Денис Бабич Посланник

- Будем верить в хорошее, - сказал Покровский, - доставай домашнюю провизию. Что там у нас?

После шашлыка от Карена варёные яйца казались пищей греческих богов. Бутерброды с сыром и горячим чаем, заваренным с помощью кипятильника, работающего от прикуривателя, окончательно стёрли воспоминая о вчерашнем кулинарном кошмаре. Оставив на дорогу курицу и варёную картошку, тронулись в путь.

Минуту ехали молча. Потом Вася не выдержал.

- Да-а, - сказал он.

- И не говори, - согласился Покровский.

Еще через минуту не выдержала Олеся:

- Вы о чем?

- Вот держит человек кафе… - начал Вася.

- А, об этом «рестораторе», - догадалась Олеся. – Интересно, а у себя в Армении они так же мерзко готовят?

- В общепите – не знаю, а домашняя еда у них очень вкусная, - ответил Покровский. – Хотя, домашняя еда везде вкусная.

- Что же они так портят свою репутацию, - возмутилась Олеся. – Теперь я, как и Иван Моисеевич, буду шарахаться от армянской кухни.

- Я шарахаюсь от любой кухни, - поправил Покровский, - и дело не в армянах. Дело в людях. А плохие люди есть среди всех народов, вы и сами это знаете.

- Осталось только научиться их вот так сходу определять, - весело сказал Вася.

- А это очень просто, - ответил Покровский.

- О, и как же?

- Могу поделиться опытом… Но предупреждаю, это мой личный опыт и моё личное заведомо ошибочное мнение.

- Ничего… Делись.

- Заболел у меня как-то аппендицит, – начал Покровский историю, которую рассказывал явно не в первый раз и всегда с большим удовольствием. - И я, чтобы не рисковать, обратился не к бесплатному доктору, а по великому блату лег на операцию к платному хирургу - к армянину с золотыми руками. Прооперировал он меня замечательно, хоть и за большие деньги. В ходе операции выяснилось, что его дочь учится у меня на курсе. И стали мы дружить, можно сказали, семьями. Стал я приглашаться на все их праздники. Народу собиралось много и как можно догадаться, все гости - доктора, все - армяне, все - работают в Москве.

А спустя пару лет приехали мы с научным докладом в один армянский город. Выпили. Я взял нож и начал срезать пробку с бутылки водки. Ну и срезал себе полпальца. Я очень обрадовался, потому что зашивать палец меня повезли к местному, армянскому хирургу, который, как я справедливо полагал, тоже с золотыми руками. Приводят меня, окровавленного, в местную больницу, а там очередь, как в службу судебных приставов города Домодедово: на весь коридор и еще стульчики на улице стоят. Человек пятьдесят, не меньше. Проводят меня без очереди, ибо кровь капает на пол и пачкает линолеум. Старенький хирург быстренько зашивает мне палец, и тот становится лучше, чем был прежде. Я на радостях говорю:

- Прекрасный вы доктор, вон к вам какая очередь.

А он отвечает:

- Очередь такая, потому что я единственный хирург во всём городе.

- Но вы же физически не успеете всех принять! – возмущаюсь я. – А с хирургией не шутят, если вовремя не оказать помощь, то и умереть можно.

- И умирают, - отвечает он. – На прошлой неделе молодая девушка умерла. Не успели довезти с другого конца города. Стариков очень мрёт много, хотя случаи операбельные. Но что я могу один!

- Как же так? –кричу я. - Город-то не такой уж и маленький, где же остальные хирурги?

– В Москве, - отвечает, - деньги зарабатывают.

И тут я вспоминаю, что на всех тех армянских праздниках, куда я приглашался своим армянским доктором, каждый второй тост был «За наш вэликий, любимый город Ерэван! За наш вэликий, любимый, дрэвний армянский народ! За наш вэликий, любимый гора Арарат!» То есть там, в Армении, их великий и любимый народ буквально дохнет без медицинской помощи, а все армянские доктора сидят в Москве, и не потому, что там, в Армении, их бомбят или режут, а просто потому, что в Москве больше платят!!!

- Вот скоты, - сплюнул в окно Вася.

- А на грудях у каждого из них по золотой цепочке в палец толщиной и дачи в Подмосковье о трёх этажах с двумя сортирами на каждом повороте.

- Не знала я, что армяне такие… - мрачно сказала Олеся.

