Денис Пеков Последний город

Глава 4

Маска

С последним ударом колокола, гулким эхом разнесшимся по опустевшим улицам, наступил Комендантский час. Город, словно испуганный зверь, замирал. Одно за другим гасли окна, погружая дома в непроглядную мглу, а уличные фонари, словно по невидимому сигналу, тоже один за другим тускнели и угасали. Весь город будто задержал дыхание, ожидая чего-то неизвестного, витающего в ночном воздухе.

Лия, сжимая в руке клочок бумаги, ещё раз перечитала короткое, но зловещее послание:

«Приходи одна.»

Казалось бы, так просто. Она могла бы просто скомкать эту записку и выбросить её, сделать вид, что ничего не произошло, что этот клочок бумаги – всего лишь дурной сон. Но в её памяти жива была боль утраты: Майкл был мёртв, а церковь, священное место, исчезла без следа. И теперь, в это непростое время, человек, чьё имя шептали с опаской во всём городе, тот, кого боялись даже самые смелые, хотел говорить именно с ней. Это было слишком значимо, чтобы проигнорировать.

И она пошла.

Дом Инквизиции, массивный и неприступный, возвышался у внутренней стены города, словно древний страж. Это было старое каменное здание, лишённое окон, с глухими стенами, которые, казалось, впитали в себя вековые тайны. В его архитектуре не было ни символов, ни намёка на роскошь – только суровая, давящая мощь и тяжёлые железные двери, внушающие трепет одним своим видом.

Двери распахнулись внутрь прежде, чем Лия успела хоть раз постучать, словно её появления здесь не просто ждали, а предвидели с абсолютной точностью. Этот безмолвный приём только усилил её беспокойство.

Внутри царила поразительная пустота. Ни стражников, ни заключённых – ни единой живой души, кроме неё самой. Только длинный, бесконечный коридор, уходящий куда-то в темноту, и одинокий фонарь, мерцающий в самом его конце, бросающий слабый, танцующий свет на холодные каменные стены.

— Заходи.

Голос, произнёсший эти слова, был на удивление спокойным и ровным, без единой нотки угрозы или принуждения. Но Лия сразу узнала его.

Инквизитор. Он сидел за простым деревянным столом, погружённый в свои мысли, и что самое поразительное – без своей маски.

Это удивило её больше всего. Она ожидала увидеть некое чудовище, безликого палача, закутанного в тайну. Но вместо этого перед ней сидел обычный мужчина лет сорока — уставший, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые красноречиво говорили о долгих годах службы и пережитых испытаниях. На столе беспорядочно лежали раскрытые книги, тщательно прорисованная карта города и простая глиняная кружка с уже остывшим чаем, будто хозяин был здесь уже давно, ожидая её прихода.

Он сделал лёгкий жест рукой, указывая на второй стул напротив себя.

— Садись.

Лия осталась стоять, её взгляд был прикован к его лицу.

— Вы хотели меня видеть.

— Да.

Инквизитор внимательно, изучающе посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь, казалось, прочесть все её мысли и чувства.

— Ты была в старой церкви.

Это было не вопросом, а твёрдым утверждением, не требующим подтверждения.

Лия молчала, не зная, что ответить.

— И разговаривала с Майклом.

При упоминании имени Майкла она заметно вздрогнула.

— Откуда вы знаете? — вырвалось у неё.

Инквизитор тяжело вздохнул, словно этот вопрос был для него не новым и даже утомительным.

— Потому что это происходит не впервые.

По спине Лии пробежал холод, предвестник чего-то зловещего и необъяснимого.

— Значит... я не сошла с ума? — её голос звучал почти с надеждой.

— Пока нет, — ответил он, не выражая никаких эмоций.

Он взял чайник и налил чай во вторую кружку, стоящую на столе, предлагая ей выпить.

— Но если продолжишь ходить за голосом — сойдёшь.

Он говорил эти слова с такой будничной интонацией, будто обсуждал прогноз погоды или какую-то незначительную бытовую деталь. Эта безмятежность в его голосе пугала Лию гораздо сильнее, чем любой крик или угроза.

