Арина Роз Сделка жизни

ГЛАВА 18. ДЕВУШКА В КОСЫНКЕ

Утром он проснулся первым. Я почувствовала, как он резко отодвинулся, будто обжегся. Отскочил от меня как от огня, сел на край кровати и громко вздохнул.

Я притворилась, что только проснулась.

— Доброе утро, — сказала я как ни в чем не бывало.

Он не улыбнулся. Выглядел так, будто его переехало трамваем.

— Как ты? — спросил он, толком не глядя на меня.

— Нормально. — Я тоже села на кровати, поправила волосы. — Голова немного кружится, но это пройдет.

— Отпустило?

— Вроде да. — Я осмотрела себя. Свитер был порван, я и уснула прямо в нем, — Только… свитер жалко. Любила его очень, Да и теплый он. Самая теплая вещь в моем гардеробе. А я больше ничего такого с собой не взяла.

Зорин помолчал. Потом встал, подошел к шкафу, достал сложенную кофту — темно-синюю, флисовую, с высоким воротом.

— Держи, — бросил он мне. — Потом отдашь.

Я сразу же ее натянула. Она была велика, рукава свисали, но пахло от нее им: табаком, морозом и чем-то неуловимо спокойным.

— Спасибо, — сказала я. Он кивнул.

Потом он предложил пойти выпить кофе. В гостинице кофе был отвратительный, а в поселке всего одна приличная кофейня, которую я приметила еще в первый день.

Мы пошли туда. Утро было серым, холодным, ветреным — обычное питерское утро, пусть это был не совсем Питер. Я взяла капучино, а он — черный кофе без сахара.

Говорили мы, конечно, об убийствах.

— Ты вчера что-то выяснила? — спросил он, глядя на меня поверх чашки.

Я кивнула. Рассказала про бармена. Сначала он отказывался говорить, но под действием моего обаяния и легкого флирта все же выдал информацию, которой я и поделилась с Зориным.

— Он сказал, что пару дней назад к нему приходила какая-то девушка. — Я понизила голос. — Пьяная, точнее… напилась там, в баре. И может не только напилась. Просила продать ей кое-что не очень законное.

Зорин нахмурился.

— А у него было?

— Он такой… ну, типа, барыжит по мелочи.

— И что дальше?

— Дальше — самое интересное. Эта девушка в какой-то момент предложила ему продать серьги с бриллиантами. Сказала, что они ее, но вся эта история казалась, мягко говоря, странной. Мол, продай, деньги себе оставишь. Ну правда ведь странно? Ты вообще слышал когда-то о подобных предложениях? — Антон смотрел на меня внимательно. — И он подумал, что они краденые. Но предложение было щедрым, он взял. Потом загнал их в местный ломбард.

Зорин поставил чашку на стол.

— Какие серьги сказал?

— Да. Крупные, с бледно-розовыми камнями, явно дорогие.

Зорин резко поднялся.

— Поехали.

— Куда?

— В ломбард.

Мы нашли ломбард быстро — он находился на главной улице, в старом здании с обшарпанными стенами. Зорин показал удостоверение, и приемщик, испуганно заморгав, полез в сейф.

Серьги еще не продали.

Они были реально крупными, с большими бриллиантами в платиновой оправе. Я сразу поняла, что вещь дорогая и явно не из массмаркета: у мамы таких полно.

— Как думаешь, это имеет отношение к делу? — спросила я, глядя на Зорина.

— Понятия не имею, — ответил он. — Но узнаем. Описание девушки есть?

— Бармен сказал, что она была с косынкой на голове, он еще подумал, что она лысая: волос не было видно. Одета во все черное. Это все.

— Не густо.

Зорин кивнул, убрал серьги в зип-пакет, откуда их достал приемщик.

Антон еще немного поговорил с сотрудником заведения, уточнил, кто принес серьги, сколько за них отдали. Удостоверился, что это был бармен. Спросил, не приносили ли сюда чего-то нетипичного еще? По словам приемщика, ничего. Я смотрела в его глаза полные вопросов и ужаса и понимала — едва ли бы он стал врать. Зорин тоже это быстро понял.

— Ладно. Здесь нам больше делать нечего. Возвращаемся в Питер.

— Ты хоть что-то расскажешь? — спросила я, когда мы вышли на улицу. — Ну, про расследование? Есть зацепки?

Он посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом.

— Нет, — сказал он. — Иди собирай вещи.

Я поняла, что большего не добьюсь. Но я заметила, он конкретно загрузился после моих слов. Ходил хмурый, сосредоточенный, будто прокручивал в голове какую-то мысль, но не решался ее озвучить.

