Андрей Иванович Шевченко Тридесятое царство

Каждый из истюканов имел рог для жертвенного питья — священной, дарованной богами ещё в прошлые годы Сварога сурьи. У каждого стояла серебряная или медная чаша для приношений, которые сжигались в празднества вещуном и его помощниками, а в другие дни — любым человеком для своей заботы. Перед отьездами в городьбу Светь приходил сюда с дарами Перуну, оружному, в шлеме и с золотым щитом, Соколу, хозяину Леса Велесу и богине ладности и удачливости Срече. Так же поступали и другие ратники.

Середину Святилища, вместе с крадой, украшала выложенная из самых красивых камней, какие только отыскались в предгорье Пояса, горка — знак священного Алатыря.

Во всём здесь соблюдалась четырёхсторонность: крада с четырьмя углами, истюканы с четырьмя лицами — на Север, Восток, Юг и Запад. Входить в святилище полагалось с восточной стороны — как Солнце в мир, — а выходить — на Запад. Выходя же, человек оказывался у высокого и толстого дуба и у корней его, в поддубье, мог обратиться словами к духам лесов, полей, лугов, рек, воздуха, духам дневным, добрым, помощникам Белых богов. Все дубы почитались особо, так как даровали людям долголетие, крепость тела, прочность семьи. А этот священный дуб и сам походил на старого, доротного бога — с ветвями, как руки, волосы и рога, с ущерблениями на стволе, будто глаза, нос и грозно поджатый рот с клыком — зубом. С него брали иссохшие ветки и кору для сжигания жертвований.

Обратиться с просьбами к духам можно было и в священных рощах вокруг холма. С восточной стороны рядами росли берёзы, охранительницы людей от хворей, безладиц и лиха. С северной — буки и осины, деревья Сварога, Коляды, мудрости и всеведения. С Запада — вязы, посвящённые Матери Сырой Земли и Птице Сва и дававшие кору для особенных, женских, заклятий. Науз, узелок с частичкой такого вяза, висел у Светислава на поясе с тех пор, как он стал буяром. Так Горислава думала уберечь сына от асилков и прочей лесной погани. С Запада же росли и посвящённые Семарглу калины, а южную сторону Святилища хранили кустистые рябины и яблони, деревья вечной жизни, коловращения и сбережения богами людского рода.

Так и встали две тысячи Любомировых Соколов под сенью священных деревьев, все в молчании, все в чистых одеждах в ожидании великого мига смены времён. И хотя здесь, у гор и большого Леса, Ночь Солнца длилась всего два десятка дней в месяц темень, но по обычаю праздник возвращения Дажьбога происходил два десятка второго светеня, как и на Островах, где год имел лишь один День и одну Ночь.

И вот вещун рода Ладимысл в длинном белом охабене, с кринкой сурьи в руках и в сопровождении трёх с половиной десятков помощников — по числу истюканов в Святилище — двинулся сквозь народ к холму. Шёл он очень медленно, ибо должен был пропеть по дороге всю Повесть предков. Юноши и девицы от разных семей, и средь них Мечислав, сын Яра, с торжеством на лицах несли жертвования: квас и овощ Перуну, яблоки и зерно ячменя Матери Земле, зерно же и луговые цветы Ладе, жир для огня Семарглу…

Светислав стоял в своей семье под ветвями вязов и начало в пении вещуна почти не слышал. Хотя повторяемую из праздника в праздник Повесть любой запоминал уже годам к десяти.

…Так Подсолнечну Род Твастырь сотворил всю, Поделил он мир на Явленный и Навию, Вот ударил он по бело-горнему Алатырю, И молочная река из Яви в Навь течёт.

Ладимысл в свои пять десятков лет пел так, что, казалось, утихомирил даже ветры, задремавшие на нежной листве священных деревьев. Солнце почти скрылось, ясочки ещё не проступили на вечереющем Небе, и на версту вокруг лилась давняя Повесть об Уточке, посланной Сварогом в глубь Моря за Алатырь-камнем, о заселении Земли богами, рождёнными от удара Сварогом об этот чудный Камень, о коварном и лютом Чёрном Змее, скрытно ударившем об Алатырь и родившем так чёрных богов Вия и Дыя, о победе Сварога в конце первого Коло над Змеем…