— Кто такой Майкл?

Инквизитор надолго замолчал, погрузившись в свои мысли, словно обдумывая, как лучше ответить. Наконец, он произнёс:

— Хороший человек.

— Тогда почему вы его повесили? — в голосе Лии сквозила боль и недоумение.

Он отвернулся и посмотрел в глухое окно, за которым скрывалась ночная тьма города.

— Потому что он хотел открыть Стену.

— Что значит открыть? — Лия чувствовала, что приближается к какой-то важной, но пугающей истине.

Инквизитор чуть заметно, почти неуловимо улыбнулся.

— Видишь? Вот поэтому я и пригласил тебя. Ты задаёшь правильные вопросы. Но слишком рано.

Лия резко поднялась, не в силах больше выносить эту недосказанность.

— Тогда зачем я здесь? Зачем вы меня вызвали?

Он медленно достал из ящика стола небольшой предмет и положил его на полированную деревянную поверхность.

Это был деревянный крест Майкла. Точно такой же, какой в этот самый момент лежал в кармане Лии, согретый её рукой.

Она медленно, почти гипнотически, достала свой собственный крест.

Два одинаковых креста. Абсолютно идентичных.

До последней трещины в дереве.

Впервые за всё время Инквизитор выглядел по-нанастоящему удивлённым, его обычно непроницаемое лицо слегка изменилось.

— Значит... он действительно выбрал тебя, — прошептал он, словно к самому себе.

— Что происходит? — голос Лии дрожал от напряжения.

Инквизитор долго смотрел на лежащие рядом кресты, его взгляд был задумчив и полон какой-то древней печали. Потом тихо, почти еле слышно, произнёс:

— Ты слышишь голос.

Майкл слышал его тоже.

До него... ещё шестеро.

Все они умерли.

Лия почувствовала, как внутри всё похолодело, сердце сжалось от предчувствия беды.

— Почему?

— Потому что голос никогда ничего не просит бесплатно. За ним всегда следует плата.

В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь редкими ударами её собственного сердца.

Наконец, Инквизитор медленно поднялся со стула и подошёл к окну. За мутным стеклом клубился густой, непроницаемый туман, окутывая город, словно живое существо. Он смотрел на него так, будто пытался разгадать какую-то тайну, будто в этом тумане было нечто большее, чем просто атмосферное явление.

— Ты ведь думаешь, что я убил Майкла, не так ли?

Лия ничего не ответила, не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть его слова.

— Я действительно приказал его казнить. Но не потому, что ненавидел его. А потому, что слишком поздно понял, что уже не могу его спасти от того, что его ждало. Мой приказ был последним отчаянным актом.

Вдруг где-то далеко за внешней стеной города раздался глухой, раскатистый удар, словно что-то огромное и тяжёлое столкнулось с камнем.

Потом ещё один, более отчётливый, сотрясший воздух.

Дом Инквизиции слегка дрогнул, и пыль посыпалась с потолочных балок.

Лия вопросительно посмотрела на Инквизитора, но он даже не обернулся, продолжая смотреть в туман. Его лицо оставалось бесстрастным.

— Каждую ночь. Одно и то же, — произнёс он спокойно.

— Что это? — спросила Лия, её голос был полон тревоги.

— Они проверяют, держится ли ещё Стена.

— Кто? — этот вопрос прозвучал почти отчаянно.

Инквизитор впервые за весь разговор замолчал надолго, словно решая, стоит ли продолжать, или же некоторые вещи лучше оставить в тайне.

Потом он медленно надел свою маску. Тяжёлую, безэмоциональную маску, которая скрывала его лицо и, казалось, весь его внутренний мир. Будто этим жестом он давал понять, что разговор, по крайней мере, в этой его части, закончен.

— Пока тебе лучше этого не знать.

Он подошёл к двери, словно намереваясь закончить встречу.

— И ещё... никогда больше не ходи туда одна.

— Куда? — Лия не понимала, о чём он говорит.

— В церковь.

Лия тихо, почти шепотом, произнесла то, что не давало ей покоя:

— Но её больше нет. Она исчезла.

