Книга Эхо Безмолвного края читать онлайн бесплатно, автор Андрей Санин – Fictionbook, cтраница 4
Андрей Санин Эхо Безмолвного края
Эхо Безмолвного края
Эхо Безмолвного края

5

  • 0
Поделиться
  • Рейтинг Литрес:5

Полная версия:

Андрей Санин Эхо Безмолвного края

  • + Увеличить шрифт
  • - Уменьшить шрифт

Из соседних коек доносилось сопение, храп, скрип дерева и редкое недовольное бормотание. Кто-то пару раз кашлянул так глубоко, что я аж приподнялся на локте. К лекарю бы ему сходить. Я снова лёг и прикрыл глаза.

Звуки казармы, конечно, мешали, но сильнее всего раздражал гул. Он проникал сквозь стены равномерной низкой дрожью. Не то чтобы громко — просто не прекращался ни на минуту.

Гууууу…

Пауза.

Гууууу…

Чаши у Круга продолжали работать даже ночью.

Я лежал, глядя на узкую полоску неба в прорези окна. Совершенно чёрного. Ни звёзд, ни луны. Только иногда по краю окна проходила мутная полоса света от факела во дворе.

Забавно. В доме Веллоров мне мешала спать слишком мягкая перина. Здесь — слишком жёсткая койка. Человек вообще очень талантлив в поиске причин для недовольства.

Я перевернулся в третий раз.

Гууууу…

Градаль лежал под рёбрами непривычно спокойно. Иногда от него расходился слабый холодок, почти приятный. Будто он тоже слушал. Или издевался. С него станется.

Я закрыл глаза. Открыл.

Гууууу…

Закрыл снова. Гул постепенно превращался в фон. Наверно, так и должно быть. Ещё немного — и я вообще перестану его замечать.

Не помню, когда всё-таки уснул, хотя скорее даже не уснул — отключился. В какой-то момент я ещё считал удары собственного сердца между звуками чаш, а в следующий уже проснулся. Глаза открылись сами, и я не сразу понял, где я вообще. Несколько секунд просто лежал, глядя в темноту. Казарма дышала тяжело и неровно. Постоянно доносилось ворочание, скрип, сухой треск угля из жаровни.

Я приподнял голову. Только тогда понял — гула не было. Совсем. Несколько часов я мечтал, чтобы чаши наконец заткнулись. Теперь хотелось взять своё желание обратно. Без гула тишина давила на уши. Я сглотнул. Градаль под рёбрами сжался.

— Прекрасно, — прошептал я себе под нос. — Значит, даже тебе не нравится.

Ответом был короткий холодный толчок. Я сел. Может, так и должно быть? Может, чаши отдыхают ночью? Слово «отдыхают» звучало немного глупо, но другого я не нашёл.

На соседней койке кто-то шумно вдохнул, заворочался. Почти сразу скрипнула кровать дальше, за ней ещё одна. Казарма медленно просыпалась.

— Опять, — сонно произнёс чей-то голос.

Я повернул голову в сторону говорившего — ничего не видно. Только очертания коек и силуэты поднимающихся людей. Опять? Значит, это не в первый раз. Значит, ничего необычного не происходит? Уже заскрипела верхняя койка — чей-то силуэт спустил ноги вниз.

— Давно?

— Не знаю.

— Рорик?

— Проснулся уже.

В темноте натягивали сапоги, растирали ладонями сонные лица. Один мужчина достал из-под подушки флягу, сделал большой глоток и протянул мне. Я помотал головой. В дальнем конце казармы вспыхнул фонарь. Жёлтый свет качнулся по стенам, выхватывая обрывки лиц, голые ступни, сложенные возле кроватей доспехи.

И тогда кто-то произнёс:

— Нет.

Тихо, почти спокойно. Все притихли и повернули головы к говорившему.

— Нет… пожалуйста.