Светь с детских лет слушал пение празднества с прикрытыми глазами. И теперь он явственно представлял, как растёт на Алатыре Мировое дерево с золотыми, дарующими вечную юность яблоками, видел, как тысячелетиями поднимаются по Горе и по Дереву люди со светлыми душами прямо в Ирийский сад, где в блистающей дымке угадывается белокаменное кресло самого Сварога. Сладко пахнут необычайной красоты деревья и цветы, порхают жарко-зелёные птицы, перья которых по сегодняшний день сохранились в Святилищах Соколов, Воронов и Уток, и люди, исчерпавшие свой земной путь — мудреца ли, землепашца, ратника — в счастливом одухотворении входят в Сад и становятся небесными помощниками богам. И где-то рядом мягко и неприметно движется Великое Колесо Сварога, коло времени, и этим вечером, лишь появится для людского глаза Седава-ясочка, Перун повернёт Круговину и сдвинет Небесные сложения. Так время Купалы на долгие две тысячи лет сменится временем Лады. И все ожидают этого с боязнью и надеждой: и род Любомира, и шесть других соколиных родов у своих Святилищ, и десятки родов Кречетов, Воронов, Уток, Лебедей, Журавлей, Сов, и западные племена, более многочисленные, которые живут по ту сторону Пояса Рода, и, возможно, родственники где-то там, на Юге, которые день Сварога назад сразу ушли от Холода в тёплые земли, не испугавшись разлуки с древней Родиной.

Ладимысл поровнялся с семьёй Будислава. Теперь его песня была о текущем Коло, начало которого уходило в старину на два десятка тысяч лет и начиналось тем, что коварный Скипер-зверь застудил юного бога Перуна. И тогда тоже люди уходили с Блаженных островов на Юг и поселялись там, пока не обрёл волю Сварожич и не убил лютого Скипера. Северная Земля вновь расцвела, и люди жили вблизи богов. Но в восьмой месяц, в месяц Дажьбога, неожиданное пришло на Острова.

Богов Дети на больших лодках приплыли к нам, На больших ладьях по воздуху и по Морю. Как гостям мы отворили двери чужакам, Да и гости с подарениями прибыли. Камень был у них чудесный, жизнь продляющий, Делал воду он и мёртвой, и живою нам, Плоть и Землю растворял и родил заново, Словно время убегало быстрой птицею. Богов дети привезли и Мельню чудную, Что давала пищу в достатке, как из воздуха. Но всего чудней была Книга Всеведенья, Коляда, сын Бога, мог один читать её. И решили мы, что жизнь теперь пойдёт счастливее. Поселились чужаки меж нами и Алатырем. Через жертвованья просьбы наши шли к богам. Мы Сварогу и Сварожичам сжигали плод, А они за то хранили нас и холили, Вечным летом одаряли племена людей, Плодом-овощем в достатке, тучным колосом. Прилетели, словно тучи, боги чёрные, Небо ратью злобных духов всё покрылося. У Детей богов забрали Мельню чудную, Но упала Мельня в воду, возбурлив её, Море встало горой чёрной на сто саженей…

Ладимысл прошёл дальше, за ним потянулись помощники, а Светислав продолжал видеть перед глазами, как гибнут люди, как бегут они на Великом острове прямо на Алатырь, то ли живые, то ли уже бестелесными душами, как на других Островах — Золотом, Буйном, Белом, Ладном, Затульном — люди уходили в пещеры, а в Поясе Рода за такие подземелья возгорались схватки между асилками и гмурами. Но Коляда, ведавший будущее, отважно вёл людей и Сынов богов и разбивал чёрную рать. Вода утихала, на Небо возвращался Солнце — Хорс…

«И вот мы, внуки богов, — думал Светь, — (ибо Сыны богов женились среди нас) и вот мы снова видим перед собой лютый Холод и не знаем: встать ли насмерть, с нами ли древние боги или переселяться на Юг, где, может, на какой-то высокой горе уже заселили они новый Алатырь — взамен того, что покрылся белой водой там, на Острове Сварога?»

Повесть заканчивалась. Никто, как и до того, не смел сказать и слова.

Соколы стояли лицами к уходящему Солнцу, и у иных блестели на глазах слёзы — от воспоминаний о минувшем, когда в тепле и довольстве их предки питались плодами дерев, не ранили Матери Земли омешиком сохи, пировали по много дней, приглашая самих богов и славя их в песнях. Старики стояли, понурив головы. Пяти -, десятилетними они увозились с Островов родителями и, следуя взрослым, целовали ту Землю и прощались с нею навсегда.

