Ариана Бёрнелл DJAGER

— Сколько… сколько человек скончалось? — тихо спросила я.

— Ваша первая группа понесла потери в пять человек. Выживших осталось всего тридцать два.

— Первая группа… Значит, есть и вторая. Конечно… Бети! Ей там ни за что не выжить, она же хрупкая!

— Ты не можешь знать этого наверняка, — отрезал парень. — У неё опыт вынужденной бессонницы явно побогаче твоего. Знаешь, сколько ночей ей пришлось коротать в своей жизни — либо скрываясь от припадков собственной матери, либо просыпаясь по первому её безумному слову…

— Откуда… откуда ты всё это знаешь про неё?!

— А ты думаешь, за вами всеми не велась плотная слежка до того, как вы попали сюда? Наша организация отобрала каждого из вас далеко не случайно. Все вы идеально подходите под строго определенные параметры.

Хельвед резко поднялся на ноги. Черный капюшон окончательно соскользнул на спину, и парень нервным, заученным движением поспешил вновь накинуть его на голову, скрывая волосы.

— Что ж, сегодня у тебя законный разгрузочный день, тревожить тебя больше никто не будет. Но ровно через неделю начнутся твои полноценные тренировки.

— Но моя кожа физически не успеет прижиться за такой срок! Швы еще совсем свежие!

— Считай, что ты попала в элитную армию, Эмма, а ты — боец на поле жесткой битвы. Отлеживаться в теплом госпитале тебе никто не позволит, если надо — будешь ковылять на одной ноге. Степень физической нагрузки будет увеличиваться строго по мере заживления тканей.

— В чем вообще состоят эти тренировки?

— Оставь лишние вопросы. Отдыхай, — жестко бросил он и стремительно вышел из палаты.

Последующие дни тянулись невыносимо, непосильно долго. Врачи категорически запрещали мне покидать пределы изолированного бокса. Бети я больше не видела, и было по-настоящему страшно даже гадать, через какой ад она проходит прямо сейчас в застенках экспериментального блока.

«Удивительно… Наверное, во мне впервые за долгие годы проснулось искреннее сострадание к чужим людям. До попадания сюда я была настолько асоциальной и замкнутой, что мне было абсолютно плевать, что творится в жизнях окружающих, да и во всем мире в целом. Главное теперь — чтобы эта внезапная привязанность к Бети не сделала мне только хуже».

Вся моя больничная постель была постоянно смята: я спала крайне беспокойно, часто просыпаясь в холодном поту от кошмаров. Каждую ночь послеоперационные боли становились всё невыносимее. Дежурные медики регулярно кололи мне сильные анальгетики, но по ощущениям они практически перестали помогать — организм стремительно привыкал к химии. В первые трое суток после хирургического вмешательства я и вовсе слегла с изнуряющей температурой под тридцать восемь градусов.

— Не переживай так, ты обязательно поправишься. Это всего лишь естественная реакция иммунной системы на чужеродное вмешательство, скоро организм примет новую кожу как родную, — мягко успокаивал меня Добрый Доктор во время утренних обходов.

Когда я в первый раз увидела свою обнаженную ногу во время перевязки, мне стало невыносимо грустно. Я впервые в жизни искренне пожалела саму себя, было до слез обидно видеть части собственного тела в таком изуродованном, жалком состоянии. Я никогда не была изнеженной девчонкой и в каком-то смысле даже соглашалась с известной поговоркой о том, что «шрамы украшают», но это явно был не мой случай.

Голень непрерывно горела и сильно опухла, в некоторых местах образовались обширные иссиня-черные гематомы с подкожными кровоподтеками. Донорский пласт кожи с ягодиц был наглухо закреплен на ноге металлическими медицинскими скобами, а на локте — грубыми хирургическими швами. Из-за такого хаотичного разброса болезненных очагов лежать в постели было неприятно абсолютно в любой позе, поэтому, смирившись с тем, что обычные обезболивающие меня не берут, врачи стали давать мне мощные снотворные. В локтевой сгиб был установлен специальный пластиковый дренаж для выведения скапливающегося экссудата, а сами швы и плотный бинт были затянуты настолько туго, что полностью распрямить руку я физически не могла.