Голос доносился от дальней стены. Фонарь подняли выше. На нижней койке сидел мужчина лет сорока. Кажется, вечером именно он проиграл несколько медяков за столом. Широкоплечий, с густой бородой и совершенно обычным лицом. Теперь он сидел, прижав ладони к ушам. Его бил озноб, глаза то скрывались за ладонями, то пробегались по комнате, ни на ком не задерживаясь. И голос… В нём был страх. Хотя нет, не страх — скорее обида и отчаяние. Словно у ребёнка, потерявшего родителей на рыночной площади.

— Эй, — произнёс Рорик.

Он уже стоял в проходе босиком, в одной рубахе.

— Смотри на меня.

Мужчина не отреагировал.

— Почему так тихо? — прошептал он.

Никто не ответил.

— Почему так тихо?!

Он поднял голову. Бегающий взгляд наконец остановился, и я сразу понял: мужчина смотрит не на нас. Куда-то дальше, будто каменной стены перед ним вообще не было.

— Она зовёт.

Двое стражей сразу двинулись к нему, приближаясь так осторожно, словно боялись спугнуть.

— Не слушай, — сказал один.

Мужчина коротко рассмеялся.

— Она знает моё имя.

Градаль снова шевельнулся, и я невольно прижал ладонь к груди.

— Знает, — повторил мужчина. — Всегда знала.

Один из подошедших осторожно протянул к нему руку.

— Давай встанем.

Мужчина дёрнулся от прикосновения, посмотрел на подошедшего и вскочил. Он буквально бросился через проход, едва не сбив стража с ног. Табурет отлетел в сторону и с грохотом перевернулся. Казарма мгновенно ожила.

— Держи!

— Руку!

— Не дай ему встать!

Трое навалились на мужчину почти сразу, прижав его обратно к койке. Он бился так, будто его резали. Не пытался ударить кого-то специально. Просто рвался вперёд, к двери.

— ПУСТИТЕ! Я НУЖЕН ЕЙ!

Койка заскрипела под весом нескольких человек.

— ОНА СКАЗАЛА, ЧТО ВМЕСТЕ МЫ СМОЖЕМ!

Я вскочил и тут же замер. Что я вообще собирался делать? Лезть туда четвёртым? Они хотя бы понимали, что происходит. Но мне хотелось действовать. Сделать хоть что-то.

— ПУСТИТЕ!

Мужчина выгнулся, едва не сбросив двоих. Кто-то схватил его за ноги. Рорик стоял рядом, следя, чтобы тот не ударился головой о край койки. Лицо напряжённое, но движения уверенные. Он знал, что делать. Все знали. Кроме меня.

И вдруг мужчина обмяк. Руки перестали дёргаться, ноги расслабились. Несколько секунд он просто тяжело дышал. Стражи не отпускали, и я почему-то тоже задержал дыхание. Мужчина медленно поднял голову и улыбнулся — спокойно, почти счастливо. От этой улыбки мне стало хуже, чем от его метаний. Да что, ульп его унеси, здесь происходит?

— Я помню дорогу, — прошептал он.

В дверях появился пожилой страж. Седые волосы торчали в разные стороны. На плече кое-как висела куртка, будто он накинул её уже на ходу. Он посмотрел на мужчину и перевёл взгляд на стражей.

— В нижнюю, — сказал он. — И одного не оставлять.

Стражи приготовились его поднять. Но он больше не сопротивлялся. Наоборот — сам встал и поправил рубаху. Аккуратно поднял перевёрнутый табурет и поставил его на ножки.

— Подождите, — сказал он одному из державших его. — Я возьму свою счастливую монетку.

Он с той же улыбкой пошарил в куче своей одежды, выудил странную большую монету и сунул её в карман. Уже на выходе он повернул голову к стене, выходящей в сторону Тишины.

— Слышите? Как же красиво она поёт.

Никто не стал ему отвечать. Его вывели, и дверь закрылась. Вокруг тоже никто не выглядел готовым отвечать на вопросы столичного идиота, так что я молчал. Прошла минута. Может, две. А потом стены задрожали.

Гууууу…

Тихо.

Почти неразличимо.