Инквизитор посмотрел на неё так, словно услышал самое страшное и непоправимое признание за весь этот вечер, словно эти слова изменили всё. В его взгляде промелькнула тень сожаления.

— Именно поэтому... ты и не должна.

Он почти буквально вытолкнул её за дверь, не дав произнести ни слова.

Тяжёлые створки двери с лязгом захлопнулись за её спиной, отрезая её от мира Инквизитора.

В этот самый момент город погрузился в кромешную тьму.

Погасли все фонари.

Абсолютно все. На несколько, бесконечно долгих секунд.

И в этой полной, обволакивающей темноте Лия снова услышала тот самый шёпот.

Совсем рядом.

— Он тоже лжёт.

Когда фонари вновь загорелись, озаряя улицу жёлтым светом, она была пуста.

Но на мокрой от сырости каменной мостовой остались влажные следы.

Очень большие.

Будто кто-то босиком прошёл по улице, оставив за собой эту зловещую отметку.

И исчез в ночной мгле.

Интерлюдия 1

Глубоко под поверхностью земли, где не достигали ни солнечный свет, ни свежий ветер, ни течение времени в привычном его понимании, простирался бесконечный коридор. Он уходил в беспросветную, осязаемую темноту, и лишь редкие, тускло мерцающие лампы, вделанные в потолок, выхватывали из этой мглы небольшие, болезненно жёлтые круги света. Воздух здесь был на удивление сухим, тяжёлым и пропитанным стойким запахом старого, окислившегося металла, густой вековой пыли и чем-то ещё — едва уловимым, острым запахом озона. Этот запах был безошибочным признаком работы давным-давно забытых, но всё ещё функционирующих машин, чьё назначение было теперь известно, возможно, лишь этим тринадцати.

В самом конце этого мрачного, монотонного коридора, который, казалось, вёл в никуда, находилась массивная дверь, сделанная из тёмного, необработанного металла. За ней не было привычного мира, не было ни шумного города с его суетой, ни защитной Стены, что ограждала остатки человечества от внешнего хаоса, ни даже вечно окутывающего мир Тумана, наполнявшего собой каждую щель и провал. За этой дверью царила лишь абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая только монотонным гулом оборудования.

Вокруг длинного, грубо сколоченного металлического стола, стоящего в центре просторного, но аскетичного помещения, сидели тринадцать человек. Или точнее, тринадцать фигур. Все они были одеты абсолютно одинаково — в тяжёлые, тёмные балахоны из грубой, жёсткой ткани, которые спадали почти до самого пола. Эти балахоны полностью скрывали очертания плеч, рук и тел, делая каждую фигуру безликой и универсальной. Глубокие капюшоны были надвинуты так низко, что полностью прятали лица, оставляя вместо них лишь чёрные, непроницаемые провалы. Вглядываясь в них, невозможно было определить, кто стар, кто молод, мужчина перед тобой или женщина. Они казались не живыми людьми, обладающими индивидуальностью, а скорее безликой частью самого помещения, неотъемлемым элементом этой подземной структуры, воплощением её холодной, неумолимой логики.

Перед каждым из них, прямо на металлической поверхности стола, стоял монитор. Все они были старые, громоздкие, с выпуклыми стеклянными экранами и толстыми, потемневшими от времени пластиковыми рамками. На некоторых корпусах виднелись глубокие царапины, словно оставленные когтями неведомого зверя, на других проступали отчётливые следы ржавчины, говорящие о годах службы и отсутствии бережного ухода. Изнутри каждого монитора доносилось мерное, низкое гудение вентиляторов, создававшее фоновый шумовой аккомпанемент, который сливался с общим фоном помещения.

Все тринадцать экранов светились одинаковым, неестественным, болезненно зелёным светом, отбрасывающим призрачные блики на тяжёлые балахоны. На них хаотично двигались тонкие, пульсирующие линии, мелькали ряды цифр и незнакомые, сложные символы, значение которых было понятно лишь этим тринадцати. Иногда изображение на экране дрожало, словно под воздействием невидимых импульсов, и тогда зелёные точки расплывались по стеклу, создавая сюрреалистические узоры, прежде чем снова собраться в чёткие линии и символы.