Радовало во всей этой ситуации хотя бы то, что в местной столовой тем подопытным, кто сильнее всего пострадал во время испытания, выдавали двойную порцию — для ускоренной регенерации. Оказалось, что мы с Лиамом были в одной группе. В ходе эксперимента парня преследовали жуткие галлюцинации с пауками, поскольку он с детства страдал тяжелой формой арахнофобии.

— Бегающие по полу неоновые огоньки тока казались мне их светящимися спинками, — тихо рассказывал он мне за обедом, бездушно ковыряя вилкой в тарелке. — Они были повсюду, Эмма. Я был зажат в кольцо, натурально слышал их непрерывное шевеление, и это сводило меня с ума… Мерзкий звук тысяч крошечных лапок, перебирающих в твою сторону по бетону…

В ходе этого безумия Лиам получил глубокие ожоги ступней второй степени, поэтому сейчас в столовой сидел не на обычном стуле, а в инвалидном кресле. Выглядел он из рук вон плохо: лицо хмурое, осунувшееся, взгляд задумчивый и пустой.

— Тоже непрерывно переживаешь за Бети, — высказала я скорее как очевидный факт, чем как вопрос.

— Конечно, — глухо отозвался он. — А у тебя… у тебя вообще есть по кому искренне скучать там, за пределами этой проклятой клиники?

— На ум приходят только родители.

— Ну, в нашей ситуации это применимо практически ко всем. А есть ли у тебя дома еще хоть одна живая душа?

— Только кошка Альма… Но я понятия не имею, удалось ли ей выбраться из нашего горящего дома в ту ночь. А даже если она сбежала — высока вероятность, что она уже погибла на улице от голода и дикого холода. Ты, наверное, можешь меня понять… У тебя самого были домашние питомцы?

Лиам грустно усмехнулся, его взгляд унесся куда-то в прошлое.

— Была в детстве собака… Порода такса, звали Розетта, но мы ласково звали её просто Рози. Невероятно умное, преданное и послушное существо. Летом я часто выходил с ней во двор на детскую площадку погулять. У неё был старый резиновый мячик, который она просто обожала повсюду таскать за собой, иногда даже мне не отдавала — любила его так, словно это был её собственный ребенок. И вот как-то раз я слишком сильно и далеко швырнул этот мяч, и он случайно выкатился через кусты прямо на проезжую часть. А Рози… Рози всегда беспрекословно добивалась своей цели, и в тот момент главной задачей её жизни было принести мне этот несчастный мяч. Сломя голову она бросилась за ним на дорогу, совершенно не обращая внимания на яростный клаксон летящей машины. Помню, как её длинные уши смешно взметнулись вверх от бега… А в следующую секунду её тело с глухим стуком отлетело в сторону, встретившись с тяжелым железным бампером. А мячик… мячик просто покатился дальше и остановился прямо у моих ног. Смерть была мгновенной. Чуть позже я на автопилоте нес её обмякшее тело на руках домой, где несколько часов в обнимку с трупом собаки дожидался возвращения отца с работы…

— И почему в нашей жизни абсолютно всё так ужасно и сломано? — тихо выдохнула я.

— Я бы не стал так категорично утверждать, — Лиам качнул головой. — Наверное, нужно до последнего оставаться оптимистом и благодарить судьбу хотя бы за то, что мы имеем прямо сейчас.

— И что же ты имеешь, находясь в этом концлагере?

— Жизнь, Эмма.

— Надолго ли?..

После этого удручающего диалога мы оба синхронно уткнулись в свои тарелки. Местные стены словно целенаправленно выцепляли из глубин памяти самые мрачные, болезненные воспоминания, на корню блокируя любое проявление счастья.