Гууууу…

Чаши ожили. По казарме прошёл почти одновременный шорох — люди снова устраивались спать. Рорик сел на свою койку.

— Спи, — сказал он мне. — Такое нечасто. Тебе не повезло просто увидеть это в первую же ночь.

— Куда он рвался? Он хотел уйти в Тишину?

Рорик помедлил, расправляя одеяло.

— Может, и сунулся бы. В таком состоянии… Хотя без свечи там не походишь.

— Какой свечи?

— Проходцы же не просто так внутри ходят. Без защиты там долго не побродишь.

— А свечи как защищают?

— Да ульп их знает. — Он лёг, натянув одеяло до плеч. — Сейчас и со свечой застыть можно. Два Проходца уже там и остались.

— А как далеко зайти со свечой можно?

— Слушай, спать охота. Завтра ещё день длинный.

Я посмотрел на пустую койку у дальней стены.

— А с ним что будет?

— Ничего страшного. Он в безопасности. Спи.

Я вернулся на койку. Лёг. Если это «ничего страшного» — тогда что в этом месте считается страшным?

Гууууу…

Человек рядом со мной через несколько минут снова захрапел. Я смотрел в темноту и слушал гул. Ещё час назад этот звук раздражал. Теперь я слушал его почти с благодарностью.

Гууууу…

Странная колыбельная. Но заснуть под неё мне всё-таки удалось.

Утром меня разбудила казарма: разговоры, ругань, топот сапог. Один страж подначивал соседа, другой требовал вернуть нож, который «точно лежал здесь вчера».

На миг мне показалось, что ночи вообще не было. Вот только койка у дальней стены пустовала. Одеяло на ней было аккуратно сложено.

Столовая находилась в соседнем здании. Там было теплее. И громче. За длинными столами стоял обычный утренний гул: бряканье мисок, разговоры, скрип лавок. Двое у дальнего края вполголоса ругались из-за точильного камня. Один утверждал, что оставил его возле бочки с водой. Второй уже отправлял его в долгую дорогу вместе с камнем, бочкой, скорбенем и памятью. Те же двое, что ругались в казарме насчёт ножа.

Гном сидел над своей похлёбкой и смотрел на неё так, будто она лично сделала что-то плохое его семье.

— Ты как? — спросил он, заметив меня.

— Живой, вроде.

— Уже неплохо.

Он зачерпнул ложку похлёбки. Попробовал. Поморщился.

— Хотя ты ещё местную стряпню не пробовал. А если дадут яблочный отвар — лучше больше одной чашки не пей. А то весь день просидишь…

— Гном! Да ты заткнёшься или нет сегодня? — не выдержал сидящий рядом лысый стражник. — Мы едим вообще-то.

Гном расплылся в улыбке, показал ему неприличный жест и, подмигнув мне, принялся за еду.

Я уже заприметил свободное место, но какая-то компания успела занять лавку раньше меня. Осталось одно место — напротив Лиры. Замечательно. Я подавил желание перейти в другую часть столовой — много ей чести. Я дошёл до лавки и сел напротив. Она уже ела и, к счастью, разговаривать со мной не спешила. Я тоже решил не портить такое прекрасное начало утра.

Стражи, занявшие передо мной места, взяли деревянные ложки и несколько раз стукнули ими о края мисок.

Стук.

Стук.

Стук.

Самый молодой из них всё ещё возился со своей сумкой. Затем выудил оттуда свою ложку, трижды стукнул ею о миску и принялся за еду.

Три удара. Странная традиция. Моя ложка всё ещё лежала на столе. Краем глаза я заметил, что Лира меня буравит.

— Что? — спросил я, поворачиваясь к ней.

— Ничего.

Она смотрела с ухмылкой. Сидеть молча, наверное, она не могла физически.

— Ты на меня смотришь.

— Жду, когда ты спросишь. Я-то людей насквозь вижу.

— Ну ты меня раскусила. — Я подался немного к ней. — Мне только дай повод с тобой поболтать.

