Ариана Бёрнелл DJAGER

— Да, папа.

Это был мой отец, Генрих Ларсен.

Я послушно двинулась за ним, поудобнее перехватывая свое гладкоствольное ружье двенадцатого калибра. Отец обучил меня стрелять практически из любого оружия, имевшегося в нашем доме, но для охоты я предпочла именно этот вариант. Двенадцатый калибр оказался легок в освоении и часто «прощал» ошибки прицеливания, а доступность гильз изрядно помогла сэкономить на моих тренировках. Единственным серьезным минусом оставались сильная отдача и ощутимый подброс ствола — при быстрой стрельбе можно было конкретно отбить плечо.

Отец же сегодня нёс двадцатый калибр — оружие с отличной кучностью пулевой стрельбы, практически не оставляющее подранков. Оно не пользовалось широкой популярностью, поскольку предъявляло жесткие требования к навыкам стрелка.

— Либо ты попал белке в глаз, либо полностью промазал, — любил повторять он.

Зато такое ружье привлекало низким расходом пороха и дроби, малым весом и компактными габаритами.

Не прошло и получаса, как я едва не налетела на его спину: Генрих резко пригнулся, изучая и ощупывая примятый снег.

— Никаких резких движений и звуков. Он совсем рядом, — монотонно проговорил отец. Он произнес это так обыденно, словно сидел дома за обеденным столом и читал привычную вечернюю молитву.

Мое сердце испуганно подпрыгнуло к самому горлу, я судорожно сглотнула вязкий ком. Наказав мне оставаться на месте, отец бесшумно прошел вперед на несколько метров.

Внезапно звук его отдаляющихся шагов поглотил другой шум — стремительное, тяжелое приближение крупного хищника. Слева от меня, ломая кусты и мелькая между стволами деревьев, мчался волк. Я оторопела. В жизни я не видела столь величественного существа. Это была крупная волчица с невероятно густым, пушистым мехом — белоснежным, со слегка сероватым отливом то ли от налипшей грязи, то ли от природного окраса. Единственным изъяном в её дикой красоте было глубоко разорванное ухо. Без сомнения, это была она.

Мое сознание швырнуло меня на много лет назад, в день, когда к нам приехал дедушка с подарком.

— Это поистине особенный дар, моя дорогая Эмма, — говорил тогда старик. — Он — символ абсолютной преданности, силы духа и материнства. То, к чему ты должна стремиться.

Откинув тяжелую атласную ткань, дедушка отошел в сторону, и моему взору предстал крошечный щенок с глазками-бусинками и забавным крючковатым хвостиком. Неуклюжий, с короткими толстыми лапами и мокрым носом. Был лишь один леденящий душу нюанс в моей детской радости… Малыш не был живым.

— Это чучело мне пришлось отвоевывать у его матери, совсем молоденькой волчицы.

— Ты отнял волчонка прямо у его мамы?! — ужаснулась я.

— Ты не должна их жалеть, Эмма, это естественный порядок вещей. Люди, как и любые другие существа, находятся в пищевой цепочке. «Выживает сильнейший» — этот закон известен всем.

«Только вот ни одно животное в мире не стало бы убивать чужого детеныша ради того, чтобы сделать из его трупа куклу», — подумала я тогда.

Проигнорировав его поучения, я тихо спросила:

— А где его мама?

— Она жива, не беспокойся.

— Почему же ты не убил и её?

— Она заслужила право на жизнь.

«А волчонок, значит, нет?» — мысленно огрызнулась я.

— В каком смысле — заслужила?