- А армяне ли это? – спросил Покровский. – Мне тот старый доктор так и сказал: армянин не тот, кто пьёт за Армению, а тот, кто живёт в Армении даже в самые тяжелые для неё времена. И это касается не только армян. Регионы загибаются, работать некому, а все «патриоты», сияя от любви к родному кишлаку, валят из этих кишлаков. И не потому, что там работы нет, а всего лишь навсего потому, что в Москве больше платят.

- Но ведь там работы действительно нет, - возразил Вася, - и производство, и сельское хозяйство в регионах уничтожены. Поэтому люди и бегут.

- Люди?! Вот в Дагестане был такой случай… Один человек из горного Дагестанского села в начале 90-х уехал в город и развил очень прибыльный бизнес. Чем он занимался, я не знаю, но на бутерброд с килькой и многоэтажный особняк с прислугой ему хватало. И вот спустя годы приехал он в своё родное горное село навестить своего родного стодесятилетнего дедушку. А в селе… Разруха… Школа закрыта, больница сгорела, от дома пионеров только табличка осталась, дети на пыльной дороге полуголые сидят и в овечьи какашки играют. Увидел он это, продал свой бизнес и дворец с прислугой и вернулся в родное село. Там на все деньги и больницу отстроил, и школу с домом пионеров возродил и остался в этой школе учителем. Так вот этот человек – Дагестанец. А те, кто в Москве по клубам скачут – это не дагестанцы. Это – черножопые. Потому что национальности у них нет, а отличать их от местного населения как-то надо. Остаётся одно отличие - по цвету жопы.

- Впечатляющая история, - сказал Вася, - но я бы не судил так категорично. Жителям Москвы трудно понять жителей нищих регионов.

- Ну почему же. Во-первых, сейчас в Москве очень непростая ситуация. Это только жители регионов считают, что все москвичи в шоколаде. А у нас, московских и ленинградских бюджетников, зарплаты – нищенские, а цены в магазинах – европейские. А во-вторых, предлагали мне и в Америке кафедру с зарплатой в пятьдесят раз больше московской, и в Австрии работу, гражданство, коттедж за государственный счёт и оклад в десять тысяч евро в месяц. Но я, хоть и еврей, а русский еврей.

- Отказался?! – разочарованно воскликнул Вася.

- У меня бабушка на Пискаревском кладбище лежит, на блокадном. Я вырос на Большой Никитской. Для меня это не пустые звуки.

- Сильно... – сказал Вася. – Я даже не знаю, как бы в этой ситуации поступил.

- А знаешь, что в этой ситуации самое страшное? – продолжил Покровский. - В Великую Отечественную войну было три вида предателей. Первые вешали своих из страха смерти. Я не могу их осуждать, так как не знаю, как поступил бы в данной ситуации, окажись на их месте. Вторые сотрудничали с немцами из мести Советам за расстрелянных родственников и конфискованные усадьбы. Я тоже не могу их судить. А были еще третьи, которые пошли к немцам, просто потому что у немцев лучше. Там и кормят, и одевают, и денежки платят за каждого выданного еврея. И вот эти третьи – самые страшные: те, кто предаёт своих соплеменников за сладкий кусок. И вся беда в том, что такими персонажами сейчас наполнены все крупные города России. И если случится война, а она уже случилась, и в русские города не дай бог войдут миротворцы НАТО и прочие потомки недобитых нами в сорок пятом фашистов, то они получат огромный штат услужливых палачей из «местного» населения. Или ты сомневаешься, что предавшие свой народ один раз, предадут его и второй?

- После такой речи - не сомневаюсь, - покачал головой Вася. – Но мне кажется, что ты немного сгустил краски.

Покровский хотел было не согласиться с этим, но вдруг вдалеке он увидел белую точку. Постепенно она увеличивалась и вскоре превратилась в легковую машину со светящейся люстрой на крыше.

- Ну вот, и наша очередь настала, - сказал Вася и достал из под сидения монтировку.

- Дикие? – спросил Покровский

- Не знаю, - ответил Вася и спрятал монтировку в отворот куртки.

- Ой, - пискнула Олеся, когда гаишник, выйдя на дорогу, издалека стал махать палочкой, призывая остановиться.

- Ой-ой-ой, - передразнил Олесю Вася и прижался к обочине.

- Капитан Петренко, - представился подошедший гаишник. – Документы, пожалуйста.

