Полная версия:
Britt Marling Фальшивая нота
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Максим смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было спокойным. Но в глазах — странное выражение. Она не могла его прочитать.
Наконец он заговорил.
Голос его был тихим, но в нём было столько металла, что Кристина вздрогнула. Он не кричал. Он не повышал голоса. Но каждое слово било, как пощёчина.
— Ты… ты специально, да?
Она посмотрела на него, не понимая. Её губы дрожали.
— Что?
Он шагнул ближе. Она не встала, но на всякий случай отодвинулась подальше к стене, хотя стены уже не было — она упёрлась спиной в бетон. Он склонился над ней. В его серых глазах — не сочувствие. Не жалость. А холодная злость.
— Ты слышала. Ты специально сломалась. Ты проиграла, когда должна была выиграть. Ты лишила меня честной победы.
Она смотрела на него в полном замешательстве. Пыталась понять, что он говорит. Её голос сорвался на шёпот:
— Я… что?
Он наклонился ниже, почти касаясь её лица своим. Холодный взгляд прожигал её. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё — деревом, может быть, или старой музыкой. Она слышала его дыхание, ровное и спокойное, в то время как её собственное сбивалось.
— Ты играешь лучше меня. Ты знаешь это. Я знаю это. Все знают это. Я готовился к битве. Я ждал этого дня, чтобы победить тебя по-настоящему, достойно, на равных. Но ты просто сломалась. Ты не стала играть. Ты просто сломалась. И теперь я выиграл, но что это за победа? Фальшивая. Пустая. Как твоя игра сегодня.
Его голос стал ещё тише, но от этого — страшнее. Он говорил медленно, чётко, как будто выплёвывал каждое слово.
— Ты украла у меня победу. Честную победу. Ты сделала меня победителем, который не заслужил этого. Ты — фальшивая нота, Кристина. И теперь эта фальшь — на мне.
Она смотрела на него. Слёзы застыли на её лице. Она не знала, что это было — жестокость или правда. Но каждое слово вонзалось в неё, как нож. Она чувствовала, как внутри неё что-то взорвалось. Боль, ярость, отчаяние — всё смешалось в один ком. Она не могла дышать. Не могла говорить.
Она встала на ноги, шатаясь. Её голос дрожал, но она пыталась говорить твёрдо:
— Ты… ты обвиняешь меня в том, что я провалилась? В том, что я сломалась под этим грузом? Ты хочешь сказать, что это я — фальшивая?
Максим смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то. Может быть, сожаление. Но он не отвёл взгляд.
— Ты всегда была фальшивой, Кристина. Ты играешь без души. Ты ненавидишь музыку. Это видно по твоим глазам. Ты — гений, который не хочет им быть. Ты просто сдалась. Сдалась передо мной. И это… это оскорбительно.
Он развернулся и ушёл.
Его шаги эхом разнеслись по пустому коридору. Стук подошв по бетонному полу, постепенно затихающий, как отдалённый гром. Кристина осталась одна. Она смотрела ему в спину, и его слова стучали в висках.
«Ты всегда была фальшивой, Кристина».
Она знала, что он прав.
Она знала, что он сказал правду. Самую страшную правду. Но почему-то именно эта правда ранила сильнее, чем провал. Сильнее, чем свист в зале. Сильнее, чем взгляд матери. Сильнее, чем всё, что она чувствовала за последние годы.
Потому что он увидел её настоящую. Он увидел то, что она прятала ото всех. Он увидел пустоту внутри неё. И он не пожалел её. Он не утешил. Он просто сказал правду.
И эта правда разбила её вдребезги.
Она упала обратно на пол и закрыла лицо руками.
Звук аплодисментов затихал где-то вдалеке. Где-то там, в зале, люди аплодировали ему. Они любили его. Они восхищались им. Они не знали, что его победа была пустой. Что он выиграл не потому, что был лучше, а потому что она сломалась.
Она слышала, как затихают шаги Максима. Как открывается и закрывается дверь. Как зал начинает пустеть.
И она осталась одна.
Одна в этом огромном, пустом коридоре, где пахло пылью и старыми занавесками. Одна со своей болью. Одна со своей правдой.
Она не знала, сколько просидела так. Минуты. Часы. Ей казалось, что прошла вечность, пока она не услышала шаги. Другие шаги. Мягкие, неуверенные, почти неслышные.
Она подняла голову.