— Любопытная девчонка. Что ж, слушай. В былые времена я любил охотиться в одиночку. Был жутким единоличником. Мне не хотелось ни с кем делить добычу, соперничать за право первого выстрела. К тому же «аккуратного» убийства, предполагающего минимальные повреждения шкуры ради качественной таксидермии, сложно добиться, когда твой товарищ палит дробью куда попало или мажет, разрывая мех. Когда ты предоставлен самому себе, ты, как истинный хищник, слышишь лишь собственные шаги и стук своего сердца. Правда, однажды такая самонадеянность чуть не стоила мне жизни…

Как-то раз я неделями выслеживал волчицу. Она намеренно путала следы, уводя меня как можно дальше от своего логова, потому что там прятались новорожденные щенки. И я загорелся идеей заполучить одного из них, чтобы сделать безупречный, уникальный экспонат. Маленькие дети тяжело переживают потерю питомцев — от крошечного хомяка до преданной собаки. Я же увековечиваю любое создание. Это бессмертный друг, даже больше — это осязаемый предмет твоего личного триумфа.

Выслеживание, охота, бескомпромиссная борьба за выживание, убийство и последующее создание куклы — чертовски увлекательные занятия, которым я посвятил всего себя. Мое хобби — досконально понимать повадки зверей, просчитывать их шаги наперед, чтобы в итоге обернуть эти знания против них самих. Что-то вроде работы двойного агента.

Вообще, человечество почти всё позаимствовало у дикой природы. Кошки помогли нам создать светоотражатели благодаря уникальному строению сетчатки их глаз, а также натолкнули на идею выдвижных лезвий. Изучение строения совиных перьев, содержащих тончайшие волокна и микроскопические деления, позволило изобрести высококлассный звукоизоляционный материал — ведь именно эта анатомическая особенность позволяет совам бесшумно подлетать к жертве. Пауки с их нитями стали прообразом для создания прочных сетей и эластичных бинтов. Даже самые, казалось бы, незначительные твари под влиянием среды развивают феноменальные способности. Омары из-за колоссального давления на глубине обрели способность видеть сквозь предметы — и у человека появился рентген. Инфракрасные датчики подсмотрели у змей. Роботизированный манипулятор и протезы — копия слоновьего хобота. Принципы GPS — миграция перелетных птиц. Я уже молчу про авиацию и закрылки, полностью скопированные с пернатых. Человечество всегда будет использовать животных в своих целях, поэтому я не считаю себя палачом.

— Но почему ты так неистово захотел заполучить именно волчонка? — не унималась я.

— Видишь ли, хрупкие, новорожденные организмы невероятно сложно потрошить. Снимать скальп и набивать их так, чтобы сохранить первозданную анатомию и не деформировать пропорции — это высший пилотаж. Все посредственные таксидермисты гордятся огромными макетами медведей, кабанов или лосей. Но истинное мастерство проявляется исключительно в мелочах.

Так вот, спустя недели мне удалось распутать ложные петли волчицы, и я вышел прямиком к логову. Это была небольшая, залитая солнцем поляна, в глубине которой лежало старое поваленное дерево с вывернутыми корнями, послужившее основой для убежища. На самом видном месте резвился крошечный щенок. Он увлеченно играл с обглоданной костью: подкидывал её вверх, ловил, неуклюже валился на бок и принимался грызть добела. Когда косточка, точно живое существо, выскальзывала из его лап, он грозно, но совсем по-детски рычал, вскакивал и снова нападал на «беглеца». Его взгляд был еще глупым, пушистый мех и носик испачканы в грязи, а оскал крошечных молочных зубов походил на широкую улыбку. Прелестное создание.

Я бесшумно перезарядил ружье. Матери поблизости не было. Медленно подошел к припорошенному снегом кусту у самого края поляны. Малыш не обращал на меня внимания, пока я случайно не задел стволом ветку. Осыпавшийся снег оголил дуло, просунутое сквозь ветви. Волчонок вскочил, привлеченный движением. Кость была забыта. Робко, но с задорным любопытством, еще не ведая, что такое danger, он стал приближаться ко мне. Вероятно, ему почудилось, что в кустах затаилась птица, и он, как будущий кормилец стаи, крался на полусогнутых лапках прямо к моему оружию. Я даже опешил от такой картины: затаив дыхание, смотрел, как его мокрый носик в упор обнюхивает металл. Запах пороха его не смутил, он приподнялся на задние лапы, потянулся выше, оголив беззащитное пузико и хрупкую вздымающуюся грудь. Короткое движение ствола и выстрел — прямо в сердце. Маленькое тельце отлетело от удара назад, упав на поляну рядом со своей косточкой.