Лира улыбнулась, трижды стукнула ложкой по краю миски и принялась есть. Я только сейчас заметил на её вороте костяную грубую пуговицу, пришитую красной и синей нитями. Цвета тоже что-то значили, но подробностей я не понимал. Жаль.

Я тоже взял ложку и едва не стукнул ею о миску. Рука сама дёрнулась, но я вовремя остановился. Ну уж нет. Ну уж нет. Если начну перенимать все местные суеверия в первые же сутки, через неделю буду спать с солью в сапогах и здороваться с дверными петлями. Лира снова покосилась на меня, едва заметно усмехнувшись. Я улыбнулся ей в ответ и, глядя прямо в глаза, стукнул ложкой о миску.

Улыбка её начала увядать. Я стукнул второй раз. Третий. Лира медленно опустила ложку, немного подалась ко мне и прошипела:

— Ты ничего не знаешь об этом месте, Веллор.

— А ты ничего не знаешь обо мне, Торн.

— Тебе весело? Кажется это забавным?

— Твоя улыбка? Очень. А вот насчёт постукиваний я пока не разобрался. — Я кивнул на костяную пуговицу у неё на вороте. — И с этим тоже.

Лира сначала не поняла, куда я указал, затем поправила ворот, почти скрыв пуговицу, и начала есть молча.

После завтрака я вышел на площадь под низкое, серое и тяжёлое небо. Между зданиями ветер гонял мелкую пыль, а за стеной крепости лежала Тишина. Я старался туда не смотреть. Получалось плохо — я мог контролировать глаза, но не мысли.

Но сегодня меня сильнее тянуло к Кругу.

Чаши гудели.

Гууууу…

Возле Круга оказалось люднее, чем вчера. На одной из лавок трое стражей резались в карты. Один держал карты так близко к груди, словно остальные собирались вырвать их силой, и возмущённо доказывал, что проиграл исключительно из-за отвратительной колоды. Судя по смеху его товарищей, колода подставляла его уже не первый раз.

Возле чаш, прямо на гравий, уселся светловолосый страж. Сапоги он снял и выставил рядом. Я обошёл их по широкой дуге. Возле каменной пирамиды женщина штопала рукав. Иногда она прекращала работу, щурилась на нитку, снова продевала её в иглу и продолжала. Просто хорошее место, чтобы посидеть.

Я подошёл ближе.

Гууууу…

До меня доставало тепло огня, и плечи понемногу расслаблялись. Возле лавок всё ещё каким-то чудом зеленели кусты, а карточный спор становился всё громче.

— Я видел, как ты поменял карту!

— Тогда чего промолчал?

— Потому что не думал, что ты настолько охренел.

Остальные заржали. Я и сам невольно улыбнулся.

Я посмотрел на чаши. Ночью я несколько часов мечтал, чтобы проклятый гул наконец заткнулся. Теперь эта мысль казалась удивительно идиотской. За открытыми воротами неподвижно серела Тишина. Здесь горел огонь, зеленели кусты и трое взрослых мужиков обвиняли друг друга в карточном мошенничестве.

А между всем этим ровно гудели чаши.

Гууууу…

Пусть гудят, чего уж.

ГЛАВА 10. ВЕЛЕНИЕ АБСОЛЮТА

Цитадель Квиетистов уходила глубоко в скальный массив. Снаружи её присутствие выдавал лишь узкий вход между каменными уступами. Дальше начинались вырубленные прямо в породе переходы, куда никогда не попадал солнечный свет. По одному из переходов двигался Безликий. Серая фигура почти растворялась в полумраке, лишь фарфоровая маска время от времени ловила тусклый свет камней. Под ногами лежала мелкая сухая пыль, но следов почти не оставалось. Даже звук шагов, казалось, обрывался сразу.

Переход вывел его в идеально круглый зал. В центре, на простом каменном троне без единого украшения, сидел Абсолют.