А Ладимысл, не останавливаясь в нынешнем времени, уже уносился своим дивным голосом в будущее и пел о месяце Купалы и Костромы и о том, как вернётся весь народ через тысячи лет, в новом Коло Сварога на родной Север. И будет это в седьмой раз и в последний…

Вещун остановился у входа в Святилище. Следовавшие за ним неторопливо разносили жертвования по чашам у истюканов богов, в которых уже приготовлены были растопки для сжигания людских приношений. Родич, старший селения, Любомир также поднялся на возвышение.

— Братья Соколы! — обратился он с высоты Святилища. — Многие месяцы и годы Сварога истекли с той поры, когда наши предки приняли сторону богов Света! Они хранят нас до сих пор и даруют после земного пути светлый Ирий! А мы жертвуем Белым богам частицу от трудов наших — плод и овощ, меды и зерно! И следуем данному Колядой Закону Праведи!

Любомир умолк ненадолго, ибо подошёл самый важный миг праздника, затем взялся за солоник и — громко, размеренно, а за ним все Соколы — кто шёпотом, кто в голос — проговорил великий Закон согласия, лада и добра:

Следовать Праведи, убегать от Криведи. Чтить богов Белых, отвергая чёрных. Чтить свой род, семью и предков. Ожениться-замужничать и один раз. Иметь много детей и не отступаться от них. Следовать правлению Вещенья племени, Которое выбирает старших один раз на год в день Дажьбога. Равны муж и жена, дети и старые, Но всякий идёт своим путём от Яви к Ирию: Землепашца, или вещуна, или ратника. Всякий род живёт Землёю, рыбою и зверем И не берёт лишнего. Мир коловращается. И кто ошибся с путём-участью, На Землю возвращается. Как и боги возвращаются ради невыполненного. Отступивший же по своей воле от Праведи Душою почернеет и из племени гоним.

За семь десятков лет, что прожили Соколы у Пояса Рода, только два раза изгнаны были из их племени преступившие через Закон. В лесах-горах сгинули те нелюди, и в этот миг их лютую участь вспомнил каждый. Содрогнулся внутренне, но и согласился: или вырвать шип, или всё вокруг него загноится.

Начались жертвования. Вещун, уже разливший сурью, от святилищного огня зажигал дубовые растопки в чашах и громко восклицал: «Да услышат нас Светлые боги! Да придут на помощь Светлые духи! Родовая птица Сокол вострепещется! Славим Рода, сотворителя Подсолнечной! Славим Сварога, отца богов, за Землю, за огонь, крушец и рудознатство! Славим Дажьбога-светодарителя…»

Род всё так же стоял лицами к последнему Солнцу Купалы. Многие шептали вслед Ладимыслу похвалы богам. Иные любовались уходящим за небостык светилом, которое считалось окном из мира богов, и только сквозь то окно в людской мир мог идти свет Ирия. Лицом Рода звалось Солнце в старых повестях. Светислав же и многие из юношей и девушек ловили в Небе тот чудный миг, когда проявятся первые ясочки и можно будет говорить о том, что Перун сдвинул Великое колесо Седавы и небесные месяцы сменились один другим.

Ладимысл также пребывал в волнении. Уже три-четыре раза прикладывал он глаз к особенным отметинам на столбах Святилища. Никто до сих пор не знал, верно ли сделал их семь десятков лет назад вещун Сомысл, который вышел с Соколами с Островов и строил это жертвище. Хотя здесь немало было и таких, кто знал место каждого небесного сложения и без всяких отметин: буяры и берёжа, которым приходилось по небесным подсказкам ездить по ночам, — мужи, которые ранее были в берёже да и не только они… Но все ожидали слов мудрого вещуна, и, приложившись к столбу в пятый раз, он возвестил громко на всю Священную рощу:

— Радуйтесь, люди! Пришло Время Лады!

Громкие крики жителей селения и гостей колыхнули листву деревьев и, верно, достигли соседей, ибо через миг явственно послышались с Востока выкрики из селения Светимира, а с Юго-запада — из селения Вышемира. Соколы встретили новое время.

Вещун призвал всех не спать, приветствовать с первыми солнечными лучами Дажьбога, и пошёл от Святилища, на стенах которого весело перемигивались огни от жертвенных чаш.