Ярко светило солнце, озаряя место жизни волчьей семьи, место смерти щенка и моего будущего лучшего экспоната. Его лапки еще несколько секунд содрогались от посмертных мышечных сокращений, веко с густыми ресницами смотрело в никуда, и казалось, будто из глаза выкатилась слеза… Из хлюпающей раны толчками вытекала густая кровь, окрашивая шерсть малыша, которая жадно впитывала тепло, словно не желая его отпускать.

Так его и обнаружила мать — умиротворенно лежащим в собственной багровой луже.

Волчица вышла на поляну в тот самый момент, когда я показался из кустов, чтобы забрать трофей. В зубах она несла крупную дикую птицу. Увидев своего мертвого детеныша, она непроизвольно разжала челюсти — добыча выпала, а мать стремглав бросилась к остывающему телу.

Я поспешно отступил назад, старася вновь укрыться за ветками. Передо мной развернулась жуткая картина. Волчица, склонившись над щенком, принялась отчаянно утыкаться носом в его бок, пытаясь перевернуть и заставить встать — остаточные судороги лап ввели её в заблуждение, она до последнего верила, что он жив. Затем она привычно принялась вылизывать его, очищая испачканный мех, но вместо привычного запаха своего дитя натыкалась на соленый вкус и резкий металлический шлейф свежей крови. Стоило этой крови оказаться у неё на языке, как хищница резко отшатнулась. Её глаза странно блеснули, зрачки сузились до точек — в ней пробудился первобытный инстинкт. Мать, которая совсем недавно родила и всю себя отдавала заботе о ребенке, сейчас, предельно истощенная, вдруг вкусила теплую кровь. Она жалобно заскулила, заметалась в экстазе отчаяния, борясь с диким соблазном растерзать плоть собственного волчонка.

Вскинув голову, она пронзительно, оглушительно завыла. Этот звук настолько напугал меня, что я сделал неосторожный шаг назад. Под моим сапогом с треском лопнула сухая ветка. Вой мгновенно оборвался. Обернувшись, безумная от горя мать обнаружила убийцу. Меня.

Зарычав, она бешено ощетинилась, готовясь настигнуть меня в один прыжок — расстояние вполне позволяло. Но я опередил её: вскинул ружье и открыл беглый огонь. Я знал, что, скорее всего, промажу, но череда оглушительных выстрелов спасла мне жизнь, обратив волчицу в бегство. Она уходила в чащу, но до последнего мгновения продолжала оглядываться на остающееся на снегу тело своего ребенка…

Я вложил всё свое мастерство в изготовление этого чучела. Волчонок получился именно таким, каким я его запомнил: полным жизни, беззаботно играющим на залитой солнцем поляне. Его кукольная морда выражала радость, из приоткрытой пасти виднелся мягкий искусственный язычок, а глаза-бусинки заменили качественные стеклянные протезы. Расположение смертельной раны на шерсти я замаскировал безупречно. Оставалось лишь прибить лапки к деревянной подставке, но я сильно устал и решил перевести дух, оставив работу на вечер.

Моя мастерская представляла собой пристройку к дому с просторным крытым навесом. Из неё внезапно донесся странный, шуршащий шум. Насторожившись, я поспешил туда. Дверь оказалась распахнута настежь. Переступив порог, я внимательно осмотрелся. Меня встретили четыре стены с декоративной кирпичной кладкой, два уютных кресла-качалки с бархатной обивкой, расстеленная на полу шкура медведя и камин с поленницей. Чуть поодаль стоял демонстрационный подиум, на который я обычно водружал готовые туши, чтобы любоваться своим трудом под бокал хорошего виски из бара. Рабочая зона находилась во второй половине здания, а здесь располагалась выставка для покупателей. На стенах висели мои любимые работы, с которыми я не мог расстаться: лоси, косули, лисицы, волки и огромные медведи.