В конце коридора стояла её мать.
Ирина смотрела на неё. В её глазах не было страха. Только боль. Такая же боль, как у Кристины. Она медленно подошла и села рядом с дочерью на холодный пол, не говоря ни слова. Она не обняла её. Не спросила, что случилось. Она просто сидела рядом, и Кристина чувствовала её тепло. Тёплое, родное, единственное, что осталось у неё в этом мире.
— Мама, — прошептала Кристина. — Я не хочу…
Она не договорила.
Мать взяла её за руку и сжала.
— Я знаю, дочка, — сказала она тихо. — Я знаю.
Они сидели на холодном бетонном полу вдвоём.
Кристина слышала шаги матери задолго до того, как увидела её. Сначала — далёкие, торопливые, потом — ближе, сбивчивые. Она не подняла головы. Не могла. Слёзы всё ещё текли по её лицу, и она не хотела, чтобы мать видела её такой. Но мать уже всё видела.
Ирина остановилась в нескольких шагах. Кристина чувствовала её взгляд — тяжёлый, прожигающий. Она ждала, что мать подойдёт, обнимет, скажет что-то утешительное. Вместо этого мать просто стояла и молчала.
— Встань, — сказала она наконец.
Голос её был твёрдым, холодным, без привычной мягкости. Кристина подняла голову и увидела лицо матери — бледное, напряжённое, с плотно сжатыми губами. В глазах не было сочувствия. Только шок. И гнев.
— Мама, я… — начала Кристина.
— Я сказала — встань.
Кристина встала, шатаясь. Ноги не слушались. Она опёрлась спиной о стену.
— Ты… ты понимаешь, что ты сделала? — спросила Ирина. Голос её дрожал, но она сдерживалась. — Ты понимаешь, что сегодня на кону была твоя стипендия? Наша жизнь?
Кристина смотрела на мать. Внутри неё всё сжалось. Она хотела сказать правду. Хотела крикнуть: «Я не хочу быть пианисткой! Я хочу быть юристом!» Но слова застряли в горле. Она не могла. Не сейчас. Не после того, как мать смотрела на неё с таким холодом.
— Я не смогла, — прошептала она. — Я просто… я не смогла.
Ирина покачала головой. Её лицо исказилось.
— Ты не смогла? — переспросила она. — Ты не смогла, потому что испугалась? Ты не смогла, потому что подвела меня?
— Нет! Я не хотела…
— Я работала на двух работах! — голос матери повысился, стал резким. — Я не спала ночами, когда ты готовилась к конкурсам! Я отказывала себе во всём, чтобы ты могла заниматься! А ты просто встаёшь и уходишь со сцены?!
Кристина молчала. Она не могла говорить. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как боль разрастается, заполняя каждую клетку.
— Ты… ты даже не попыталась, — сказала Ирина, и голос её дрогнул. — Ты просто сдалась. Ты сдалась перед ними. Перед ним.
— Я не хотела, — прошептала Кристина. — Я никогда не хотела.
Но мать не услышала её. Или не захотела слышать.
— Я не могу на тебя смотреть, — сказала Ирина, и её голос стал тихим, почти безжизненным. — Я не могу… я не знаю, как мне теперь смотреть на тебя.
Она развернулась и пошла по коридору.
Кристина смотрела ей в спину. Ей хотелось бежать за ней. Хотелось крикнуть: «Подожди! Я всё объясню!» Но она не могла. Тело не слушалось.
Она упала обратно на пол.
Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их.
Она осталась одна. Совсем одна. Слова матери стучали в висках: «Ты сдалась». «Я не могу на тебя смотреть». «Я не знаю, как мне теперь смотреть на тебя».
Она знала, что мать не сказала всего. Что она не сказала: «Я люблю тебя». Не сказала: «Всё будет хорошо». Не сказала: «Я понимаю». Мать просто ушла. И оставила её одну.
Кристина сидела на холодном полу, и чувствовала, как мир рушится вокруг неё.
Где-то вдалеке затихали голоса. Зал опустел.
Конкурс закончился.
Но для Кристины ничего не закончилось. Только началось. Началось падение.
Она закрыла глаза и прошептала в пустоту:
— Я больше не могу.
Никто не ответил.
КОНЕЦ ГЛАВЫ 1
ГЛАВА 2: «Тишина»
Она не помнила, как добралась до дома.
