяные танцоры. «Черепаха» просто взял и пошёл вперёд, как бульдозер, поймал одно из щупалец, дёрнул на себя и, когда «Спрут» потерял равновесие, просто навалился на него всей своей массой. Хруст был слышен даже на галерее. Победа безоговорочная, скучная и предсказуемая.

Третий поединок оказался иным, менее скоротечным – и более личным. «Кобра» – девушка, стройная, как клинок, всё тело которой было исписано синими узорчатыми тату, изображавшими чешую. И её противник – «Алекс». Просто Алекс. Огромный, лысый, с лицом, на котором, казалось, никогда не было ни одной мысли, кроме желания ломать. Их бой был не состязанием техники, а медленным, жестоким балетом. «Кобра» уворачивалась, изматывая соперника, словно змея, и в конце концов, поймав его на грубой ошибке, обвила его руку своими ногами и с неестественным, кошмарным хрустом вывернула сустав. Алекс рухнул на пол с тихим, почти детским всхлипом.

Имя… кличка… В этой яме они не имели значения – было важно лишь то, сможешь ли ты встать…

Когда шоу закончилось, а густая, возбуждённая энергия в зале начала рассеиваться, из неприметной двери в дальнем конце галереи вышел неброско одетый худой тип и, сунув руки в карманы, неторопливо направился в сторону гостей.

Джинсы, клетчатая рубашка, простенькие потрёпанные кеды – он резко выделялся на фоне разномастной толпы байкеров и панков, которые поглядывали на него с уважением, смешанным с лёгкой опаской. С ним здоровались, он отвечал лёгкими кивками головы, будто приветствовал вассалов, всем своим видом показывая, что он здесь главный. Боцман всё это время стоял рядом со мной, не желая, видимо, оставлять меня без присмотра – наверное, боялся, что я сейчас полезу на арену.

Я повернулась и спросила:

— А кто этот тощий?

— Это Седой. Хозяин этого цирка и главный распорядитель. Он решает, кто выходит на арену, а кто – идёт домой.

— Распорядитель, значит…

План, что клокотал во мне с момента первого удара Ставра, наконец кристаллизовался. Боль от поражения в бою с Верой, от потери Марка, от собственного бессилия – всё это не исчезло, но сменилось чем-то другим. Холодной, ясной яростью. А ещё уверенностью. Не той, что была раньше – бравой и наивной, – а той, что рождается на дне отчаяния, когда терять уже нечего, кроме последнего шанса. Тело помнило каждый удар, каждый блок, каждый приём.

«Я умею драться», — думала я. — «Я выживала в худших условиях, чем эта бетонная яма».

Я направилась к Седому решительным шагом, чувствуя, как взгляды окружающих цепляются за меня, как за нечто чужеродное. Он беседовал с мужчиной в идеальном чёрном костюме и его спутницей – женщиной в вечернем платье, которое стоило, наверное, больше, чем все ставки за сегодняшний вечер. Заметив моё приближение, Седой не прервался. Он лишь слегка повернул голову, и его бледно-голубые, почти бесцветные глаза скользнули по мне сверху вниз. Взгляд был классифицирующим, будто он видел перед собой не человека, а потенциальный актив. Или проблему.

Когда я встала в шаге от него, он закончил фразу, кивнул собеседникам и обратился ко мне. Голос его был тихим, вкрадчивым:

— Я могу чем-то помочь? Вы, кажется, здесь впервые.

— Да. Я хочу сразиться на арене.

Уголок его тонких, бескровных губ дрогнул – в едва уловимом призраке улыбки с тенью иронии. Его собеседники замерли, их интерес теперь был прикован ко мне полностью.

— С одной рукой? — спросил Седой без насмешки – но с констатацией факта, за которой следовал немой вопрос: «Ты в своём уме?»

— С одной, — кивнула я, глядя ему прямо в глаза. — Хочу проверить, правильно ли я оцениваю свои силы.

В бледных глазах распорядителя мелькнул не интерес даже, а азарт. Холодное, хищное любопытство, как у вирусолога, что рассматривал новый, непредсказуемый штамм. Опасный, но потенциально очень ценный.

— Очень… непосредственно, — протянул он. — Прямота, достойная или ребёнка, или того, кому уже нечего терять. Как тебя зовут?

— Лиза.

— Просто Лиза? Без клички? Без образа? — Он мягко покачал головой. — На арене нужно быть кем-то. Хотя бы для ставок.

— Пока что – просто Лиза. — Я пожала плечами, решив не «светить» прозвище, данное мне на Пиросе – прозвище другой жизни, другого человека.

Он изучал меня ещё несколько секунд, и воздух вокруг казался густым от этого молчаливого сканирования.

— Завтра, — наконец сказал он. — В семь вечера приходи в мой офис. Я скажу охране, чтобы тебя пропустили. Постарайся быть в форме на случай, если… твой вызов кто-нибудь примет.

В его последних словах была не надежда, а намёк. Возможность. Игра.

— Обязательно приду. До встречи.