Он не носил маски. Его лицо было человеческим, и оттого — ещё более чуждым. Черты — правильные, застывшие. Кожа была слишком гладкой, чтобы казаться живой, и напоминала поверхность дорогой куклы. Глаза были широко распахнуты, но зрачки и радужки полностью отсутствовали. Вместо них была ровная матовая белизна. Взгляд, лишённый точки фокуса, был обращён куда-то мимо вошедшего.

Безликий остановился в трёх шагах от трона и склонил голову. Его пальцы изогнулись под неестественными углами и начали выписывать в воздухе быстрые, сложные фигуры.

«Провал. Лес. Знамённый не доставлен. Аномалия подтверждена. Сила субъекта… упраздняет. Цель защищает Резонант. Третий ранг».

Абсолют не шевельнулся. Только в белых глазах на мгновение прошла едва заметная рябь.

Резонанты. Шумящие. И всё же… Третий ранг.

Безликий продолжил, его жесты стали резче, точнее:

«Наше Молчание… исчезло. Он ощутил Тишину и откликнулся».

Абсолют оставался неподвижен. Затем едва заметно повёл рукой, и Безликий, склонив голову, покинул зал. Тишина сомкнулась за ним. Абсолют остался один на несколько мгновений. Или минут. В неподвижном зале разницу было трудно почувствовать.

Затем его рука поднялась. На этот раз пальцы сложились в короткий знак. В одном из боковых проходов послышался едва различимый шорох ткани. В зал вошёл человек. Его одежда была того же серого цвета, что и у Безликого, но плотнее и строже по покрою. Вместо фарфоровой маски лицо закрывало тёмное отполированное дерево. На лбу — три параллельные волны. Он остановился перед троном и склонил голову.

«Хранитель, — мысль Абсолюта коснулась сознания командира. — Знамённый на заставе».

Хранитель поднял голову. Пальцы сложились в вопросительный жест:

«Угроза?»

«Он — ключ. Звенящие уже заметили его дар. Они захотят понять его и привязать к себе. Этого нельзя допустить».

Плечи Хранителя напряглись. Второго промаха быть не должно. Можно было подстеречь Знамённого на обратном пути. Но сколько он пробудет на заставе? Неделю? Месяцы? А если снова упустить его на дороге, придётся добираться до него уже за стенами родовой крепости. Брать заставу силой тоже было опасно. Слишком много людей, слишком близко другие заставы. Но сейчас они хотя бы знали, где он.

«Приказ».

Мысль Абсолюта заглушила поток мыслей Хранителя.

«Захватить Знамённого. Живым. Всё остальное — второстепенно».

Пальцы Хранителя сложились в короткий знак.

«Будет исполнено».

ГЛАВА 11. ЗНАКОМСТВО С НИЧТО

В назначенное время я вышел к воротам. Утро оказалось холоднее, чем выглядело из казармы. Я плотнее запахнул выданный плащ, но пальцы всё равно подрагивали. То ли от холода, то ли нет. Градаль под рёбрами тоже не спал. От него расходилась знакомая ледяная дрожь.

Лира вышла из соседнего здания. На ней была лёгкая поношенная кожаная куртка, за спиной висела небольшая сумка.

— Выспались, Ваше Сиятельство?

— Угу, — пробормотал я. — Уютное у вас место.

Не ответив, Лира направилась к воротам. Следом за ней я то и дело спотыкался и соскальзывал с камней, которых она, казалось, почти не касалась. Каждый раз ждал замечания. Но Лира, на удивление, молчала.

Чем ниже мы спускались, тем сильнее менялось всё вокруг. Редкие голоса со стены, скрип флюгера остались наверху. Даже запахи постепенно исчезали. Только сухая полынь иногда горчила в воздухе. За спиной ещё несколько минут слышался низкий гул чаш. Потом исчез и он.

Мы подошли к краю. Ни стены, ни забора — только невидимая линия, проходившая впереди. Лира протянула в сторону Тишины раскрытую ладонь, замерла на несколько секунд и двинулась дальше.