Хельвед не появлялся на моем горизонте всю неделю моего условного «отдыха». В столовую меня теперь сопровождал другой, совершенно незнакомый надзиратель. Про себя я окрестила его Тенью. Мужчина был патологически молчалив, никогда не отвечал на мои реплики и не шёл ни на малейшие уступки в бытовых просьбах. Он почти никогда не прикасался ко мне, а во время обедов ел на удивление мало и медленно, так что я без проблем успевала расправиться со своими двойными порциями.

— У него начисто отрезан язык, так что можешь даже не распинаться — он тебе не ответит, — вальяжно пояснил мне как-то раз надзиратель Бети, сидевший за соседним столом. Вместо того чтобы добросовестно следить за своей подопечной по камерам, этот тип нагло прохлаждался в общей столовой, вдоволь набивая свой огромный живот.

— Как это произошло? — нахмурилась я.

— Он заслужил это суровое наказание из-за грубейшего нарушения внутренних правил Джагер. Вершители Судеб проявили неслыханную милость исключительно за его былую долгую службу. На их месте я бы эту шкуру просто пристрелил без лишних разговоров.

Я заметила, как стоящий рядом со мной Тень до побелевших суставов стиснул кулаки.

— А не тебя ли, ублюдок, буквально на днях избили до полусмерти за наглую попытку нападения на меня? — громко, с явной угрозой в голосе съязвила я, намеренно выделив интонацией последние слова. — На твоем месте я бы держала язык за зубами, а свои грязные руки — при себе. На месте Вершителей Судеб я бы тебе его уже отрезала.

«Он не посмеет тронуть меня здесь, при камерах и свидетелях. А заступившись за Тень, я имею отличный шанс обрести в этих стенах молчаливого, но верного союзника».

И я оказалась чертовски права, когда дала жесткий отпор этому высокомерному мерзавцу. Тень действительно стал относиться ко мне куда более лояльно и мягко: он терпеливо помогал мне привыкать к тяжелому деревянному костылю, а когда приходилось передвигаться без него — аккуратно подавал свою крепкую руку. Он даже без лишних слов выходил из душевой комнаты, позволяя мне помыться в абсолютном одиночестве, и то же самое касалось туалета. Я, в свою очередь, никогда не торопила его во время трапез, прекрасно видя, как тяжело ему справляться с твердой пищей без языка, особенно при глотании.

Однажды во время обеда он незаметно протянул мне крошечный клочок бумаги. На нем аккуратным почерком было выведено всего одно слово: «Эриксон». Поймав мой недоуменный взгляд, Тень едва заметным кивком указал в сторону надзирателя Бети.

— Значит, этого подонка зовут Эриксон… Спасибо, теперь буду знать, — тихо поблагодарила я.

— Чего это вы там милуетесь, а? — внезапно крикнул Эриксон через два стола от нас. До этого он вальяжно сидел, закинув ногу на ногу, но теперь поднялся и медленным, развязным шагом направился к нам. — Ты бы его еще с ложечки покормила, сердобольная, — ухмыльнулся он, обращаясь ко мне, а затем резко повернулся к моему сопровождающему: — А ты, калека… смотри, как бы высшее руководство случайно не узнало о твоих слишком нежных отношениях с подопытным материалом. Уверен, их это изрядно огорчит. До боли знакомая ситуация, не находит на тебя дежавю, а?

Вены на шее Тени мгновенно набухли от ярости, он резко вскочил со своего места, опрокинув тяжелый металлический стул с оглушительным грохотом, и мертвой хваткой схватил Эриксона за шиворот. Тот лишь нагло оскалился прямо ему в лицо:

— Что, не можешь ничего ответить? Проглотил язык? Или боишься, что эту девку настигнет абсолютно та же участь, что и предыдущую?