Вася протянул капитану пачку документов.

- Что везете? – спросил гаишник, не очень внимательно разглядывая документы.

- Вентиляционные отверстия, - ответил Вася, - там написано.

- Так, давайте посмотрим, - торжественно произнес гаишник, мысленно прикидывая рыночную стоимость отверстий.

Вася вышел из кабины и направился с гаишником в хвост фуры.

- Так, а здесь у нас кто? – спросил у пассажиров подошедший со стороны другой двери второй милиционер. – Документики наши можно?

Покровский протянул в окно свой паспорт. Страж порядка внимательно его изучил.

- Из Москвы, значит.. Что потеряли в наших краях?

- Палеонтологическая экспедиция, бабочек изучаем, - ответил Покровский.

- Бабочки – это хорошо, - сказал гаишник, посмотрев на Олесю. - А у девушки документики имеются?

- У девушки нет, - ответил Покровский.

- Понятно, еще четырнадцати не исполнилось… Выходим из машинки.

Олеся и Покровский медленно вышли.

- О, какая красотка, - гаишник оглядел Олесю липким взглядом, - запрещенные предметы, оружие, наркотики?

Покровский понял, что цель осмотра – не осмотр.

- А что у нас там так выпирает? – гаишник потрогал Олесю за грудь.

Тут Покровский увидел набитый на пальце гаишника перстень червовой масти.

- Послушайте, - сказал Покровский, - мы действительно ученые, две недели в дороге, у девушки сибирская язва, у нас денег-то осталось тысяч десять всего. – Покровский протянул гаишнику два пятитысячные бумажки.

- Язва… Я почему-то так и подумал. - ответил гаишник, взяв деньги. - Как красивая девушка из Москвы на пустой дороге, так у нее сразу или язва, или триппер. Пойдем посмотрим, где там у тебя язва.

Гаишник шагнул к Олесе. Олеся отступила и прижала к себе рюкзачок.

- О, а что это у нас тут? Мамочкины пирожки?

Олеся дрожащими руками развязала рюкзак и вынула череп.

- Ни хрена себе! – остолбенел гаишник, - это что за трехомудия?!

Тут раздался громкий выстрел. Палец гаишника каким-то образом оказался на спусковом крючке автомата, висевшего на груди, и от неожиданности дернулся. Автомат, развёрнутый стволом к хвосту фуры, выстрелил. Первый гаишник, который стоял в конце фуры и смотрел, как Вася открывает кузов, рухнул на шоссе, как мешок с навозом. Пуля побила ему голову.

- Ох, бля! - крикнул второй гаишник и бросился к первому. Когда он склонился над телом коллеги, Покровский увидел, как из-за фуры мелькнула монтировка, опустившись на пыльную фуражку. Второй гаишник рухнул на первого. Тут Покровский заметил, что в милицейской машине, стоящей у обочины, кто-то шевелится.

- Вася, в машине! – крикнул он.

Но Вася уже бросился на землю, прижался к куче лежащих на ней милиционеров и дал наугад очередь по машине из автомата, не снимая его с хозяина. Шевеление в салоне автомобиля прекратилось.

Покровский подбежал к Васе, и они вместе заглянули в салон. На заднем сидении лежало, завалившись на бок, жирное тело в погонах майора. Рядом с его правой рукой валялся толстый бутерброд. Кобура на поясе оборотня была расстегнута. Было видно, что достать пистолет он не успел. Лжемайор так был уверен в своей безнаказанности, что до последнего не расставался с бутербродом.

Вася достал пистолет из кобуры и протянул его Покровскому.

- Возьми, пригодится.

- Нет, лучше оставь себе.

Вася подошел к куче тел и выстрелил из пистолета в голову верхнему гаишнику, которого оглушил монтировкой..

- Надо затащить их в машину и откатить в лес, - сказал он. - Только аккуратно, кровью не испачкайся.

Когда тела с большим трудом были загружены в легковушку, Вася сел за руль и немного проехав вперед, свернул с обочины в лес по чуть заметной колее. Через пять минут он вернулся, стряхивая с брюк прилипший репейник и еловые иголки. Покровский в это время в кабине фуры успокаивал дрожащую Олесю.

- Иван Моисеевич, ну теперь Вы видели, это же все череп! - бормотала Олеся.