Я не мог отвести взгляда от бледной пелены, которая начиналась в нескольких шагах. Свет утреннего солнца в Тишине тускнел, не оставляя бликов и теней. Граница проходила прямо перед нами. С моей стороны сухая полынь шевелилась от ветра. В нескольких пальцах дальше такой же куст стоял неподвижно. Ни один тонкий лист не дрожал. Цвет будто вымыло из него вместе с движением. Дальше серели неподвижные деревья, а за ними, почти растворяясь в белёсой дымке, угадывались крыши той самой деревни.

Звуки здесь будто приглушили. В ушах появился тонкий писк, начало ломить кости, словно перед тяжёлой простудой. Я вдохнул глубже и тут же пожалел: к горлу подкатила тошнота. Хотелось развернуться и подняться обратно к заставе. И в ответ где-то под рёбрами встрепенулся Градаль. Холод усилился, но вместо привычной дрожи почему-то принёс облегчение.

— Ну что? Понравилась выставка? Столичным явно нос утёрли. Как там у вас это называется?.. Хотя я в картинах разбираюсь, как скорбень в яблоках.

Её слова долетели до меня будто издалека. Я смотрел на клочок пожухлой травы в паре метров от меня, уже по ту сторону, переводил взгляд на отдельно стоящую кривую сосну, на навеки застывшую деревушку. Лира пошла дальше по тропинке, а я остался стоять. Я представлял всё совсем не так.

Постепенно к тошноте и писку в ушах добавилось ещё что-то. Не звук — скорее вибрация. Где-то глубоко, почти за пределом слуха, тянулась одна бесконечная низкая нота, отдаваясь в костях и заставляя зубы ныть. На эту ноту отвечал Градаль.

Я смотрел на неподвижную траву и вдруг почувствовал странное, почти физическое изменение. До этого я вслушивался туда. Теперь будто вслушивались в меня.

Я не заметил, когда поднял руку. Просто в какой-то момент пальцы уже тянулись к незримой границе. Глупое, детское стремление дотронуться до непонятного. Ощутить. Понять.

— Эй, полудурошный!

Резкий удар по запястью больно отбросил мою руку, и мир будто с грохотом вернулся на место. Я снова услышал ветер, шорох собственного плаща. Лира стояла прямо передо мной. Запястье ныло от удара, отдавая резкой болью в пальцы, но я не сразу это заметил.

— Ты совсем рехнулся?! — прошипела она. — Смотри на неё хоть до скончания века, но сунешь свою лапу за черту — и твой папаша-доминар будет вечно любоваться на нового каменного идиота в этой коллекции!

Я опустился на землю: тело обмякло, в ушах звенело, из носа тянулась тёплая струйка крови. Озноб не унимался.

— Я её почувствовал. — Голос прозвучал сипло.

Лира хотела сказать что-то язвительное, но осеклась, глядя на моё бледное лицо.

— Все её ощущают, — осторожно сказала она.

— Нет. — Я поднял на неё взгляд. — Я её слышал.

У меня не было сил объяснять, да я и не мог толком выразить это ощущение.

— Градаль её тоже почувствовал, — снова заговорил я.

Лира села напротив. Теперь она выбирала слова так осторожно, будто перед ней сидел умалишённый.

— Кто такой Градаль?

— Мой фамильяр.

— В вашем роду… это гидра, вроде?

— Феникс. У всех остальных. У меня — Пепел.

Лира ничего не ответила. Сидела напротив, крутила в руках травинку и просто ждала. Когда звон в ушах немного стих, я всё-таки поднялся. Ноги держали неохотно, но держали. Мы снова двинулись вдоль границы. Я шёл впереди, Лира будто держала меня в поле зрения. В сторону Тишины я старался не смотреть.

— Я обязана об этом доложить, — наконец заговорила Лира. — И не лезь никуда больше, а то потарахтишь к лекарю в первый же день.

Представляю, какой у них тут лекарь. Наверно, все болезни лечит солью и восковыми фигурками. Лира обогнала меня и ускорила шаг.

— Я тебе сейчас кое-что покажу. Да шевели ты ногами.