Был какой-то автобус, чьи-то руки, чьи-то голоса — всё слилось в одно серое пятно, как акварель, которую размыли водой. Кристина помнила только холод. Холод, который проник внутрь неё, заполнил каждую клетку, каждую вену, каждое воспоминание. Она не чувствовала боли. Только пустоту. И холод.
Она проснулась оттого, что кто-то чихнул за стеной.
Соседский ребёнок. Тот самый мальчик с больными ушами. Кристина слышала, как он кашляет, как мать шикает на него, как он плачет. Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Свет пробивался сквозь грязное стекло, серый, тусклый, как её жизнь.
Она не хотела вставать.
Она не хотела двигаться.
Она не хотела чувствовать.
Кристина закрыла глаза и попыталась вспомнить, что было вчера. Конкурс. Сцена. Свет. Фальшивая нота. Свист. Смех. Максим. Его слова: «Ты — фальшивая нота, Кристина».
Она открыла глаза.
Она сидела на кровати, свесив ноги на пол. Тапочки с зайцем были на месте. Заяц всё так же смотрел на неё единственным глазом. Кристина смотрела на него и думала: «Ты тоже потерял что-то важное. Но ты хотя бы не знаешь об этом».
Она подошла к зеркалу.
Отражение было чужим. Опухшее лицо, красные глаза, тёмные круги под ними — они стали ещё глубже, как провалы. Волосы были спутаны, как гнездо. Она выглядела как человек, который не спал несколько дней. Или как человек, который спал, но не отдыхал.
Она коснулась пальцами щеки. Кожа была холодной.
Она вышла в коридор.
В квартире было тихо. Слишком тихо. Кристина прислушалась — ни звука на кухне, ни шагов, ни звона посуды. Мать не гремела чашками, не напевала, не ходила. Было только молчание. Густое, тяжёлое, как одеяло, которое накрыло весь мир.
Кристина прошла на кухню.
На столе стояла тарелка с кашей. Вчерашней. Или сегодняшней — она не знала. Рядом лежала записка. Маленький листок бумаги, вырванный из тетради, с аккуратным почерком, наклонённым вправо.
«Поешь. Ирина».
Кристина смотрела на записку.
Не «дочка». Не «мама». Просто «Ирина». Как будто это была не её мать, а чужая женщина, которая оставила еду для незнакомки.
Она провела пальцем по буквам. Они были ровными, но слишком твёрдыми. Слишком холодными. Мать всегда оставляла записки с теплом: «Дочка», «Я люблю тебя», «Ты моя гордость». Теперь только «Поешь. Ирина».
Кристина села за стол.
Она смотрела на кашу, но не могла есть. Голод был, но он был где-то далеко, за стеной холода, которая отделяла её тело от мира. Она взяла ложку, поднесла ко рту, но не смогла проглотить. Еда была безвкусной. Как всё в её жизни.
Она положила ложку и просто сидела, глядя в стену.
На стене висели старые обои с цветами. Когда-то они были жёлтыми, но выцвели до грязно-бежевого. Кристина рассматривала узор, пытаясь сосредоточиться на чём-то, но мысли всё равно возвращались к вчерашнему дню.
Она вспомнила, как мать смотрела на неё за кулисами. Как она злилась. Как её голос дрожал. Как она сказала: «Ты сдалась. Ты сдалась перед ними. Перед ним». И как она ушла.
Кристина закрыла глаза.
Она не знала, что делать.
В кармане завибрировал телефон. Она достала его — старый, потёртый, с треснувшим экраном. На экране высветилось имя: «Лена».
Кристина смотрела на экран и не решалась ответить. Лена была её подругой. Единственным человеком, который знал её настоящую. Ну, почти настоящую. Лена не знала о книгах по праву. Она не знала, что Кристина ненавидит музыку. Она думала, что Кристина просто устаёт от конкурсов. Что она переживает из-за травли. Но она не знала правды.
Телефон вибрировал снова.
Кристина нажала «Ответить».
— Кристина? — голос Лены был взволнованным. — Ты в порядке? Я звонила тебе вчера, ты не брала трубку.
Кристина молчала. Она не знала, что сказать.
— Кристина? — повторила Лена. — Ты здесь?
— Я здесь, — сказала Кристина. Голос её звучал глухо, как будто она говорила из-под воды.
— Ну и как прошёл конкурс? — спросила Лена. — Ты, наверное, опять всех порвала, да? Ты же гений.