На подиуме меня должен был дожидаться готовый волчонок, однако пополнить коллекцию решила его мать.

Видимо, всё это время она неотступно шла по моим следам и каплям крови своего щенка. Бедняжка до последнего надеялась, что её детеныш жив. Я лишь усмехнулся такой звериной глупости. Она стояла посреди зала в окружении мертвых чучел, крепко держа свое выпотрошенное дитя за холку, и глухо, предупреждающе рычала. Удерживать его в зубах ей удавалось с трудом: набитое опилками и химикатами тело больше не было податливым, поэтому она широко разевала пасть, лишь бы не выронить ношу.

При мне не было оружия, но и волчица из-за своего груза оказалась неповоротливой — её главные инструменты защиты были заняты. Пересилив страх, ведь показывать слабость перед хищником нельзя, я двинулся прямо на неё. Но звериная реакция оказалась быстрее. Отскочив в сторону, она мощным корпусом повалила несколько моих дорогих экспонатов, забаррикадировав ими проход, а сама молнией выскользнула в открытую дверь и скрылась.

Заминка вышла из-за того, что я был легко одет и совершенно не собран, пришлось снаряжаться на скорую руку. Как я ни старался, нагнать её по горячим следам не удалось. Стремительно темнело, начался буран, заметающий пазы. Я шёл с керосиновой лампой в руке, освещая знакомый путь. Подойдя к тому самому кусту у поляны, погасил огонь и стал вглядываться в ночные силуэты. Поляна, которая днем разлучила семью, теперь воссоединила её — но лишь в воспаленном сознании матери.

Она прекрасно понимала, что логово раскрыто и здесь небезопасно, но рисковала жизнью из-за ударившего мороза. Опустив на окоченевший снег набитую куклу, она бережно вылизывала её шерсть, содрогаясь от стойкого запаха человека. Её глаза светились в темноте безумным, материнским счастьем.

Полностью погруженная в заботу об иллюзии живого сына, волчица не заметила моего приближения. Я вырос прямо за её спиной, на расстоянии каких-то двух метров. Ствол ружья был нацелен ей четко в загривок. Внезапно ветер переменился, донеся до неё мой запах. В долю секунды навострив уши, она резко обернулась и метнулась в сторону. В этот раз я не колебался и нажал на спуск. Её тело рухнуло на снег. Скуля от невыносимой боли, она всё равно из последних сил подгребала к себе чучело волчонка, ластилась к нему, отчаянно пытаясь почувствовать хоть капли прежнего тепла. Хищница судорожно выгибала лапы, борясь с наступающей смертью, и непрерывно терлась носом о его стеклянные глаза. От её движений во все стороны летела песчаная пыль и сухой снег, в лунном свете эта сцена казалась пугающе интимной. Я возвышался над ней, не решаясь произвести добивающий выстрел. А она всё скулила, дико крутя мордой, будто слышала звуки, недоступные моему слуху. Только когда я очнулся от этого гипнотического оцепенения, то с удивлением заметил, что под волчицей совершенно нет крови, как нет и видимой раны на теле.

Мое промедление обошлось слишком дорого. Волчица просто была оглушена — пуля лишь начисто срезала ей верхнюю часть уха. Вспыхнув яростью, она мгновенно вскочила и мертвой хваткой вцепилась в мою ногу. Челюсти сомкнулись прямо на лодыжке, прошивая мышцы и сухожилия до самой кости. Сила укуса дикого зверя — колоссальные четыреста пятьдесят фунтов на дюйм, это не домашняя собака с её скромными возможностями.