После этих слов Тень медленно, бессильно опустил руки. В этот миг он выглядел по-настоящему уничтоженным и ничтожным. С каждым новым пересечением с Эриксоном он стремительно терял остатки своего титанического терпения. Накопленная за долгие годы глухая злоба никак не могла найти законный выход, но беспощадно рвалась наружу. И вот однажды вечером, в тишине моей одиночной палаты, он наконец решился на полное откровение.

Заведя меня в комнату после ужина, он плотно притворил за собой дверь, воровато огляделся и достал из-под своей форменной накидки несколько сильно смятых листов бумаги, протянув их мне вместе с огрызком карандаша. Я разгладила листы на коленях и принялась читать:

«Не пытайся узнать моего настоящего имени, я его больше не заслуживаю. В скором времени я собираюсь окончательно отомстить Эриксону и раз и навсегда освободить себя от этих многолетних мучений. Ты должна четко понимать, почему я так поступаю. Несколько лет назад в нашу организацию на обучение прибыла молодая девушка. На тот момент столь жестокие эксперименты, как над вами, еще не проводились, а у наблюдателей были не "подопытные", а официальные ученики, последователи. Нашей главной задачей было воспитать их по нашему образу и подобию для полноценной замены в будущем. Она была невероятно усердной, с сильным, несгибаемым характером — очень похожа на тебя. Но она совершенно не понимала, на что себя обрекает и на кого на самом деле работает. И я во что бы то ни стало решил защищать её от этого дерьма. Я полюбил её. И это, разумеется, не осталось незамеченным. Любые романтические отношения среди сотрудников Джагер строжайше запрещены — это критически понижает работоспособность, а наличие привязанности в нашей структуре приравнивается к слабости.

Помимо теоретического обучения в лабораториях, ребята обязаны были ежедневно тренировать силу духа и тела. Несколько раз в год устраивались показательные сражения на арене для демонстрации навыков. Ей, как единственной девушке в потоке, было невыносимо тяжело, но она всегда искусно держала маску непоколебимости. Выбор соперника на турнире всегда определялся вслепую — тянули жребий. То же самое было и с выбором оружия. И вот ей выпал воспитанник Эриксона, а в качестве оружия — боевые кинжалы. Мне было физически больно наблюдать за этим жестоким сражением из ложи. В какой-то момент я просто не выдержал, потерял контроль и выбежал прямо на арену, чтобы силой прекратить эту бойню. Но мое глупое действие роковым образом отвлекло её… В эту секунду кинжал противника глубоко полоснул её прямо по горлу. Я заметил эту страшную рану, только когда сам оказался рядом и она обессиленно упала мне на руки, заливая всё вокруг кровью. А Эриксон… этот ублюдок хладнокровно добил её через пару минут прямо у меня на глазах, сославшись на правила боя.

Позже выяснилось, что он лично подговорил мальчишку, детально показав ему, какие именно удары гарантированно станут смертельными ради стопроцентной победы его подопечного. Это было строжайше запрещено, но благодаря влиятельной семье Эриксона всё в итоге списали на мою трагическую ошибку и вмешательство в поединок. В качестве наказания меня приказали казнить, однако Вершители Судеб умалили приговор и просто начисто отрезали мне язык — чтобы я вечно молчал о том, что случилось на самом деле. С тех пор у меня больше не осталось друзей среди коллег, со мной полностью перестали разговаривать и даже есть за одним столом. Я стал абсолютным изгоем. Но и этого Эриксону показалось мало — он продолжал изощренно издеваться надо мной каждый день, а с твоим появлением в блоке стал при каждой встрече намекать на мой прошлый проступок. Твой личный надзиратель, Хельвед… я отчетливо вижу в нем самого себя прежнего. Однако и ему тебе ни в коем случае не стоит слепо доверять. Его появление в Джагер было слишком неожиданным для всех. Несколько лет назад Вершители Судеб привели с собой в штаб маленького мальчика. Все поначалу думали, что это их законный сын, но всё оказалось иначе. Это лично отобранный ими воспитанник, прямой наследник и правая рука Королевы. А сейчас он — наш главнокомандующий и главный ответственный за проведение всех этих жестоких экспериментов. В частности, Хельвед является их непосредственным создателем…»

— Хельвед… сам разработал эти опыты? — тихо спросила я, чувствуя, как сердце на мгновение буквально замерло в груди. — Вот, значит, почему он настолько досконально знает их изнутри и постоянно консультирует меня насчет того, что нас ждет и как выжить…

«Может ли быть так, что он сам когда-то в детстве прошёл через весь этот ад?..»