На стене, прямо за столом, располагалась ещё одна панель — гораздо более крупная, чем индивидуальные мониторы. Она была разделена на тринадцать аккуратных секций, каждая из которых соответствовала одному из сидящих. Внутри каждой секции медленно, но неумолимо менялись цифры, обновляясь с завидной периодичностью, отражая какие-то важные, но неизвестные внешнему наблюдателю показатели.

01 — 78,4

02 — 81,2

03 — 76,9

И так далее, по порядку, отражая неумолимую работу невидимого механизма.

Только последняя строка, тринадцатая, отличалась от остальных. Она зловеще мигала, привлекая к себе внимание своим нестабильным, прерывистым свечением:

13 — 42,1

Атмосфера в помещении была наполнена напряжённым ожиданием. Тишину, казалось, можно было потрогать. Её нарушал лишь тихий, едва слышный треск динамиков, расположенных где-то высоко, и монотонное, равномерное гудение старых, изношенных приборов, продолжающих свою работу несмотря ни на что.

Наконец, молчание было нарушено. Из-под первого капюшона донёсся спокойный, ровный голос, лишённый всяких интонаций, словно его произносила машина:

— Первый Контур?

Из-под второго капюшона, без малейшей задержки, последовал такой же бесстрастный ответ:

— Стабилен.

— Второй? — вновь прозвучал первый голос.

— Стабилен, — подтвердила следующая фигура.

— Третий?

— В пределах нормы. Незначительные флуктуации, не выходящие за критические значения.

Голоса всех членов Совета звучали почти одинаково, монотонно и бесцветно. В них не было и намёка на эмоции, на индивидуальные черты, лишь холодное изложение фактов. Это ещё больше подчёркивало их отстранённость, их роль безличных хранителей неких систем.

Четвёртый. Пятый. Шестой. Один за другим они монотонно называли показатели, которые появлялись на их экранах. Никто из них не смотрел друг на друга, не пытался уловить взгляд соседа. Их взоры были прикованы исключительно к экранам, к мерцающим зелёным линиям и бегущим цифрам, словно в них заключалась вся суть их существования, вся их правда.

Когда очередь дошла до тринадцатого члена Совета, наступила непривычная, затяжная пауза. Общая монотонность была нарушена.

— Тринадцатый Контур? — повторил первый голос, в нём появилась едва уловимая нотка настойчивости, намёк на вопрос.

Ответа не последовало. В помещении вновь воцарилась напряжённая тишина, лишь гудение приборов продолжало отсчитывать мгновения.

— Тринадцатый? — уже более резко прозвучало обращение, нарушившее затянувшееся молчание.

Фигура под тринадцатым капюшоном, до этого неподвижная, как статуя, медленно, с едва заметным усилием подняла голову. Зелёный, призрачный свет монитора скользнул по самому краю плотного капюшона, выхватывая на мгновение очертания скрытого лица.

— Показатель снижается, — глухо произнёс Тринадцатый, и в его голосе, в отличие от остальных, прозвучала какая-то едва различимая тревога.

— Насколько значительно? — последовал вопрос, немедленно, словно выстрел.

Тринадцатый медленно повернул голову к своему экрану, пристально вглядываясь в меняющиеся цифры.

— Семь процентов за последние шесть часов. Снижение имеет устойчивую динамику.

Один из членов Совета, сидевший по другую сторону стола, слегка наклонился ближе к своему монитору, его фигура едва заметно качнулась. Он изучал данные с повышенным вниманием.

— Неверно, — произнёс он твёрдо. В его голосе прозвучало отрицание, почти обвинение.

— Что именно вы считаете неверным? — уточнил Тринадцатый, не меняя позы.

— Система показывает стабильность. Все параметры находятся в пределах установленных норм. Мой монитор не фиксирует никаких отклонений, — настаивал собеседник.

Тринадцатый некоторое время молчал, словно обдумывая слова. Затем он медленно поднял руку, её движение казалось замедленным, почти ритуальным. Его большой палец с едва слышным шуршанием коснулся костяшки указательного пальца.