Кристина закрыла глаза.
— Я провалилась, — сказала она.
На том конце повисла тишина. Лена явно не ожидала такого ответа.
— Что? — переспросила она. — Как провалилась? Ты же лучшая.
— Я встала и ушла со сцены, — сказала Кристина. — Не закончила. Просто ушла.
— Но… почему? — голос Лены стал растерянным. — Ты заболела? Что-то случилось?
— Я просто не могла.
Кристина слышала, как Лена пытается подобрать слова.
— Это не конец света, — сказала она наконец. — Ты же гений. Ты справишься. Все ошибаются. Ты просто восстановишься, и в следующий раз…
— Лена, — перебила её Кристина. — Я не хочу больше играть.
На том конце снова повисла тишина. Кристина слышала, как Лена дышит, как она пытается осмыслить услышанное.
— Что значит «не хочешь»? — спросила Лена осторожно. — Ты же всегда хотела. Ты же ради этого живёшь.
— Нет, — сказала Кристина, и голос её дрогнул. — Я не хочу. Я никогда не хотела. Это просто… это мамина мечта.
Лена молчала. Кристина знала, что она не понимает. Она не могла понять. Она никогда не видела Кристину такой.
— Кристина, — сказала Лена мягко. — Может быть, мы встретимся? Поговорим? Я могу приехать.
— Нет, — сказала Кристина. — Не надо. Я не готова.
— Хорошо, — сказала Лена. — Я подожду. Но если захочешь поговорить — я здесь.
Кристина сбросила вызов.
Она смотрела на телефон, и внутри неё росла пустота. Она не хотела видеть Лену. Она не хотела видеть никого. Она просто хотела исчезнуть.
Она убрала телефон в карман и пошла в свою комнату.
Под кроватью лежала коробка. Старая, картонная, с потёртыми краями. Кристина вытащила её, открыла. Внутри лежали книги. «Гражданское право», «Уголовный кодекс», «Теория государства и права» — старые, купленные на барахолках, потрёпанные, с загнутыми страницами. Она провела пальцами по обложкам. Она хотела открыть их, почитать, успокоиться. Но она не могла.
Если мать увидит, она поймёт. А она не готова к этому.
Кристина закрыла коробку и задвинула её обратно под кровать.
Она легла лицом в подушку и закрыла глаза.
Ей хотелось уснуть. Уснуть и не просыпаться.
Но сон не приходил.
Она всё-таки пошла в академию.
Не потому что хотела. Не потому что была готова. Просто не могла оставаться в квартире, где воздух стал тяжёлым от молчания, где каждая вещь напоминала о том, что она предательница. Мать ушла на работу, не сказав ни слова. Не оставив записки. Просто закрыла дверь. И Кристина осталась одна.
Она надела ту же куртку, тот же рюкзак. Она не смотрела на себя в зеркало — боялась увидеть то, что там было. Она просто вышла из дома и пошла к остановке.
В автобусе она стояла у двери, прижавшись к холодному стеклу. Люди толкались, дышали друг на друга, говорили. Кристина смотрела на их отражения — нечёткие, размытые, как пятна на старой фотографии. Она думала о том, что никто из них не знает, кто она. Что для них она просто ещё одна пассажирка. И это утешало.
Она вышла на своей остановке.
Академия стояла перед ней — величественная, холодная, чужая. Белые колонны, мраморные ступени, золотые буквы на вывеске. Кристина смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она не хотела входить. Но ноги сами несли её вперёд.
Внутри было всё то же. Люстры, картины, дорогой паркет. Студенты толпились в коридорах, смеялись, обсуждали вчерашний конкурс. Кристина слышала обрывки фраз: «…она просто встала и ушла», «…это было позорище», «…я думал, она гений, а она просто сломалась».
Она опустила голову и пошла быстрее.
— Смотрите, а вот и она, — услышала она голос. — Наша звёздочка.
Кто-то усмехнулся. Кто-то фыркнул.
Кристина не поднимала головы. Она просто шла, чувствуя на себе взгляды. Сотни взглядов. Осуждающих, насмешливых, равнодушных. Она привыкла к этому. Но не сегодня. Сегодня каждое слово вонзалось в неё, как игла.
Она дошла до класса и села за свою парту. Внутри было пусто. Все места были заняты, но Кристина сидела одна. Студенты перешёптывались, поглядывая на неё. Она чувствовала их взгляды, но не могла поднять головы.