Мы вызвали такси до Питера. Когда машина подъехала, Зорин открыл мне дверь, помог сесть.

— Василиса, — сказал он, прежде чем захлопнуть дверь. — Ты молодец.

Я опешила. Не думала, что так быстро услышу от Зорина нечто подобное.

— Но это не значит, — добавил он с легкой усмешкой, — что ты перестала меня раздражать. Ты по-прежнему заноза.

— Я и не надеялась на другое, — ответила я сухо, хотя внутри ликовала.

Я сидела на заднем сиденье и улыбалась от его слов. Может, между нами ничего и не изменилось, этого я не знала наверняка, но его похвала многое значила для меня. Больше, чем я бы хотела.

— И чего ты улыбаешься? — спросил отец, вырывая меня из воспоминаний.

Я моргнула. Он по-прежнему стоял у окна, все еще злой и недовольный. Все это время он продолжал читать лекцию и явно не был в восторге, поняв, что я улетела далеко в свои мысли, пропуская его пламенные речи мимо ушей.

— Ничего, — ответила я.

— Ты меня вообще слушаешь?

— Слушаю, — соврала я.

Отец покачал головой, прошелся по кабинету, остановился напротив меня.

— И знаешь, что самое интересное? — сказал он, понизив голос. — Я не знаю, что ты там сделала, но несмотря на весь этот кошмар, Зорин попросил тебя не выгонять. Сказал, что ты справляешься. Что ты… полезна.

Я подняла на него глаза.

— Правда?

— Правда. — Отец невесело усмехнулся. — Полагаю, мне бесполезно просить тебя оставить эту идею со стажировкой?

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Зорин за меня заступился. Он, который называл меня занозой, который говорил, что я мешаю, который уверял, что я пустышка и самовлюбленная выскочка, попросил меня не выгонять. Я коротко мотнула головой и улыбнулась. Отец лишь махнул рукой, мол, «все понятно с тобой».

— Я закончил. Тебе разве не надо идти? — Отец кивнул на дверь.

— Пора. — Я поднялась, взяла сумку.

— И, Василиса, — окликнул он меня уже у порога. — Будь осторожна.

Выйдя в коридор, я улыбнулась. Завтра будет новый день. И я его увижу.

ГЛАВА 19. МЕТОДЫ КОНСПИРАЦИИ

Бар гудел, как растревоженный улей.

Я сидела за столиком в углу, крутила в руках бокал с чем-то безалкогольным — пить мне совсем не хотелось, хотя еще пару недель назад я бы с удовольствием опрокинула пару коктейлей и ушла в отрыв. Сейчас же все это: громкая музыка, мельтешащие огни, пьяные голоса, смех, танцы на столах, — казалось каким-то чужим, ненастоящим и бесконечно далеким. Будто из прошлой жизни.

— Вась, ты чего? — Ника плюхнулась на диван рядом со мной, поправляя платье. — Третий час сидишь как вареная. Мы на тусовке, между прочим. А у тебя вид такой, будто ты на панихиде.

— Все нормально. — Я передернула плечами, не отрывая взгляда от сцены, где какая-то безголосая девчонка исполняла очередной безымянный хит. — Просто не очень весело.

— Не очень весело? — Ника выгнула бровь. — Это ты говоришь? Моя Василиса Ромашкина, которая может отрываться несколько суток без отдыха с ночи до утра? Которая спорила со мной на кофточку, что сможет охмурить майора ФСБ? — Она наклонилась ко мне, понизив голос. — Ты чего, правда влюбилась в него, что ли?

— Не начинай, — отмахнулась я. — Ничего я не влюбилась.

— А что тогда? — Ника не отставала. — Ты сама не своя. Вроде и ходишь со мной везде, но сидишь как мумия, почти не разговариваешь. Я тебя не узнаю, Вась.

Я вздохнула. Она была права — я изменилась. И не потому, что это была какая-то сознательная трансформация. Просто после той поездки в Сиверский, после того, что я там увидела и пережила… я не могла просто взять и все забыть. А вокруг меня все продолжали жить своей привычной жизнью: смеяться, пить, танцевать, обсуждать новые сумки и бойфрендов. Будто ничего не случилось. Будто где-то там, за пределами их маленького уютного мира, не умирали девушки. Будто чья-то жизнь не обрывалась в темноте, на грязном пустыре, под ржавыми гаражами. И, конечно, я понимала, что это жизнь. Драматизировать не стоило бы, но это получалось само собой. Наверное, все дело в том, что я оказалась слишком близко к этим событиям, смогла побывать «внутри». И теперь мне совсем не хотелось веселиться.

— Ник. — Я повернулась к подруге. — Ты вообще думаешь, хоть иногда, об этих убийствах? О девушках, которых находят с крестиками на лбах? Я просто схожу с ума, представляя, что следующей может оказаться любая из тех, кто смеется и танцует в этом баре сегодня. И даже мы с тобой…

Я не успела договорить, Ника закатила глаза.

— О господи, Вась, опять ты за свое. Ну сколько можно? У нас тут вечеринка, люди отдыхают, а ты…

— А я не могу отдыхать, — перебила я. — Не могу просто взять и забыть, что кто-то убивает людей, а мы сидим здесь и пьем шампанское, будто ничего не происходит.

— Вась! Да всегда кто-то кого-то убивает, понимаешь? Ну всегда и везде такое было. А ты так зациклилась просто потому что зачем-то навязалась на эту дурацкую стажировку. Ну что мы можем сделать? — Ника развела руками. — Мы не полицейские, не сыщики. Ты уже помогаешь Зорину, и то — он от тебя только бесится. Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы люди перестали притворяться, что все нормально, — сказала я тихо, сама не зная, зачем мне это было нужно и нужно ли в действительности вообще. — Может, тогда кто-то будет осторожнее. Может, тогда… — Я запнулась, не зная, как закончить.

Ника посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

— Ну да, понятно. Чтобы все ходили с кислыми минами и страдали, Дурдом. — Ника «цокнула» и всплеснула руками. — Ты серьезно изменилась, Вась, — сказала она уже без насмешки. — И совсем не в лучшую сторону.

Я не ответила. Я смотрела на танцующих людей и думала о другом.

Вчера я была в отделении…

***

Стажировка шла неплохо, вроде как, и я даже начала готовить первые статьи к публикации. Работать надо было осторожно — информацию, которую можно было выносить в прессу, утверждала пресс-служба, а не Зорин. Но факты, детали, контекст, то, что можно было использовать, чтобы статья не выглядела пустышкой, приходилось добывать у него. Он был единственным, кто знал дело изнутри и мог сказать: «про это можно, а про это — нет». Так что в кабинете Зорина я почти прописалась.

Вот и вчера я пришла за новыми фактами. Ну и, заодно, выудить что-то, что мне «знать не надо». Нет, я не собиралась срывать расследование ради сенсации. Просто меня не на шутку захватили эти жуткие события, и я искренне хотела быть в курсе, чтобы, возможно, чем-то помочь. Даже если эта помощь — толковая статья.

Антон сидел за своим столом, заваленным бумагами, и выглядел так, будто не спал уже сутки. Я принесла ему кофе из кофейни, которую он любил, и пару свежих булочек с корицей. Он не сказал «спасибо», как и всегда, просто кивнул. Да, он был невыносим моментами, но я уже к этому привыкла. Как и Антон привык ко мне. Поэтому, увидев на пороге, лишь поднял на меня усталые глаза, но даже не попытался выгнать.

— Для тебя у меня пока ничего нет, — сказал он, опережая мой вопрос.

— А не для меня есть? — спросила я.

— Напоминаю, я не обязан перед тобой отчитываться.

Я не стала спорить. Задала пару вопросов по статье, которую почти закончила и вышла из кабинета. На улице я чуть замешкалась, стараясь застегнуть молнию на сумке. Кусочек материала застрял в «собачке», и я никак не могла разобраться с этим.

Буквально через минут пятнадцать, когда я решила перекурить, устав возиться с сумкой, Зорин вышел из отделения. Он меня не заметил, ведь я удачно стояла чуть поодаль, за углом. Понятия не имею, почему я решила пойти за ним. Сумка моментально перестала представлять для меня интерес. Я аккуратно двинулась следом за майором, держа дистанцию.

Он сел в машину. Я поймала такси.

Мы ехали через весь город — на Петроградку, потом проехали во дворы, которые я сразу начала узнавать. Его машина остановилась у старого дома, недалеко от той самой крыши, где я увидела убийцу.

Я вышла из такси, заплатила водителю и затаилась за углом.

Зорин зашел в подъезд. Я подождала немного и скользнула следом, стараясь ступать бесшумно.

ГЛАВА 20. КОФТОЧКА И КОФТА

Я замерла между первым и вторым этажами, как можно сильнее прижимаясь к стене и вообще стараясь не дышать лишний раз. Зорин же, по моим ощущениям, остановился на лестничной клетке где-то на третьем этаже. Он постучал в дверь несколько раз, и его тяжелый вздох эхом разнесся по подъезду. Спустя секунду послышался звук открывшейся двери. А за ним — женский печальный голос:

— Антон Владимирович! Есть новости? Проходите, — голос женщины почти дрожал.

Не сложно было догадаться, что это мать одной из жертв.

— Нет, спасибо, я буквально на пару минут. К сожалению, новостей не так много. Но мы, разумеется, работаем над этим. Подскажите, вы узнаете эти серьги? — спросил Антон, скорее всего, показывая фото.

Женщина громко всхлипнула и издала жалобный, душераздирающий звук, больше похожий на вой.

— Да, — голос женщины дрожал. — Это ее. Я подарила ей на совершеннолетие. Она их никогда не снимала. Где вы нашли их?

— Ольга Сергеевна, давайте я вам подробнее расскажу, как только сам буду иметь более полную картину. Скажите, пожалуйста, у вашей дочери был розовый полушубок? Из искусственного меха, короткий?

Женщина всхлипнула громче.

— Был. Она его очень любила. Я говорила ей — надень что-то теплое, а она… лишь бы покрасивее что-то надеть. Вы и его нашли?

— Пока нет. — Зорин помолчал. — Насчет сережек вы уверены на сто процентов?

— Да, конечно, как же можно перепутать?

Зорин задал еще несколько вопросов — про друзей, про привычки, про последние дни девушки. Женщина отвечала и плакала. Я стояла внизу, не дыша, и чувствовала, как внутри все сжимается.

Потом Зорин попрощался и начал спускаться.

Я попыталась выскочить из подъезда, но зацепилась незастегнутой сумкой за перила, и все рассыпалось на пол. Только я успела все собрать, как за спиной раздался голос:

— Ромашкина.

Я замерла и медленно повернулась, глупо улыбаясь.

Он стоял на несколько ступеней выше, скрестив руки на груди, и смотрел на меня без всякого удивления.

— О! Вот это неожиданность! — воскликнула я, разводя руками и понимая, насколько же комично это выглядит со стороны.

— Ты следила за мной, — сказал он, как факт.

— Я… — Я попыталась придумать оправдание, но поняла, что это бесполезно. — Ну да. Следила.

— И как, успешно?

Я пожала плечами.

— Ну, как видишь более-менее.

Он спустился, остановился напротив меня.

— Знаешь, я понял почти сразу, — сказал он. — Еще когда выходил из офиса. Ты думаешь, я не замечаю, когда за мной следят?

— А чего ж тогда не остановил?

— А смысл? — он усмехнулся. — Ты бы все равно не послушала. Или придумала бы что-то еще. Ты упрямая, Ромашкина. Как танк.

— Это комплимент? — не удержалась я.

— Констатация факта. — Он вышел на улицу, я — за ним. — Ладно. Раз уж ты все равно все слышала… серьги ее. Той девушки, которую нашли в Сиверском.

— И мать подтвердила про розовый полушубок, — добавила я.

— Да. — Зорин закурил, глядя куда-то вдаль. — Мне очень печально это признавать, но ты была права.

Я замерла. Он это сказал? Он признал, что я была права?

— Но это ничего не меняет, — продолжил он. — Полушубка нет. На месте убийства — никаких следов. Тело нашли за тысячу километров от города. Раньше убийца так не делал.

— Значит, он меняет почерк, — сказала я.

— Или это не он. — Зорин посмотрел на меня. — Может, эти убийства не связаны. Или у маньяка завелся подражатель. Сейчас, когда мы выяснили наверняка, что серьги принадлежали убитой, нужно попробовать найти ту девушку в косынке, что отдала их бармену.

— Так ты этим сейчас займешься? — не сдержалась я.

— И этим в том числе, — коротко ответил Антон.

Мы помолчали.

— Ты не должна никому рассказывать о том, что узнаешь от меня. Ты же понимаешь это? — сказал он наконец. — Ни подруге, ни отцу, ни в своих статьях.

— Знаю, — кивнула я. — Не расскажу.

— И прекрати за мной следить, — добавил он. — Еще раз так сделаешь, и тебе влетит.

— А в этот раз пожалел? — Я не удержалась от улыбки.

Он не ответил. Просто затушил сигарету, развернулся и ушел к машине.

***

— Вась! — Ника дернула меня за руку, вырывая из воспоминаний. — Ты где витаешь? Я тебя уже третий раз зову.

— Извини. — Я моргнула. — Задумалась.

— Задумалась она. — Ника фыркнула. — Только что какой-то парень попытался познакомиться с тобой, а ты смотрела сквозь него, будто он пустое место. Он обиделся и ушел.

— Ну и правильно. — Я пожала плечами. Ника простонала.

— Не правильно. Ты себя ведешь так, будто тебе вообще никто не нужен. Только этот твой майор.

— Ничего подобного, — огрызнулась я.

— А что тогда? — Ника скрестила руки на груди. — Ну расскажи мне уже. Все время о чем-то думаешь, отмалчиваешься. А еще тот спор — помнишь? Кофточка все же у меня остается, как я понимаю.

— Подожди, — сказала я. — Все еще может быть.

— Ого! — присвистнула Ника. — То есть запал еще имеется?

— Я настроена на работу, — отрезала я. — А он — часть работы.

— Конечно-конечно. — Ника закивала головой с выражением лица «так и поверила» и, между делом, плеснула в мой опустевший бокал шампанского из своей бутылки.

Пить я все еще не хотела, но решила, что проще согласиться. Ника тоже могла быть крайне настойчивой, а спорить не хотелось еще больше, чем не пить. Она протянула мне мой бокал и подняла свой. — За работу, Васька. Пусть она будет горячей. Во всех смыслах.

Мы чокнулись, и я сделала глоток.

Вскоре мы уехали из клуба. Ника уговорила взять бутылку шампанского и продолжить вечер у меня. Дома мы развалились на диване в гостиной, болтая о всякой ерунде — о шмотках, о парнях, о том, какая дура наша общая знакомая Ленка, что выложила в сторис свои «новые» сделанные губы.

— А ты веришь в любовь? — спросила я вдруг.

Ника поперхнулась шампанским.

— Чего?

— Ну, веришь? — Я смотрела в потолок. — Что она существует? Что можно вот просто так — встретить человека и понять, что он — твой? Что без него дышать не можешь?

— Ты это серьезно? — Ника поставила бутылку на стол.

— Просто интересно.

Ника помолчала, глядя на меня.

— Ну, если честно… я думаю, что любовь существует. Просто она не такая, как в фильмах. Ну не всегда со счастливым концом. Скорее, это когда ты готова терпеть, прощать, ждать. Когда человек тебе нужен просто так. Со всеми своими недостатками и противным характером.

— А ты так любила? Роберта своего?

Ника вздохнула, и в ее глазах вспыхнула редкая для нее сентиментальность. Роберт — ее бывший парень. Американский красавчик, с которым она случайно познакомилась в девятнадцать, когда летала на отдых в Лос-Анджелес. Роберту тогда было двадцать восемь и работал он инструктором по серфингу. Стоит ли объяснять, насколько роскошно он выглядел и как красиво улыбался? О, их роман продолжался год, они летали друг к другу. А потом Роберт просто исчез. Он ничего толком не сказал Нике, никак не объяснил свой поступок. Ей, правда, удалось выяснить через отца, что любовь всей ее жизни просто переключился на новую подружку. Роберт был слишком ветреным, а Ника еще страдала года полтора, и я не была уверена, что она до конца отстрадала и сейчас. Хотя, на мой взгляд, игра не стоила свеч.

— Ну… да. И он разбил мне сердце. Но я не жалею.

— Почему?

— Не знаю. Ну потому что я любила себя рядом с ним. — Она улыбнулась мечтательно, но грустно. — Я так горела рядом с ним. Скандалили мы до хрипоты, мирились до утра. Было весело.

— Жалеешь, что расстались?

Ника пожала плечами.

— Он был слишком непостоянным, чтобы дать мне то, что мне нужно. Я бы намучилась с ним.

Мы помолчали.

— Я вот никого так не любила, — сказала я тихо. — И не уверена, что вообще способна на это.

— А как же меня? — Ника состроила грустное лицо.

— Ну тебя, естественно! Что за вопросы?

Мы обнялись, рассмеялись и подняли бокалы.

Через час Ника вырубилась на диване, забавно посапывая и прижимая к груди пустую бутылку, будто это был тот самый Роберт, который разбил ей сердце. Я накрыла ее пледом, выключила свет и побрела в спальню.

На стуле лежала груда вещей, которую я даже не помню, когда последний раз разбирала. Сверху, аккуратно сложенная, висела темно-синяя кофта Зорина.

Я взяла ее в руки.

Она пахла табаком и его парфюмом. Тем самым запахом, который я вдыхала той ночью, когда он обнимал меня, а я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это странное, пугающее, но такое желанное тепло.

Не удержавшись, я надела ее и легла на кровать.

За окном светало и, кажется, даже птицы пели.

Я улыбнулась этому дню и подумала, что, может быть, однажды у меня тоже будет свой Роберт. Екнет сердечко, и человека не захочется отпускать. Да что уж говорить, может быть, уже екнуло.

Но сейчас мне просто нужно было выспаться. Завтра будет новый день. Я снова увижу Зорина.