Мы шли по вытоптанной тропе, по которой проходил основной патруль. Я уже порядком вымотался. Мышцы ныли, мысли ворочались медленно и неохотно.

Внезапно Лира остановилась и крикнула:

— Утро доброе, дед!

Я посмотрел туда, куда она кричала. От границы к деревне уходила просёлочная дорога. Мы стояли прямо напротив неё. С нашей стороны она едва угадывалась в траве, перерезаемая нашей тропкой. Но в Тишине она осталась нетронутой, будто по ней каждый день ходят повозки. И впереди, в сотне шагов, как раз была одна из них.

Старая лошадь застыла на бегу, вытянув шею и тяжело подавшись вперёд, будто последние силы тратила на то, чтобы унести повозку подальше от деревни. В повозке были видны какие-то животные: то ли овцы, то ли козы. На облучке сидел старик в старом плаще. Руки намертво сжимали натянутые вожжи. Выражение лица я разглядеть не мог с такого расстояния, хотя и пытался. Рядом со стариком торчал странный посох с резным навершием, напоминающим голову барана. Я смотрел на старика и никак не мог отделаться от ощущения, что ещё мгновение — и лошадь закончит шаг, колёса провернутся, а он дёрнет вожжи. Сердце вдруг забилось быстрее. Градаль, всё это время сидевший тихо, тоже заворочался, заполняя грудь стужей.

— У нас новенький! — радостно крикнула «деду» Лира.

Я дёрнулся от неожиданности — прошла всего пара секунд, но я уже забыл про неё.

— Олух, каких поискать. Чуть в Бездну не ушёл в первые же секунды.

— Он же мёртв, — сказал я осипшим голосом. — Зачем ты с ним разговариваешь?

— С чего ты взял? — Она повернулась ко мне. — Он замер. А мёртв или жив, слышит или нет — этого никто не знает. Мы все можем оказаться там в любой момент. Пойдём, барчук, зря шли. Ты всё равно не оценил.

Я ещё раз посмотрел на старика и кинулся догонять Лиру.

— Ты говорила, что все чувствуют Тишину. Это проходит со временем?

— Иногда.

— И что делают?

— Спят. Работают. Не ходят к Границе без надобности. Кому совсем плохо — того убирают с патрулей.

Она перешагнула через выступивший корень, не сбавляя шага.

— Есть примета: если после выхода три ночи снится одна дорога, на четвёртую у двери не спи. Уведёт.

— Кто?

— Откуда я знаю, кто в приметах людей уводит? Ты спрашивал, что делают.

Я помолчал, переводя дыхание.

— Тот стражник, которого ночью увели. Он сказал, что она красиво поёт.

— Слушай, тут много чего происходит. Одного как-то шёпот к Границе вывел. Но когда он туда пришёл, всё и прекратилось. Постоял и ушёл. Я без понятия, кто действительно голос слышал, а у кого фляга свистнула.

— Прекратилось? Может, у Тишины чувство юмора неважное, — пробормотал я, запыхавшись.

— Ульповые радости, несёшь ерунду, как Элиас.

— Это кто-то из Заставы?

Лира вдруг замерла, и я едва не врезался ей в спину.

— Да нет, этот отдельно живёт. От всего мира, причём. Такой же бред несёт.

— По поводу Тишины?

— Да по поводу всего. Желательно древнего.

— И что он ещё говорил?

— Много чего. Особенно если дело касается древних родов. У него в каждой старой семейной байке какая-нибудь великая тайна спрятана. А попробуй спроси, какая именно, до вечера не отвяжешься.

Древние роды. Вот это уже интересно. Хотя кто сказал, что Элиас действительно в чём-то разбирается? Может, просто собирает старые байки и выискивает в них несуществующие тайны. Но проверить всё-таки стоит.

— Как мне поговорить с Элиасом?

— Папаша заберёт тебя домой, вот и будешь по гостям кататься. Шевелись. Я на сегодня и так достаточно нагулялась.