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя на спине тяжесть его взгляда и десятков других, к Боцману. Тот стоял у подножия лестницы, ведущей наверх, в мир обычного шума и грязи. Его бородатое лицо искажала гримаса, в которой читалось всё: недоумение, досада и… странное, усталое восхищение. Он смотрел на меня не как на самоубийцу, а как на стихийное бедствие, которое вот-вот обрушится на его тихий, устоявшийся ад, и он ничего не мог с этим поделать.

В ушах всё ещё стоял гул толпы, хруст ломающихся суставов, тихий голос Седого, а в кармане лежали жалкие остатки денег. В груди же, под рёбрами, где заживала рваная дыра и ещё недавно была пустота от потерь, теперь билось что-то новое. Не надежда, но цель. Безрассудная, смертельно опасная, единственно возможная.

Лестница вела наверх, в ночную Москву. Завтра в семь. Арена ждала…

Глава VIII. Ложный вызов

… Очнувшись ото сна, в первые мгновения я пыталась понять, где нахожусь. По дырявой крыше заброшенного дома шелестел проливной каптейнский дождь, который со времён интерната я не спутала бы ни с чем на свете. В паре метров от меня в лужу звонко падали капли, сочившиеся сквозь гнилую кровлю и перекрытия между этажами.

Взглянула на часы – одна минута второго. Что-то произошло, заставило меня проснуться, вырвало из спокойного сна в тёплом спальном мешке посреди покинутого, медленно гниющего дома на краю болота на полпути к Сайрену. Я мысленно обратилась к памяти деки, вывела на сетчатку биометрические данные и принялась изучать диаграмму. Всплеск жизненных показателей начался в час ночи, ровно полторы минуты назад. Тогда же без моего ведома случился выход в Сеть. Вызвав и проглядев логи, я с ужасом обнаружила загрузку рекламных импринтингов. «Чокостар», «Фьюче Бионикс», «Бургеры Конфедерации», «Ваш Секрет», «Верни себе целостность с Байотек» …

«Это что же получается, прошивка обновлена?!» — прошила меня ледяная мысль. — «Это могло случиться только в одном месте – на таможне, во время установки программы-трекера… Мало того, что долбанные бюрократы решили следить за мной – не таясь и вполне официально, что, в общем, делало им честь, – так они ещё и загрузили мне адвер – рекламную программу…»

Во мне вскипала ярость оттого, что в первый же раз, когда я вынужденно нарушила первейшее из правил, которым меня обучал Рамон, я попалась в эту отвратительную, мерзкую рекламную ловушку. Теперь у меня появилась ещё одна причина разыскать техника, и она, наверное, была ещё более важной, чем избавление от трекера. Почему-то я чувствовала, будто во мне сидит скользкий, гадкий паразит, хотя это был всего лишь программный код, который принимал входящий сигнал со спутника и передавал его в когнитивную матрицу моего нейра.

Впрочем, аналогии с паразитами, откладыванием яиц и прочими нелицеприятными вещами, отказывались покидать меня – реклама была плесенью, которая облепляла всё наше бытие, заполняла его собой, не давала дышать. А поперёк горла стоял ком. Меня буквально тошнило от этого цифрового насилия, от того, что моё сознание, моё святилище кто-то посмел использовать как рекламный щит.

Я ещё немного полежала, уставившись в потолок. Сна не осталось ни в одном глазу. Выбравшись наконец из спального мешка, я потянулась и рефлекторно сунула собранный и смазанный с вечера пистолет в кобуру. Было зябко, хотелось развести костёр или хотя бы зажечь фонарик.

Дом стоял в стороне от дороги, в этих местах было пусто и безлюдно – пока я шла по мокрой дороге мимо вонючих болот и редких древесных рощ, мне встретилась всего одна машина, да и та шла в противоположном направлении, к базе. Однако выработанные привычки предостерегали меня от неосторожных действий, поэтому я не стала разводить костёр, а вместо этого, разминая мышцы спины, прошлась взад-вперёд по коридору, поднялась по лестнице и выглянула в окно.

Чёрно-серое небо изливалось дождём на прокисшую землю, в листве деревьев шумел ветер. Какой-то звук заставил меня насторожиться, я прильнула к краю окна и принялась напряжённо всматриваться во тьму.

Два чёрных пятна медленно пробирались под деревьями в сторону дома. Силуэты сливались с зарослями, исчезали на мгновение, потом снова появлялись. Вот один из них скрылся под навесом крыльца, и я достала из кобуры пистолет. Сделав несколько шагов в сторону дверного проёма с парой ржавых, висящих на косяке петель и прижавшись к стене, я затаила дыхание и прислушалась. Сквозь шелест дождя скрипнула старая половица.

На цыпочках я выбралась в коридор и аккуратно выглянула вниз – напротив лестницы мелькнула чёрная тень. Они уже наверняка нашли мои вещи и знали, что я здесь, поэтому я решила обойти их с тыла. Вернувшись обратно в комнату и стараясь не шуметь, я перебралась через подоконник и вдоль стены дошла до угла ската, сосредоточенно поглядывая в темноту – нет ли других гостей кроме этих двоих.