Покровский был в недоумении. Объяснить этот выстрел можно было случайностью, если бы не отступление волков и бегство медведя в тайге. Он как ученый давно усвоил, что только дурак упрямо отвергает все, что не укладывается в рамки общепринятой теории по причине несоответствия этой теории. Он всегда старался руководствоваться фактами, которые видят его собственные глаза. Это помогло ему в тридцать два года защитить докторскую диссертацию. Теперь же его глаза говорили, что случайное попадание в нужную голову с пятнадцати метров при случайном нажатии на спусковой крючок - это не случайность.

«Да, тут есть над чем подумать», - рассудил Покровский.

В кабину с двумя автоматами на плече вскарабкался Вася.

- Собакам собачья смерть, - сказал он и отодвинул в глубине кабины какую-то панель, за которой оказалась неглубокая ниша. Убрав туда оружие, он завёл машину.

- Все живы, здоровы? – спросил он.

- Да, - ответил Покровский. – Благодаря тебе.

- Ну уж нет. Этот выстрел из автомата в голову я не забуду никогда. Это кто же так шмальнул?

- Это второй, который проверял у нас документы, - оживленно ответила Олеся, которая стала понемногу приходить в себя.

- Я никак не пойму, почему он выстрелил?! – задал Вася мучивший его вопрос. Олеся хотела было раскрыть рот, чтобы рассказать о волшебных свойствах черепа, но Покровский быстро ответил за неё, одновременно толкнув Олесю ногой.

- Олеся предложила ему прогуляться в лес, и он от неожиданности дёрнул пальцем.

- Красота спасла мир! – закруглил тему Вася, покосившись на Олесю.

Некоторое время ехали молча. Видно было, что Вася о чем-то напряженно думал. Покровский ждал от него любого неудобного вопроса, например, чей Крым, или какова истинная цели их экспедиции. Но Вася, подумав еще немного, разрядил атмосферу.

- Иван, вот скажи, ты же биолог?

- Да.

- Он профессор палеонтологии, - гордо уточнила Олеся.

- Круто, - кивнул Вася. - Вот меня давно мучает вопрос. Вот сколько езжу столько и мучает. Неужели и правда, человек произошел от обезьяны? Просто чем больше я вижу людей, тем сильнее сомневаюсь, что обезьяны способны на такие мерзости, на которые способны люди. Дарвин не ошибся?

Покровский усмехнулся. Каждый, кто узнавал, что он имеет отношение к биологии, задавал ему этот вопрос. И всегда приходилось отвечать по-разному. Научные данные о происхождении человека обновлялись чуть ли не каждый год.

- Начнём с того, что Дарвин говорил не совсем так, - начал Покровский. - Он говорил, что обезьяна – предположительно ближайший родственник человека, пока не найдется существо, более похожее на человека, чем обезьяна.

- Пока не нашлось?

- Пока нет. Но есть целый ряд вопросов относительно обезьяньего происхождения человека, на которые на сегодняшний день нет ответов. Точнее, они есть, но не выдерживают никакой критики.

- Это какие же? – оживился Вася.

- Например, принято утверждать, что человек превратился в обезьяну, то есть лишился шерсти, встал на две ноги и научился говорить благодаря тому, что его обезьяньи предки оказались на грани вымирания. Для того, чтобы выжить, им пришлось приспособиться к окружающей среде с помощью перечисленных мной изменений. Вот ближайший родственник человека – долгопят – как пятьдесят пять миллионов лет назад отпочковался от Архицебуса, так до наших дней и сохранился, без изменений. А всё потому, что он занял природную нишу, в которой у него не было конкурентов. Наших же предков гоняли по всей Африке. То павианы, то гориллы, то саблезубые тигры. В конце концов, их выдавили из джунглей и лишили основного источника питания – листьев. И пришлось им добывать пропитание в саванне. При переходе из прохладного леса в жаркую степь они потеряли шерсть и встали на две ноги, чтобы видеть опасность поверх высокой травы, речь у них возникла для улучшения коммуникации, ибо залог выживания древних предлюдей - эффективная работа в группах. Вроде бы всё логично. Но законы дедукции в данной гипотезе, мягко говоря, нарушаются.

- Дедукция – знакомое слово, - наморщил лоб Вася.