Всё мое тело прошил разряд дикой, парализующей боли. Хищница возвращала мне всю причинённую ей муку и явно не собиралась останавливаться на одной ране. Её глаза по-прежнему сияли в темноте, но теперь это был блеск чистой, первобытной ярости. Она неистово мотала головой, трепля мою ногу из стороны в сторону и погружая клыки всё глубже. Я рухнул на то самое место, где секунду назад она сама корчилась от шока. Она не отпускала. Тогда я стал со всей силы бить её свободной рукой по морде, но волчица стойко принимала удары. Пальцами я судорожно цеплялся за промерзшую землю, чувствуя, как от натуги с корнем отрываются ногти. Она пыталась затащить меня вглубь поваленных корней, чтобы устроить окончательную расправу — оттуда я бы точно не вернулся. Вложив в финальный удар всё свое отчаяние, я точным пинком попал ей в чувствительный нос. Челюсти с хрустом разжались, и она с воплем отшатнулась.

Только благодаря этой заминке я сумел подобрать ружье, слетевшее во время падения. Руки крупно дрожали, тело не слушалось от болевого шока, я стремительно терял кровь, но из положения полулежа всё же сумел вскинуть ствол и выстрелить. Пуля с глухим стуком угодила прямо в чучело щенка — мать в последний момент закрыла его своим корпусом.

Оглушительный грохот в упор не испугал её. Напротив, она застыла как вкопанная. Морда была испачкана моей кровью, а в глазах застыло неизмеримое горе. Её взгляд был прикован к кукле, из пулевого отверстия в которой шёл легкий дымок — внутри не было крови, не было движения. Волчонок не заскулил, не позвал на помощь маму. И больше никогда не позовет. В этот миг она окончательно всё поняла. Как поняла и то, что теперь единственное, что ей нужно делать — это спасать себя.

Бросив на меня последний взгляд, полный почти человеческих слез, она растворилась в ночном лесу. Бежала, поджав хвост и прижав простреленное ухо, навсегда покидая место своего разрушенного счастья и сам смысл своей жизни.

Кое-как доковыляв до дома, я занялся раной. Из лодыжки был вырван внушительный кусок плоти, едва не обнажая кость, разорванные пласты кожи свисали лохмотьями, а само месиво было густо покрыто грязью вперемешку с подтаявшим снегом. Я промыл рану ледяной водой, а затем, зажав зубами деревянный брусок, сел в любимое кресло и щедро залил её крепким алкоголем из бара. На этом всё лечение и закончилось. Конечно, я периодически менял повязки, но не уделял укусу должного внимания. А ровно через неделю проявились первые симптомы.

— Мы как раз приехали с отцом навестить дедушку в тот период, — тихо продолжила Эмма, чей голос теперь звучал в такт затихающему бреду в камере. — Дед был слишком горд, чтобы просить о медицинской помощи. Все началось с банальной слабости и легкого недомогания, и мы решили остаться до его полного выздоровления. На общих обедах, сидя напротив него, я стала замечать странные вещи: непроизвольные подергивания пальцев и резкие мышечные спазмы. У него постоянно скакало давление, пульс зашкаливал. По утрам, застилая его постель, я обнаруживала, что простыни насквозь пропитаны липким потом. Через три дня он уже едва передвигался, его колотила жуткая лихорадка. Но худшее ждало впереди. Из-за колоссальной потери жидкости и невозможности её восполнить у него развился тяжелый спазм глотательной мускулатуры, началось обильное слюнотечение. Терминальной стадией стал жестокий паралич лицевых мышц, сковавший его лицо в так называемую «сардоническую улыбку». Спустя две недели дедушка умер в страшных мучениях от столбняка. Инфицированную рану врачи обнаружили только на вскрытии — до последнего вздоха он не подавал виду, что искалечен. Из-за анаэробных условий под стянувшейся грязной коркой бактерии развивались в тепле, превратив укус в гниющую язву. Последнее, что от него осталось — то самое чучело волчонка, испачканное его кровью и с пулевой пробоиной в боку. Оно перекочевало в мою комнату, став, как и завещал дед, символом мужества и самопожертвования. Вот только не его мужества, а той несчастной волчицы с простреленным ухом.