— Можно задать тебе еще несколько вопросов? — повернулась я к мужчине.

Присев рядом со мной на край кровати, Тень повернулся спиной к прикроватной тумбочке, взял карандаш и, быстро перевернув исписанные страницы на обратную сторону, размашисто начертал: «Да».

— Подскажи, почему некоторые сотрудники здесь носят абсолютно одинаковые маски, а у других они совершенно разные и уникальные?

Тень быстро забегал грифелем по бумаге: «Маски в Джагер официально означают твое текущее положение в иерархии организации. Они напрямую соотносятся с внутренней силой их носителя. Чаще всего это маски различных животных. Чем сильнее и опаснее зверь, чем более высокое положение он занимает в дикой цепи питания, тем больше авторитета и реальных возможностей у его хозяина. Редкими исключениями являются маски человеческих черепов или мифических существ — как у твоего надзирателя. Костяные маски черепов у рядовых сотрудников носят те, кто позорно терял кого-то из своих подчиненных во время миссий; таких людей в штыки презирают за некомпетентность. Однако маски-черепа наших Короля и Королевы, наоборот, безумно почитают — для них потери сотрудников являются обыденностью, а каждая унесенная жизнь — лишь очередной шаг на пути к глобальной цели. Я сам когда-то с гордостью носил маску благородного оленя…»

— А маска Хельведа? Что она значит?

«У мифических существ в Джагер своя отдельная, высшая иерархия. Они стоят на голову выше всех обычных животных, но, разумеется, на ступень ниже Коронованных особ».

— А как все эти маски в итоге отразятся на нас? Зачем нам вообще знать чужую силу?

Тень на секунду задумался, а затем твердо вывел: «Вы — принципиально новое поколение. Вас воспитывают совершенно не так, как предыдущие потоки. Намного более жестоко и бескомпромиссно, поскольку на вас возлагают колоссальные надежды. Тем не менее вы уже являетесь частью организации — её будущие элитные работники, выпускники и профессиональные убийцы, тайно служащие скорее не конкретному государству, а отдельным теневым деятелям. Точно так же, как и у всех нас, в скором времени у каждого из вас появится своя собственная маска».

— И за что именно она дается? — с придыханием спросила я.

Тень пристально посмотрел мне прямо в глаза, а затем медленно, четко написал всего три слова: «За убийство человека».

Мои глаза непроизвольно расширились от шока, я испуганно приоткрыла рот, но так и не смогла подобрать нужных слов. В горле мгновенно пересохло.

Тень молча поднялся с кушетки, бережно забрал у меня листки и стал медленно приближаться к двери палаты.

— Постой! — в легком отчаянии негромко выкрикнула я ему вдогонку. — Ты… ты точно всё досконально обдумал? Ты действительно хочешь этого?

Мужчина на секунду замер у самого порога, а затем уверенно, твердо кивнул головой.

— Тогда… тогда я не стану тебя останавливать. Спасибо тебе за всё. За этот короткий промежуток времени ты стал мне по-настоящему дорог. Ты хороший человек.

Тень на мгновение приложил правую руку к сердцу и отвесил мне легкий, уважительный поклон. Уже у самой двери я решилась на последний вопрос:

— Скажи напоследок… а как ты сам вообще изначально попал в эту организацию?

Мужчина вновь достал свои листы, приложил их к стене коридора как к удобной опоре и быстро начеркал карандашом короткую строчку, повернув её ко мне:

«Меня продали».

И тяжелая дверь палаты с глухим щелчком закрылась.