- Если тысяча человек купила салат «Свежесть» в Азбуке Вкуса и отравилась, то тысяча первый человек, купивший тот же салат в том же магазине тоже отравиться. Логический принцип «Один, как все» - это дедукция. Есть еще один принцип. Он часто используется в науке – индукция. Если у сотни исследованных долгопятов в помёте один детеныш, то у всех остальных долгопятов тоже будет по одному детенышу в помёте. Принцип «Все, как один» - это индукция. Не обязательно изучать всех комаров-долгоножек или всех глубоководных удильщиков. Достаточно изучить нескольких представителей вида и смело распространять их особенности на остальных представителей данного вида. Так вот, что касается человека. Все виды живых существ, а их на земле несколько десятков тысяч одних только позвоночных, вынуждены приспосабливаться к изменениям окружающей среды. Кто-то к значительным, кто-то к пустяковым. Многие из тех, кто не сумел приспособиться, вымерли. Те, что всё-таки приспособились, изменили размер и форму тела. Но ни один вид млекопитающих из десятков тысяч видов за всю историю живой природы не сбросил шерсть, не встал на две ноги и не обрёл дар речи. Закон дедукции в данном случае будет звучать так: если в результате изменений окружающей среды тысяча видов млекопитающих в процессе естественного хода эволюции НЕ сбросила шерсть, НЕ встала на две ноги и НЕ обрела речь, то и тысяча первый вид млекопитающих при изменении окружающей среды в процессе естественного хода эволюции не сбросит шерсть, не встанет на две ноги и не станет разговаривать. А если с тысяча первым видом это всё-таки произошло, а это произошло, то что из этого следует?

- Хрен знает, если честно, - пожал плечами Вася.

- Из этого следует, что одно из условий этого умозаключения не стандартизировано. Первое такое условие – окружающая среда. Если бы тысячи видов изменялись в одной среде, а тысяча первый в другой, тогда и сравнивать их было бы нельзя. Но это не так. И обезьяны, и остальные виды животных жили бок о бок, так что окружающая среда у них была одинаковая. Остается второе условие: естественныйход эволюции. В результате естественного хода по закону дедукции обезьяна не могла сбросить шерсть, встать на ноги и заговорить. Значит, чтобы такое произошло, ход эволюции должен быть не естественным. Он должен быть искусственным.

- Точно! - крикнула Олеся так, что Покровский и Вася вздрогнули.

- Логично! – удовлетворенно покачал головой Вася.

- А если учесть молниеносную скорость этих изменений – всё это произошло за пару миллионов лет, в то время как стандартная длительность эволюционных изменений на нашей планете составляет десятки и сотни миллионов лет - то невольно вспоминается искусственное выведение пород собак: например, волка превратили в таксу всего за триста лет.

- Ты хочешь сказать, что нас кто-то… вывел из обезьяны?! – спросил Вася.

- Если принять во внимание всё, выше сказанное, то я не вижу другого варианта.

- А кто, высшая цивилизация? – заинтересовалась Олеся. – Почему тогда мы не нашли их останки? Ведь если это были пришельцы из других миров, они же наверняка умирали на нашей планете. Значит, от них должно было что-то остаться.

- Во-первых, мы слишком мало откопали за время существования археологии. От некоторых австралопитеков только фрагменты челюстей и конечностей. По ним пока и делаем все выводы. Каждый раз, когда находим новые обломки скелетов, делаем новые выводы. Может, останки пришельцев дожидаются нас где-нибудь в Центральной Африке. Но есть и другая теория. Австралопитек развился в человека примерно за 5 миллионов лет. От первого орудия труда – заостренной гальки – до космической ракеты прошло два миллиона лет. Итого семь миллионов лет – тот срок, за который обезьяна превратилась в современного человека. Первые живые существа на нашей планете возникли шестьсот миллионов лет назад. Это были беспозвоночные: черви и моллюски. За это время возникало много других существ: и позвоночных, и млекопитающих, и рыб, и птиц. Большинство из них вымерло, до наших дней дотянули довольно молодые экземпляры. А вот беспозвоночные как зародились в виде червей, так и живут в виде червей уже шестую сотню миллионов лет. А теперь вопрос. Какое имеем право мы, люди, называющие себя учеными, не допускать, что если обезьяна достигла сегодняшнего уровня развития за семь миллионов лет, то эти самые черви не могли достигнуть такого же или гораздо большего уровня развития за шестьсот миллионов лет?!

- Вы считаете, что обезьяну в человека превратили высокоразвитые черви? – возмутилась Олеся.