И вот, спустя столько лет, на охоте с отцом история повторилась. Словно в замедленной съемке: я перепрыгивала поваленное дерево, когда из чащи на меня коршуном рухнула эта самая белая хищница.

Где-то сбоку истошно кричал отец, но его команды тонули в оглушительном стуке моего собственного сердца. Волчица сбила меня с ног на снег, намертво прижав мои плечи к земле тяжелыми лапами.

— Стреляй! Ну же, стреляй, чего ты ждешь?! — надрывался он.

Мной завладел годами натренированный рефлекс: на стрельбище нажатие спускового крючка всегда было синхронизировано с резким приказом Генриха. Повинуясь этой слепой команде, я нажала на спуск.

Издав протяжный, глухой хрип, волчица рухнула прямо на меня. Её приличный вес отозвался тяжелым давлением — не столько физическим, сколько душевным. Я убила ту, о ком думала каждый вечер, глядя на её искалеченного детеныша. Я так страстно желала их воссоединения, и прямо сейчас своими руками отправила душу несчастной матери к её давно погибшему сыну.

Её крупная морда покоилась у меня на груди, язык безжизнечно свесился из пасти — точь-в-точь как у того экспоната из моего детства. А глаза были такими человеческими, уставшими… У неё отняли всё, но, умирая, она словно обретала долгожданное, выстраданное умиротворение.

Момент святости грубо оборвал отец. Он бесцеремонно отшвырнул тушу хищницы в сторону, приподнял её над снегом и принялся деловито осматривать: прощупывал плотность меха, забирался пальцами в пасть, оценивая состояние зубов.

— Хороший улов. Поздравляю, Эмма, это твое первое настоящее убийство!

«Да. Это была первая фраза, которую выдавил из себя мой отец после того, как его единственную дочь едва не загрыз дикий зверь. Он не помог мне подняться, не спросил, цела ли я, как себя чувствую. В этом был весь Генрих Ларсен — такой же черствый, эмоционально кастрированный и бессердечный, каким был и его собственный отец».

Глаза застилали горячие слезы, но я упрямо сдерживала их. Я смотрела на безжизненную волчицу в его руках и отчетливо понимала: «Мы похожи… Не знаю как, но мы с ней одинаково изранены».

Закинув тяжелую тушу на плечо, отец размеренным шагом побрел в сторону дома. Вот так просто.

«Мы такие разные с тобой…» — едва слышно прошептала я, глядя на его удаляющийся камуфляжный силуэт.

— Эмма, ну ты там идешь? — донеслось издалека.

Это был единственный раз в моей жизни, когда мне было физически противно разделывать мясо и заниматься препарированием. Я кожей чувствовала, что совершаю кощунство по отношению к ней, но, поднимая взгляд, видела, как искренне счастлив отец этому моему «крещению кровью», и продолжала резать. Не без его помощи чучело белой волчицы было завершено и водружено в моей спальне прямо рядом с её маленьким сыном.

— Ты большая молодец, — похлопав меня по плечу, отец вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Только тогда я позволила плечам бессильно опуститься и медленно упала на колени перед их подиумом. Оставшись одна в звенящей тишине, я наконец дала волю рыданиям. Я неистово терла лицо ладонями, стараясь не издать ни единого звука, чтобы отец не услышал мою слабость. Я смотрела на застывших волка и волчицу, уносясь мыслями в их призрачный рай. Я представляла, как они наконец встретились там, где нет людей: счастливые, они резвятся на бескочной солнечной поляне, мать бережно вылизывает его мягкую пушистую шерстку, на которой больше нет ни капли крови, ни дыры от пули, а малыш ласково трется о её морду своим мокрым, теплым носиком…

— Каким бы прекрасным был этот мир без человеческой жестокости… — прошептала я, теряя сознание от удушья в реальной, темной камере.