Раз.

Короткая, тягучая пауза.

Ещё раз.

— Система показывает то, что ей велено показывать, — сказал он, его голос был глух, но в нём теперь чувствовалась какая-то скрытая сила, вызов.

В помещении стало ещё тише. Даже гудение приборов, казалось, умолкло на мгновение, подчёркивая важность произнесённых слов.

— Следите за формулировками, — предупредил один из голосов, прозвучавший из-под центрального капюшона, в нём была слышна сталь. — Подобные заявления могут быть расценены как подрыв доверия.

Тринадцатый снова посмотрел на зелёную линию своего монитора. Та едва заметно, словно живая, дрогнула, подтверждая его слова.

— Я слежу, — ответил он, его голос стал чуть твёрже.

— И? Что ещё вы видите? — не отступал центральный голос.

Тринадцатый долго не отвечал. Он продолжал неподвижно сидеть, глядя на экран, его силуэт казался вырезанным из камня. В воздухе повисло ожидание, которое становилось всё тяжелее.

Потом он медленно произнёс, каждое слово звучало отчётливо, эхом отражаясь от стен:

— Он снова шевелится.

Несколько капюшонов одновременно, словно по команде, резко повернулись к нему, нарушая привычную статичность фигур. Это было почти похоже на проявление эмоций, что было крайне необычно для этого собрания.

— Кто? — прозвучал почти хором вопрос из нескольких источников, в нём слышалось смешение недоверия и тревоги.

Тринадцатый ничего не ответил. Он лишь продолжал смотреть на свой монитор.

На его экране зелёная линия, символизирующая жизненно важный показатель, продолжала медленно, но неуклонно ползти вниз, приближаясь к критической отметке.

А где-то далеко, глубоко под толщей земли, в недрах, что были скрыты от глаз и сознания большинства, что-то живое, огромное, скрытое в самой сути мироздания, один раз мощно, сотрясающе ударило изнутри. Это был глухой удар, который почувствовался не ушами, а всем существом, эхом отозвавшись в самой структуре подземного комплекса.

И в тот же момент, словно повинуясь некой неведомой воле, все тринадцать старых, пузатых мониторов на металлическом столе одновременно погасли, погрузив помещение в ещё более глубокий мрак, прерываемый лишь миганием строки "13 - 42,1" на большой панели.

Глава 5

Исчезнувшая

Ночь для Лии превратилась в бесконечное бдение, полное тревожных мыслей и неотступных вопросов. Каждое слово Инквизитора отдавалось эхом в её сознании, особенно фраза, которая не давала покоя: «Это происходит не впервые». Она представляла себе вереницу лиц, которых коснулся этот загадочный Голос. Кто они были? Что с ними случилось? И самое главное, почему именно её выбрала эта незримая сила? Почему она стала следующей в череде тех, кто слышал нечто, недоступное другим? Ответов не было, лишь нарастающее чувство беспокойства и ощущение надвигающейся тайны.

Утро встретило город обычным, размеренным ритмом. Площадь рынка уже гудела голосами торговцев и покупателей, воздух наполнялся звоном молота кузнеца, отбивающего ритмичные удары, и теплым, манящим ароматом свежеиспеченного хлеба, доносящимся из булочной. Казалось, вчерашний день, полный странных событий и зловещих предчувствий, стёрся из памяти города, оставив лишь привычную суету. Но Лия уже не могла смотреть на мир прежними глазами. В её взгляде появилась новая острота, она теперь замечала детали, которые раньше ускользали от её внимания, словно мир вокруг неё вдруг приоткрыл свои скрытые уголки.

Возле булочной, куда ещё недавно спешили за свежей выпечкой, теперь собралась небольшая, но напряжённая толпа. Слышались приглушённые рыдания, и среди общего шума выделялся отчаянный, надрывный голос женщины средних лет, метавшейся по улице в состоянии полного смятения.

— Она не могла уйти! Я же уложила её спать! Она была дома, в своей постели! — кричала женщина, её голос срывался от отчаяния, а руки беспомощно взлетали в воздух.