- А почему нет? – заспорил Вася. – Во всех восточных цивилизациях поклоняются гигантским змеям и драконам.

- И не только в восточных. Во всех цивилизациях, - поправил его Покровский.

- Да что там в цивилизациях, - возбуждённо продолжил Вася. – Про гигантских подземных червей слыхали?

- Мы не смотрим такие телепередачи, - презрительно сказала Олеся.

- А это не передачи! У нас в Когалыме видели такого. Он овец таскал, а потом пастуха затащил в пещеру и сожрал. До сих пор на гору люди ходить бояться. Это хозяин горы – Шакатула!

- Кто его видел-то? – еще более презрительно спросила Олеся.

- Сын того пастуха и видел. Маленький ребенок не сможет такое придумать.

Олеся фыркнула и отвернулась к окну.

- А теперь самый главный вопрос, - поднял палец вверх Покровский, - почему во всех цивилизациях змея - символ мудрости? Змея - просто червяк - ползает по земле, шипит, с человеком не контактирует, а если и контактирует, то кусает... Что в ней мудрого? Теперь представьте того первого чудака, который провозгласил змею символом мудрости. Когда его в недоумении спросили, а почему, собственно мудрости, а не смерти или опасности, вот как он мог, по-вашему, аргументировать своё мнение?

- Да, интересно... - после некоторой паузы сказал Вася. - И как?

- Откуда же я знаю, - пожал плечами Покровский, - но объяснения религиоведов смехотворны. Мол, змея умело выслеживает добычу, умеет гипнотизировать, сбрасывает кожу, символизируя обновление, ползает зигзагом, подобно волнам жизни...

- Детский сад какой-то - нахмурился Вася.

- Вот и я говорю. А примени мою теорию - и мудрость змеи обоснована на все сто процентов.

- Хм... - задумался дальнобойщик.

- Беспозвоночные вообще уникальные создания, - продолжил Покровский. - Считается, что обретение твердого скелета – это эволюционный шаг вперед. Что, мол, он сделал беспозвоночных более защищенными. А я не согласен. Вот швырни червя об стену. И что будет? А ничего. Отскочит и поползет дальше. А швырни медведя или носорога – всё, множественные переломы и смерть. Если гидру разрезать на десять кусочков, то из каждого кусочка вырастет отдельная гидра. Беспозвоночные практически неубиваемы. Чего не скажешь об обладателях панциря или скелета. И вот я возвращаюсь к вопросу: если хрупкие обезьяны за семь миллионов лет смогли изобрести космический корабль, то страшно представить, до какого уровня за шестьсот миллионов лет могли развиться бессмертные черви. И что очень важно – они после смерти не оставляют следов, ибо не обладают костями или панцирями, которые могут окаменеть и так пролежать в земле миллионы лет. Точнее, они оставляют иногда отпечаток в грунте, и более ничего, никакой органики. Поэтому мы и не находим останки тех, кто превратил обезьяну в человека.

- Интересно! – покачал головой Вася.

- Но и это еще не все несостыковки в теории происхождения человека. Вот считается, что человек возник в Африке и оттуда распространился по миру. А я вас спрашиваю, что заставило теплолюбивую обезьяну, да еще и лишенную шерсти выйти из комфортной для нее шестидесятиградусной жары и пойти на север в зимнюю стужу?

- А, это еще у Задорнова было, - вспомнил Вася. – Якобы человек возник не в Африке, а в России и оттуда переселился на юг.

- Семь миллионов лет назад обезьяны из Африки перебрались в Европу, – продолжил раздухарившийся Покровский. - Но как только среднегодовая температура там упала до плюс пятнадцати, они вымерли от холода, несмотря на шерстяной покров. А два миллиона лет назад гомо эректус, уже без шерсти, пришёл из Африки в Европу, где среднегодовая температура была близка к нулю. Там лежал ледник, как сейчас на Северном Полюсе. Спрашивается, зачем он туда попёрся?!

- А может Африка была перенаселена и те племена, которым не хватало места и еды, пошли на свободные территории? – предположила Олеся.

- Два миллиона лет назад эректусов во всей Африке по самым смелым подсчетам было чуть меньше миллиона. Это население Саратова. Иными словами Африка была абсолютно безлюдна, кругом бегала вкусная еда и стояла прекрасная погода. Зачем надо было из этого рая уходить в ледяной ад?