— Сегодня мы обсудим вчерашний конкурс, — сказал преподаватель.
Он был старым, седым, с острым взглядом, который мог пронзить любого. Он прошёлся по классу, остановился у доски и посмотрел на Кристину. Нарочно долго. Нарочно пристально.
— Я хочу спросить у одной студентки, — сказал он. — Что случилось на вчерашнем выступлении? Почему лучшая пианистка академии просто встала и ушла?
Кристина молчала. Она смотрела в стол, чувствуя, как щёки заливает краской стыда.
— Никольская, — сказал преподаватель. — Тебя это касается.
Она подняла голову. В глазах преподавателя не было гнева. Только холодное любопытство. Он хотел понять. Или просто унизить.
— Я… не знаю, — сказала Кристина. — Я не справилась.
— Не справилась? — переспросил преподаватель. — Ты не справилась с произведением, которое играла сотни раз?
Кто-то засмеялся в классе. Кристина не видела, кто. Она смотрела только на преподавателя.
— Я просто… — начала она.
— Просто что? — перебил он. — Ты испугалась? Ты была не готова? Ты сдалась?
— Я сдалась, — сказала Кристина, и голос её был тихим. — Я просто сдалась.
На мгновение в классе повисла тишина. Кто-то переглянулся. Кто-то усмехнулся. Кристина чувствовала себя голой.
— Я надеюсь, ты понимаешь, что это не просто провал, — сказал преподаватель холодно. — Это позор. Для тебя. Для твоей матери. Для академии.
Кристина молчала.
— Сядь, — сказал он. — И подумай над тем, что ты сделала.
Она села, чувствуя себя маленькой и ничтожной. Она смотрела в стол и слышала, как преподаватель говорит о том, что каждый участник должен быть готов к поражению. О том, что слабость — это выбор. О том, что Кристина сделала неправильный выбор.
Она не слушала. Она просто смотрела на свои руки. Длинные пальцы, идеальная постановка. Руки пианистки. Руки, которые предали её.
Она подняла глаза и оглядела класс.
Егор и Павел сидели в углу и перешёптывались. Павел ухмылялся. Егор смотрел на неё с лёгким презрением. Но рядом с ними было пустое место. Место Максима.
Он не пришёл.
Кристина не знала, где он. Не знала, что он думает. Не знала, что он чувствует. Она знала только, что его слова всё ещё звучат в её голове: «Ты — фальшивая нота, Кристина».
Она опустила глаза и больше не смотрела на пустое место.
Занятие закончилось.
Кристина вышла из класса, чувствуя на себе взгляды. Она не смотрела по сторонам. Она просто шла, опустив голову, стараясь не сталкиваться с другими студентами. Коридор был длинным и пустым — почти все уже разошлись по своим делам.
Она свернула к лестнице.
И спустилась в подвал.
Там было темно. Тусклые лампочки мерцали, отбрасывая жёлтые пятна света на бетонные стены. Пахло плесенью и пылью. Кристина прошла к пианино — старому, расстроенному, с пожелтевшими клавишами.
Она села за него.
Но не стала играть.
Она просто сидела, положив руки на колени, и смотрела на клавиши. Чёрные и белые. Идеальный порядок. Порядок, который она знала всю свою жизнь. Порядок, который она ненавидела.
Она провела пальцами по одной из клавиш — она была холодной, гладкой, мёртвой. Кристина сжала пальцы в кулак.
— Нет, — сказала она вслух.
Голос её прозвучал глухо, как эхо в пустом колодце.
— Нет, — повторила она. — Я не буду.
Она убрала руки от пианино.
Она не хотела играть. Она не могла играть. Она больше не хотела прикасаться к этим проклятым клавишам, которые забрали у неё всё. Детство, радость, свободу, надежду. Всё.
Она поднялась и отошла от пианино.
В углу стоял старый деревянный стул с облупившейся краской. Она села на него, обхватила колени руками и уставилась в стену.
Она думала о том, как выглядит её жизнь сейчас.
Она провалилась на конкурсе. Её мать не разговаривает с ней. Её ненавидят в академии. Она не хочет играть, но не знает, что делать дальше. Она хочет быть юристом, но боится сказать матери.
Она никуда не годится.