Прыжок вниз, шелест мягкой травы – и я снова на ногах. Обойдя здание, убедилась, что за углом никого нет, и осторожно, гуськом добралась до приоткрытой задней двери. С пистолетом наизготовку вошла внутрь и замерла. За углом кто-то едва слышно шуршал материей. Сделав несколько стремительных шагов, я бесшумно упёрла ствол оружия в шею незнакомца в чёрном дождевике, который сидел на корточках возле моего спального мешка.

— Руки вверх, — склонившись над его ухом, прошептала я. — Медленно поднимайся, без глупостей.

Мужчина вытянул вверх руки, я аккуратно вынула из его ладони пистолет и моментально развернулась на звук, вскинув левую руку, правой же удерживая на мушке мужчину. В глаза, на мгновение ослепляя, ударил луч фонарика.

— Не дёргайся, — раздался твёрдый женский голос. — Одно резкое движение – и я стреляю.

В проёме угадывались очертания невысокого силуэта, и блестело дуло, направленное прямо на меня. Я сделала пару шагов назад, всё так же продолжая удерживать двоих незнакомцев под прицелами двух стволов, и увидела в отсвете фонарика лицо мужчины, замершего рядом со мной. Обычный мужчина лет сорока, в чёрной полувоенной форме и в плаще поверх неё, по виду совершенно не похожий на бандита. По крайней мере, так говорила мне моя интуиция.

— Вы кто такие? — спросила я.

— Полиция Комендатуры, — сообщила женщина. — Я сказала – не двигаться. И опусти оружие.

— Откуда мне знать, что ты не врёшь? Покажи-ка лучше удостоверение.

Продолжая целиться в меня, второй рукой она покопалась за пазухой, извлекла на свет блестящий жетон, повисший на цепочке, и осветила его фонариком. Элизабет Стилл, отдел расследований, полиция Комендатуры Каптейна. Не бандиты. Уже хорошо.

Cо звоном стали в голосе я отчеканила:

— Сначала сама опусти оружие, и тогда мы поговорим. В конце концов, вы сами пришли ко мне, так будьте вежливы в гостях. Уберёшь ствол – и тогда я уберу свой.

Помедлив несколько секунд, девушка наконец опустила пушку, и луч фонарика упёрся в пол. Я провернула чужой пистолет вокруг пальца и, взяв за дуло, протянула его мужчине. Тот с явным облегчением схватил его и убрал в напоясную кобуру. Девушка-полицейский подошла ближе, скинула капюшон плаща, сняла тёмную фуражку, обнажив бронзовые шелковистые волосы до плеч, и спросила:

— Что вы здесь делаете?

— Ночую. Неужели не видно? А вот что на самом деле интересно – что здесь делаете вы? — с акцентом на последнее слово спросила я.

— Регулярный объезд территории, — подал голос мужчина. — Поступил сигнал о том, что внешний гражданин Сектора находится вне населённого пункта во время комендантского часа. Проще говоря, бродяжничает.

— Значит, вы пришли по трекеру? Чёрт, надо было попросить старика высадить меня где-нибудь в чистом поле…

— Что вы сказали? — переспросила девушка.

— Чтобы я ещё раз связалась с официальными властями… Да ни в жизнь! Сначала реклама, а теперь ко мне посреди ночи заявляются с проверками.

— Такая работа, ничего не поделаешь, — пожал плечами мужчина. — Мы должны убедиться, что здесь не происходит ничего противозаконного.

— Убедились?

— Убедились, — сказала девушка, как вдруг что-то кольнуло меня в бок, тело прошил электрический разряд и огненные мухи запрыгали перед глазами.

Через мгновение я лежала на полу, и кто-то нацепил на меня наручники. Я почувствовала, как грубая рука нащупала нейр под волосами, в затылок упёрлось что-то холодное, и мужской голос произнёс:

— Анна Рейнгольд, вы задержаны за оказание сопротивления полиции. Имеете право говорить или хранить молчание, это не имеет значения и никак не скажется на процессуальных процедурах. Подъём!

Резкий рывок – и я на ногах. Тело предательски подрагивало после электрического разряда, руки были заломлены за спину, а я мысленно проклинала эту планету и всё, что с ней связано. Мы выбрались под проливной дождь и зашагали во тьму, едва освещаемую скачущим лучом карманного фонаря. Куртка была упакована в рюкзак, который несла женщина, а спальный мешок так и остался лежать в доме. Моя кофта тут же промокла, ливень струился прямо за шиворот, стекая крупными холодными каплями по коже и пробирая до дрожи. Под ногами хрустели ломаные ветки, отрывисто чавкала размокшая трава, я спотыкалась, но не падала только благодаря тому, что меня придерживали сзади.

Через пару минут мы добрались до знакомой бетонки, на обочине которой была брошена полицейская машина. Затолкав меня на заднее сиденье, мужчина взгромоздился за руль, а рядом со мной села Элизабет Стилл, уперев шокер мне в бок. Наклонившись над самым моим ухом, она негромко произнесла: