Полная версия:
Ариана Бёрнелл DJAGER
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я так неистово молила небо, чтобы этот затянувшийся затворнический кошмар закончился! Мечтала оказаться среди сверстников, завести настоящих друзей, обрести первую любовь… И вот итог: я действительно заперта здесь, среди одногодок, как и хотела. Я даже успела познакомиться с Бети. Но какой, боже, какой чудовищной ценой…
Приподняв тяжелую голову, я принялась всматриваться в густую темень. Холодный пот ледяными дорожками скатывался по спине и груди. Соображать становилось всё труднее, мысли путались и рассыпались на бессвязные фрагменты, а грудную клетку вновь тисками сдавил липкий ужас.
Вдруг в беззвучном пространстве комнаты раздался отчетливый, резкий звук.
«Я… Я снова слышу?!»
Шум повторялся с пугающей, размеренной очередностью. Он до боли напоминал скрежет острых когтей по бетону — отвратительный, скребущий и совершенно нереальный для этого стерильного места.
Глаза, давно привыкшие к полумраку, судорожно искали источник шороха. Я медленно опустила взгляд вниз и оцепенела…
Прямо у моих ног находилось странное существо, сплошь покрытое грязной, свалявшейся шерстью. Размерами оно едва достигало десятилетнего ребенка. Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, тварь зашевелилась и сквозь прорехи в густом меху приоткрыла подобие глаз. Они были огромными, величиной с чайное блюдце, и зловеще светились в темноте тусклым фосфорическим светом. Эти бельма напоминали зрачки абсолютно слепого человека, затянутые плотной, мертвенно-белой пленкой.
Сердце пустилось в безумный галоп, готовое пробить ребра. Мозг отказывался понимать, что происходит, конечности онемели. Я могла лишь завороженно смотреть на этот кошмар. Путей к отступлению не было: весь пол вокруг табурета по-прежнему находился под смертельно опасным высоким напряжением, вот только эту тварь электрические разряды почему-то совершенно не трогали.
Из-за отсутствия зрачков было невозможно разобрать, куда именно направлен её мертвый взор, но шестое чувство подсказывало — она смотрит прямо мне в душу.
Некоторое время чудовище не шевелилось, продолжая гипнотизировать меня своими жуткими блюдцами. Странно, но даже в кромешной тьме я отчетливо видела контуры его уродливого тела, словно от шерсти исходила слабая, едва уловимая неоновая аура, подсвечивающая силуэт.
Оно не уходило, но и не делало попыток приблизиться. Постепенно, поддавшись этому оцепенению, я даже начала немного успокаиваться, и сковывающий страх уступил место больному профессиональному любопытству таксидермиста.
Однако с каждой минутой удерживать фокус внимания становилось невыносимо трудно. Сказались дикая усталость, стресс и многочасовая бессонница. В какой-то момент веки отяжелели, и я ненадолго прикрыла глаза. А открыла их вновь только от резкой, пронизывающей боли.
Тварь была вплотную. Она яростно полосовала мои обнаженные ноги. Из-под густого подшерстка высунулись скрытые до этого момента маленькие, сморщенные ручки с четырьмя суставчатыми пальцами, увенчанными острыми загнутыми лезвиями. Я истошно, до хрипа закричала, но в ушах по-прежнему царила мертвая тишина — я снова не услышала себя. Чего нельзя было сказать об этом выродке. Совершенно не реагируя на мои крики и попытки отпихнуть его, существо лишь уродливо оскалилось. Шерсть на его продолговатом, вытянутом черепе плавно разошлась в стороны, точно театральные кулисы, обнажая пасть. Его зубы не имели ничего общего с челюстями известных науке хищников: это были идеально ровные, часто посаженные и остро выточенные треугольники из пожелтевшей кости. Зловещая, безумная улыбка растянулась во всю ширину морды, делая его похожим на инфернального Чеширского кота.
Напоследок одарив меня этим оскалом, монстр резко отдернул лапы и с оглушительным, тяжелым грохотом бросился под табурет. Мне показалось, что намертво прикрученные к полу металлические ножки ходили ходуном под весом этого создания, невзирая на то, что сверху сидела я.
И всё стихло. Вновь воцарился беззвучный покой. Пересилив тошнотворный страх, я низко согнулась, рискуя потерять равновесие, и заглянула под сиденье. Там было пусто. Я лихорадочно осмотрела каждый угол тесной камеры в поисках малейшего движения, но обстановка оставалась неподвижной и мертвой. Я пребывала в полном замешательстве, не понимая, что это было — изощренная галлюцинация воспаленного ума или осязаемая реальность.
Приняв исходное положение, я надолго погрузилась в тяжелые думы. Нижняя губа мелко подрагивала, зрачки расширились от выброса гормонов. Я принялась судорожно переплетать забинтованные пальцы, намеренно надавливая на свежие ожоги. Острая, пульсирующая боль от этих прикосновений парадоксальным образом возвращала мне рассудок, даря спасительное чувство реальности.
Я не находила логических объяснений происходящему. Включилась защитная стадия отрицания, которая заставила мой мозг поверить в самые худшие теории: что я нахожусь не просто в каком-то фильтрационном лагере, а в секретной экспериментальной лаборатории, в чьих застенках и появилось на свет это генетическое чудовище. Но интуиция подсказывала — что-то в этих рассуждениях в корне неверно…
Между тем темнота вокруг продолжала стремительно сгущаться. Поначалу мне почудилось, что лампа под потолком просто барахлит, но реальность оказалась хуже — источник света с равными интервалами неумолимо терял свою мощность, погружая комнату в кромешный мрак.
К горлу подступил удушливый, леденящий комок. Начиналась паническая атака.
Я слишком хорошо помнила свой первый раз. Это случилось дома, глубокой ночью. Я допоздна читала книгу втайне от бдительных родителей — точнее, уже перелистывала последние страницы. Роман был в жанре суровой антиутопии, но финал оказался нетривиальным, оборванным на полуслове, словно требующим обязательного продолжения и раскрытия покалеченных судеб героев.
Когда я закрыла переплет и собралась лечь спать, в густой темноте спальни, под влиянием роящихся в голове тревожных мыслей, меня внезапно настиг первобытный ужас. Он ворвался в сознание так стремительно и мощно, что я не успела выставить ментальный щит. Легкие сковало, я начала задыхаться, из глаз непроизвольно хлынули горячие слезы. Ломая ногти, я распахнула окно и долго сидела на подоконнике, жадно глотая прохладный ночной воздух, мочила кусок ткани ледяной водой и исступленно протирала лицо. В тот миг мне искренне казалось, что я умираю. Было невыносимо страшно.
Поняв, что удушье не проходит, я принялась наощупь пробираться на кухню, где в одном из верхних шкафов пряталась семейная аптечка. В обычной жизни я всеми силами избегала приема любых медикаментов, свято веря, что молодой организм и сильный иммунитет обязаны самостоятельно справляться с любым недугом. Я не пила банальное обезболивающее, а уж тем более психотропные или успокоительные средства, но сейчас шла именно за ними.
Холодный свет луны блекло освещал мой путь. Я бесшумно раздвинула тяжелые шторы на кухне. Заветный шкафчик примыкал к боковой стене прямо возле оконного проема. Лекарств внутри оказалось огромное количество: блистеры и коробки были разбросаны в хаотичном беспорядке, и скудного лунного сияния явно не хватало, чтобы разобрать мелкий шрифт показаний к применению или названий на упаковках.
Стойко вынося эту внутреннюю агонию, я перерыла полки и отправилась к другому стеллажу, где хранился маленький ручной фонарик. Но удача отвернулась от меня: батарейки внутри почти полностью разрядились, и прибор светил тускло, с постоянными перебоями. Кое-как мне удалось идентифицировать два блистера с известными названиями сильных седативных средств. Однако профессиональная дотошность побудила меня досконально изучить аннотацию, и единственное, что я в панике не смогла разобрать в мерцающих лучах — это точную дозировку. Боясь сделать себе только хуже и вызвать опасную передозировку, я дрожащими руками извлекла и выпила всего одну капсулу.
Мне никогда в жизни не было так плохо. Я едва сумела проглотить несчастную таблетку из-за вставшего поперек горла спасительного кома. Тот приступ длился долгие, мучительные тридцать минут. Всё это время я действовала в абсолютном одиночестве, отчаянно стараясь не разбудить родителей и не показаться слабой. Так прошла моя первая паническая атака.
На моей памяти за всю жизнь я пережила всего две такие вспышки. Сейчас, в этой проклятой камере, неумолимо начиналась третья. Симптомы были идентичными, страхи — такими же глубокими, но привыкнуть к этому адскому чувству беспомощности было невозможно…
Глава 13
По моим самым скромным подсчетам, в этой камере я коротала уже четвертый — или начало пятого дня.
Паническая атака настигла меня в самый неподходящий момент. Окончательно потеряв контроль над собственным разумом, я так и не сумела подчинить себе предательски ослабевшее тело. Дикая тахикардия на фоне критически подскочившего давления спровоцировала сильное носовое кровотечение и острую, стреляющую боль в ушах. Разрушительное воздействие инфразвука привело к тотальному нарушению функций внутренних органов, а главное — легких. Нехватка кислорода и судороги окончательно подкосили меня, и я рухнула с табурета прямо вниз.
Окровавленные, сорванные пальцы бессильно разжались, и дрожащее тело повалилось вперед. На долю секунды мне наивно показалось, что благодаря смене позы и распрямлению спины я наконец-то смогу вздохнуть полной грудью. Но это сладкое заблуждение мгновенно испарилось, стоило мне лицом к лицу столкнуться с раскаленной добела поверхностью пола.
Я упала на бок. Раскаленная железная проволока напольной стяжки прошла сквозь мою плоть, словно через кусок мягкого масла. С диким шипением металл застрял где-то в глубоких слоях голени и намертво впился в кость локтя, на который я инстинктивно попыталась опереться, чтобы удержать тело на весу.
В камере раздался мой истошный, нечеловеческий вопль. Вместе с этим криком пришло жуткое ощущение лопнувших барабанных перепонок — но зато сквозь пульсирующую боль в уши со свистом вернулись звуки.
В нос мгновенно ударил тошнотворный, едкий запах горелой плоти и паленых волос. И в этот самый момент — момент моего абсолютного отчаяния, беспрерывных слез и немых мольб — глухая железная дверь камеры наконец с грохотом распахнулась…
Ко мне, ломая шаг, бежал Хельвед. Позади него маячили двое вооруженных конвоиров. Обернувшись к ним на ходу, ёкай яростно закричал:
— Чего уставились, идиоты?! Срочно зовите дежурного врача и тащите сюда носилки! Готовьте операционную, живо!
Сознание стремительно покидало меня, мир вокруг расплывался в багровых тонах. Я из последних сил удерживала тело в положении судорожной планки. Проходящий подо мной электрический ток нещадно обжигал открытый участок живота, но самих ожогов я уже практически не чувствовала — конечности полностью онемели, превратившись в чужеродный груз.
— У тебя сильнейший болевой шок, но, пожалуйста, не отключайся! Слышишь меня? Скоро боль пройдет, — хрипло проговорил Хельвед, опустившись рядом на колени и легонько ударяя меня ладонью по щекам, чтобы хоть как-то взбодрить.
В комнату, тяжело дыша, влетел доктор. Это был пожилой, крайне щупленький мужчина с миниатюрным пенсне на кончике носа, аккуратной лысиной посреди головы и густыми седыми бакенбардами. Его белоснежный медицинский халат, надетый в спешке, не был застегнут ни на одну пуговицу; он явно был велик старику — плечи уныло провисали, а подолы волочились по грязному полу. Темные брюки были небрежно подвернуты вверх, доктор шёл, забавно колыхаясь в огромных ботинках, которые ему, судя по всему, выдали прямо у входа в блок. Разумеется, обувь оставалась незашнурованной.
«Вот почему их не бьет разрядами… У них специальная обувь с толстой диэлектрической подошвой», — вяло подумала я.
Еще больше меня потрясло то, что старик не скрывал своего лица под маской.
— Доктор, как ей помочь? Как её вытащить? — с нескрываемым, живым переживанием в голосе спросил демон.
Старичок опустился на корточки, придерживая полы халата подальше от пола, и принялся бегло осматривать мои раны.
Тонкая струйка крови, беспрерывно бегущая из носа, теперь смешивалась на подбородке с холодным потом. Но мне хотя бы стало немного легче от того, что инфразвук и проклятый ток наконец-то отключили. В камере вспыхнул полноценный, яркий свет, а из открытого дверного проема внутрь стал проникать прохладный, чистый воздух, который хоть немного перебивал удушливый запах горелого мяса.
— Вы вовремя выключили систему, пол уже начинает остывать, — деловито заговорил доктор, поправляя пенсне. — Её нужно высвободить прямо сейчас, сию секунду! Иначе раны остынут, и она намертво прилипнет к металлу стяжки. Придется действовать жестко. Начнем одновременно: я аккуратно потяну за руку, а вы, молодой человек, высвобождайте ногу.
Врач осторожно обошёл меня, встав со стороны спины.
— Мисс, ухватитесь вашей здоровой рукой за мое предплечье и позвольте мне взять вашу вторую ладонь.
Хельвед устроился с противоположной стороны.
— Дыши глубже, Эмма. Будет очень больно, — едва слышно прошептал он мне на ухо.
— На счет три, — скомандовал старик. — Один…
Я судорожно зажмурилась до боли в глазах и изо всех сил втянула живот.
— Два…
Перед закрытыми веками бешено заплясали неоновые огоньки, шоковое оцепенение начало медленно отступать, обнажая чистую, первобытную боль.
— Три!..
Хельвед резко потянул меня на себя, одним мощным рывком поднимаясь из полуприседа в полный рост. Его ладонь намертво обхватила мою лодыжку. Он рванул с такой колоссальной силой, что хрупкому доктору даже не пришлось прикладывать встречных усилий со своей стороны.
Опустив взгляд на собственную ногу в это мгновение, я до крови закусила губу и мертвой хваткой впилась ногтями в плотную ткань рукава доктора. Я просто не могла не смотреть…
Моя кожа на голени была буквально разорвана в клочья. Из глубоких квадратных ран, оставленных стяжкой, с влажным треском выходили железные прутья, унося с собой обугленные кусочки человеческого мяса. Кожа вокруг закоптилась дочерна, в некоторых местах она свернулась уродливыми валиками, а где-то мгновенно набухли водянистые волдыри. Крови, как ни странно, было немного — она толчками хлынула только в момент извлечения проволоки, поскольку остальные мелкие сосуды были наглухо прижжены раскаленным металлом.
Сложно было с ходу определить, где дела обстоят хуже: на многострадальной голени или на локте. Рука всё это время находилась в судорожно согнутом состоянии, и я понятия не имела, какие связки повреждены, однако после освобождения мне так и не удалось разогнуть её. Место ожога нестерпимо жгло. Сквозь обугленные до коричневой корки края раны отчетливо виднелась обнаженная, сероватая костная пластина локтевого сгиба.
Хельвед бережно, словно хрустальную вазу, поднял меня на руки. Доктор тут же принялся раздавать строгие приказы подоспевшим санитарам, попутно помогая уложить меня на брезентовые носилки.
— Термический ожог четвертой степени, — на ходу диктовал старик. — Пораженный участок голени — около пятидесяти сантиметров, локтя — десяти. Степень погружения проволоки в мягкие ткани — от одного до полутора сантиметров в глубину. Ожог сопровождается глубоким некрозом кожи с вовлечением костных структур. Требуется экстренная операция!
Бесконечная паутина больничных коридоров замелькала перед глазами. Скорость была бешеной, счет шёл на секунды. И всё это время мой надзиратель ни на мгновение не отпускал мою руку, крепко сжимая ладонь.
Носилки с разгону врезались в двойные двери уже знакомой мне хирургической палаты. Внутри нас во всеоружии ожидали еще трое специалистов.
— Потребуется проведение свободной кожной пластики с использованием аутотрансплантата, — скомандовал Добрый Доктор, оглядев масштабы катастрофы. — Донорский лоскут берем с ягодиц.
— Посторонним немедленно покинуть операционную! — пронзительно взвизгнула медсестра в стерильной маске и шапочке.
Хельвед в последний раз нежно огладил мои пальцы, прежде чем выпустить их и скрыться за массивной дверью.
— Рана хорошо иссечена и ограничена, подготавливаем выкройку трансплантата. Дайте наркоз!
— Вы отлично держались, мисс. Теперь можете спокойно отдохнуть, — мягко произнес над ухом знакомый старческий голос.
Медсестра плотно накрыла мое лицо ларингеальной маской. Глубокий вдох — и я провалилась в спасительное небытие.
Меня поместили в изолированную одиночную палату, чтобы исключить малейший риск инфицирования свежих швов. Оперирующий хирург оказался первым, кого я увидела, едва открыв глаза после тяжелого сна.
— Доброе утро, мисс. Как ваше самочувствие? Может, вы чего-то хотите?
— Воды… Пожалуйста, — прохрипела я и сама испугалась собственного голоса. Он звучал невероятно глухо, грубо и надсадно, словно я молчала несколько долгих лет.
Заметив мою панику, врач поспешил успокаивающе улыбнуться: — Острая дегидратация организма и потеря жидкости — это вполне естественное следствие воздействия глубокого наркоза, а также длительного предоперационного голодания, связанного с вашим… экспериментом. Сильные обезболивающие, которые мы вам вводим, тоже изрядно влияют на водный баланс. К тому же у вас критически снижен уровень глюкозы. Но как бы страшно всё это ни звучало, главная новость в том, что операция прошла успешно. Ближайшие сутки уйдут на первичную адаптацию. Мы пересадили здоровый пласт кожи с ягодицы на голень и поврежденный локоть. Пожалуйста, ни в коем случае не пытайтесь снимать повязки и не вздумайте чесать раны. На руках, кстати, тоже. Вам необходимо выпивать не менее двух — двух с половиной литров чистой воды в день. Ваш надзиратель уже распорядился на этот счет, бутылки будут регулярно доставлять прямо к вам в комнату.
— Вы хотели сказать — в камеру. Мы ведь здесь обычные подопытные крысы, — ядовито выплюнула я, кривя губы от боли.
— Только не для меня, дитя, — мягко возразил старик. — Пускай у меня и нет выбора, здесь я просто честно выполняю свою работу. Вредить вам — значит усложнять жизнь самому себе.
— Скажите… почему вы такой? Почему вы единственный ходите без этой уродливой маски, не скрываете лица? Что вас здесь вообще держит?
Доктор тихо, беззлобно рассмеялся, отчего его седые бакенбарды забавно зашевелились.
— Как много вопросов. У тебя, маленькая мисс, ярко выраженная тяга к знаниям и к жизни. Прошу тебя, не потеряй её в этих стенах. Понимаешь… я слишком стар и слаб, чтобы пытаться бежать отсюда. Мне даже не платят жалования, поскольку организация полностью содержит меня здесь, на всем готовом. Изначально меня держало здесь нахождение моего внука… Теперь же я просто привык. Я отчетливо понимаю: если я уйду, число погибших ребят возрастет в разы. Каким бы жутким ни было это место, чем бы здесь ни промышляли, если твои уникальные навыки востребованы — ты останешься и будешь полезен. А скрываться мне нет никакого смысла, да и неудобно это — носить глухую маску на всё лицо. Она банально снижает производительность во время тончайших хирургических манипуляций. А насчет того, почему во мне осталось это… Человечность, видишь ли, способна выжить даже тогда, когда ты сам на себе ставишь крест. Уверяю, я знаю, о чём говорю — у меня неоперабельный рак. Я могу умереть в любой момент, мои ассистенты ловят каждое мое движение во время операций, но адекватной замены моему опыту у них пока нет.
Дверь палаты осторожно приоткрылась, в щель заглянула медсестра.
— Сэр, к подопытной пришёл посетитель. Разрешите впустить?
«Видимо, далеко не во всех сотрудниках жива человечность, раз они продолжают называть нас "подопытными"», — мысленно резвилась я.
— Ты кого-то ждешь? — добродушно подмигнул мне дедуля.
— Конечно, — в тон ему усмехнулась я.
— Хочешь его увидеть?
От этого простого вопроса я внезапно занервничала и принялась здоровой рукой судорожно перебирать край больничного одеяла.
— Думаю… да.
— Вот и славно, девочка. Впустите его.
Врач поднялся со стула в тот самый момент, когда Хельвед переступил порог палаты.
— Можно последний вопрос? — крикнула я вдогонку удаляющемуся старичку. Он обернулся у самого выхода. — Как вас зовут на самом деле?
— Называй меня просто Добрый Доктор. До встречи, маленькая мисс.
Шутливо, по-актерски откланявшись, он вышел, уводя за собой излишне любопытную медсестру.
Хельвед под моим тяжелым, испытующим взглядом неуверенно замер у порога, а затем медленно приблизился к постели. Я слегка похлопала ладонью по матрасу рядом с собой, приглашая его сесть. Поняв жест, ёкай аккуратно опустился на край кушетки.
Первые секунды тянулись невыносимо неловко. Никто из нас не решался нарушить воцарившуюся тишину первым. Наконец парень негромко откашлялся и заговорил:
— Как ты?
Его голос звучат непривычно тихо, а интонация казалась странно смешанной — словно он одновременно испытывал и глубокое сомнение, и мальчишеское смущение.
— Нормально.
Снова повисло тяжелое молчание. «Надо сказать что-то еще. Думай, Эмма, иначе он просто встанет и уйдет! Спроси что-то действительно важное…»
— Значит… у вас специальная обувь для защиты от высоких температур и тока? — выпалила я.
«Гениально, Эмма! Браво! Самый "важный" вопрос в твоей жизни».
— Да, — Хельвед слегка расслабился. — Мы надеваем полное защитное обмундирование, когда выносим тела из комнат. Тебе крупно повезло, что ты была еще жива, когда мы открыли дверь.
— А как ты вообще понял, что я ранена? Что я упала на пол?
— Вообще-то, никак, — он смущенно потер затылок. — Я же говорю, тебе просто повезло. Камера абсолютно герметична в плане звукоизоляции, из коридора тебя бы никто не услышал при всем желании. Просто я решил прервать твой эксперимент досрочно. Так как это был финальный день и до официального завершения оставалось всего пара часов, руководство разрешило мне закончить досрочно.
Он низко опустил голову. Плотный черный капюшон послушно скользнул назад, оголяя густые каштановые волосы. По чисто выбритым вискам тянулась тонкая кожаная веревка, удерживающая маску и туго затянутая на затылке. Волосы парня слегка вились на концах и на вид казались невероятно ухоженными и мягкими. Я поймала себя на дикой, абсурдной мысли, что отчаянно хочу прикоснуться к ним пальцами. А еще сильнее хочу дернуть за этот узел и наконец-то сорвать с него маску.
— На самом деле… я неотрывно следил за тобой, — после долгой паузы тихо добавил он.
— Ты звала меня, Эмма.
— Как ты узнал? — я похолодела. — Я что, говорила это вслух?
— Я тайно установил в твоей камере скрытый микрофон и камеру ночного видения.
Я судорожно сглотнула вязкую слюну. «Боже… Что именно он слышал? Как я бредила и пела? Смотрел, как я секунда за секундой получала ожоги? Видел, как я столкнулась с тем жутким существом? Как задыхалась от панической атаки?..»
— Скажи… что ты там увидела в темноте? — Хельвед внимательно всмотрелся в мое лицо. — Наблюдая за тобой в ту ночь, я в какой-то момент едва не уснул, но мое внимание к монитору привлекли странные помехи — камера то и дело шла рябью и отключалась. Пока я лихорадочно разбирался, в чем поломка, связь восстановилась. И я увидел, как ты вся трясешься в неестественной позе, исступленно царапаешь собственные колени до крови и с ужасом смотришь куда-то вниз, под табурет…
— Что?.. — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Он с глубоким сочувствием посмотрел на меня — я поняла это по тяжелому, прерывистому вздоху сквозь прорези маски.
— Этого просто не может быть! Я отчетливо видела в комнате какую-то шерстяную тварь! Это чудовище сидело у моих ног и полосовало мне кожу когтями!
— Эмма, послушай меня, это не так, — он аккуратно, но настойчиво взял меня пальцами за подбородок, заставляя заглянуть в свои скрытые глаза. — У тебя была мощнейшая, пугающе реалистичная галлюцинация. Никакого монстра в камере не было и быть не могло, иначе бы он мгновенно сгорел там от колоссального напряжения на полу. Скажи, его хоть раз ударило током?
— Н-нет…
— Вот в этом и кроется ответ. Его физически не существует. Это закономерные последствия длительной бессонницы, депривации и тотального переутомления нервной системы, о которых я тебя честно предупреждал перед началом.
— Ты… ты тоже видел подобное? Правда? — с отчаянной мольбой в голосе спросила я, цепляясь за его рукав. — Мне казалось, что я окончательно схожу там со ума. Скажи, что я не одна такая безумная! Вы ведь именно этого добивались, да? Это и есть главная цель вашего проклятого эксперимента — полностью сломать нашу психику?!
— Ты и впрямь далеко не первая, кто сталкивается с подобным, — глухо отозвался Хельвед. — Другие наблюдатели рассказывали о своих подопытных страшные вещи. В некоторых камерах творился самый настоящий ад: люди напоминали диких одержимых, кричали, бились о стены. Большинство из тех, кто погиб, умерли вовсе не от разрядов тока, а от умышленного самоповреждения в бреду…