Она чувствовала, как внутри неё нарастает что-то тёмное, тяжёлое, как свинцовое одеяло. Оно окутывало её, сжимало, не давало дышать. Она не могла плакать. Она не могла кричать. Она просто сидела и чувствовала, как мир рушится вокруг неё.
Она просидела в подвале до вечера.
Когда она вышла, за окнами уже стемнело. Холодный ветер ударил в лицо, и она поёжилась. На улице было пусто — только редкие прохожие и гудки машин где-то вдалеке.
Кристина пошла к остановке.
В автобусе было почти пусто. Она села у окна, прислонилась головой к стеклу и закрыла глаза. Она не думала ни о чём. Она просто плыла по течению.
Когда она зашла в квартиру, было тихо.
Мать сидела на кухне за столом. Перед ней стояла остывшая чашка чая. Она не пила. Она просто сидела, глядя в одну точку — на старый ободранный подоконник.
Кристина остановилась в коридоре.
— Мама, — сказала она тихо. — Я…
Мать даже не повернулась.
— Не надо, — сказала Ирина. Голос её был глухим, как у чужого человека. — Я не хочу говорить об этом.
Кристина стояла в коридоре. Она чувствовала, как слова застревают в горле. Она хотела сказать что-то важное. Что-то, что могло изменить всё. Но мать смотрела в стену, и эта стена была между ними — невидимая, но ледяная.
— Мама…
— Я сказала — не надо, — повторила Ирина. Она встала, взяла кружку и поставила её в мойку. — Я устала. Я пойду спать.
Она прошла мимо Кристины, не взглянув на неё. Дверь в её комнату закрылась. Щёлкнул замок.
Кристина осталась стоять в коридоре.
Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как холод внутри неё становится глубже, как он проникает в самые недра её души и замораживает всё.
Она зашла в свою комнату и закрыла дверь.
В комнате было темно. Она не включила свет. Просто легла на кровать, глядя в потолок с той самой трещиной, похожей на карту неизвестной страны. Она смотрела на неё, и ей казалось, что она медленно исчезает в ней. Становится невидимой. Становится ничем.
Она закрыла глаза.
И почувствовала, как наконец приходит сон — тяжёлый, без сновидений.
Она проснулась оттого, что за окном кто-то играл на скрипке.
Кристина не сразу поняла, что это не сон. Звук был тихим, почти невесомым, как будто его приносил ветер из другого мира. Она лежала неподвижно, слушая, как музыка просачивается сквозь стены, сквозь стекло, сквозь её собственное тело.
Это была не та музыка, к которой она привыкла. Не идеальная, не техничная, не безупречная, как у Максима. Эта музыка была другой. Живой. Тёплой. Она была похожа на чей-то голос — негромкий, чуть хриплый, но такой настоящий, что от него хотелось плакать.
Кристина села на кровати.
За окном было темно. Город спал. Только редкие фонари освещали двор, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Она не знала, откуда доносится звук. Может быть, из соседнего дома. Может быть, с улицы. Может быть, из её собственной головы.
Она вышла на кухню.
Там было темно и тихо. Мать спала — или делала вид, что спит. Кристина не стала заходить в её комнату. Она просто села на подоконник, прижавшись лбом к холодному стеклу, и стала слушать.
Скрипка пела о чём-то грустном, о чём-то далёком. О чём-то, что Кристина чувствовала, но не могла назвать. О боли. О потере. О том, как трудно быть собой, когда весь мир говорит тебе, что ты должен быть другим.
Она закрыла глаза.
Слёзы текли по её щекам — тихо, беззвучно, без рыданий. Она не вытирала их. Она просто сидела и слушала.
Музыка была такой, какой она хотела бы играть. Не для победы. Не для матери. Не для академии. Просто для себя. Просто чтобы дышать.
Но она не могла. Она никогда не умела. Она была фальшивой нотой, как сказал Максим.
Когда музыка затихла, Кристина открыла глаза.
В окне отражалось её лицо — бледное, с мокрыми дорожками от слёз. Она смотрела на себя и не узнавала. Кто эта девушка? Что она делает здесь? Почему она не уходит?
Она прошептала в тишину:
— Почему я не могу играть так? Почему я не могу чувствовать?
Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.
Где-то вдалеке залаяла собака. Зашумел проезжающий автомобиль. Город жил своей жизнью, не обращая внимания на неё.
Кристина осталась сидеть на подоконнике до утра.
Когда первые лучи солнца пробились сквозь облака, она поняла одну вещь. Только одну.