Почтив богов, люди начали готовиться к братчине. Сюда, под сень добрых деревьев, несли еду, оставляя часть её в жилищах, у окон, — для родственников, кто прошёл уже земной путь, однако и в Нави должен был радоваться празднику и невидимыми душами устремляться к родным селениям. Предки, умерев, всё равно оставались частью рода и были просителями за своих детей, внуков перед богами.

На траву стелили холсты, расставляли братины, кошницы, горшки, чаши, множество кринок с сытой, квасом, берёзовой водой. Особенное место было за большими медными плошками со знаком Солнца, в них горками — снизу широкие, кверху поменьше — выкладывались праздничные блины. Детям тут же объяснили, что эта пища — главная, и с блинами человек вбирает в себя всю силу Дажьбожьего света.

Рассаживались больше семьями, хотя обычай этого не требовал. Будислав зазвал на угощенье трёх Кречетов, прибывших на завтрашнее Вещенье, — Ведомысла, Тереслава, мужа Светиславовой сестры, и его родича Аркомира. И теперь довольный старик, видя, что все собрались и разместились, оглядел семейство, влил себе в туесок квасу и сказал:

— Давненько мы не ужинали вместе! То наш Светь воюет с Лесом, оберегая род. То Ярослав обучает своих буяров. И теперь куда-то торопится, да я велел хотя бы до первой поры ночи находиться в семье. Так и помните все: Белые боги нас объединяют, а чуть веру отцов и законы Праведи кто преступит — и семья, и род, и племя — все разобщатся. Потому — дела-то делаем, а к еде — чтоб все за один стол! Особенно — в праздники.

— Вот тронемся на Юг, все обычаи позабудутся, — сказал Аркомир.

— Трудности, брат Кречет, не для нарушения обычаев, а — для укрепления. Может, и не чёрные боги насылают на нас Холод с Севера. Мы всегда укоряем их, даже в мелком. Может, это есть испытание нашей верности Сварогу, Закону, родовой птице? Ведь и вещуны того не знают, что ожидает нас на Юге. Там, верно, тепло. А где удобно, там зло плодится быстрее. Недаром в старину чернобоги именно с Юга шли подчинять Острова.

Мудрые слова старика удивили всех, даже — Светь приметил — Ярослава, которого в семье и роде уважали не меньше старшего. Будислав с годами всё скупее отмерял слова, а вот хозяйственные дела семьи держал под строгим присмотром, ибо с мужчинами у них была трудность: Годослав погиб, двое шли путём ратника. «В Нави меня уже устали ожидать», — шутил он. Ведь сам Любомир, родич селения, на десяток лет был младше Светиславова деда.

— Восславим же Белых богов и предка Сокола!

— Восславим! — повторила семья за старшим, и нежный голосок Воиславы перелился поверх других, будто ручеёк через камни.

— Восславим предков в Ирии! Здравствуйте и радуйтесь, наши добрые соседи! — Будислав поклонился сидевшим справа своему брату Летиславу и его семье, затем — сидевшей слева, под низкими ветвями старой берёзы, семье Голеслава, и вновь вернулся к своим.

— Здравствуйте и радуйтесь, жена Градислава, сын Изуслав, жена сына Велислава, внук Милослав, жена внука Зареслава, дети внуков Путеслав, Твердислав и Двуеслав, жена сына Горислава, внуки Светислав, Изяслава, Ивослав, сын Ярослав, жена сына Венцеслава, внуки Мечислав, Валеслав, Притуслав, Крутислав, Воислава. А также наши добрые гости-Кречеты.

Все поздравляли друг друга, а Светь, зачерпнув своей мягкой липовой ложкой добрый кусок дрожалки со свиным мясом, шепнул жене Яра, которая сидела рядом:

— А своего меньшего внука наш дедуня не поздравил.

Беременная Венцеслава усмехнулась:

— Ты и сам, родственник, только заприметил. В родной семье бываешь реже гостя.

— И то верно, — продолжал Светь. — Как из городьбы приеду, у вас уже сын или дочь.

Венцеслава засмеялась и просыпала кашу, которую держала в чаше перед своей трёхлетней дочерью. Яр услышал разговор племянника с женой и сказал с улыбкой:

— Нас с женой после свадьбы положили спать в живне, вот и идут дети один за другим.

— Да… — вздохнула Венцеслава, — прилетел Сокол, забрал у Утки её перья да унёс вольную до того птицу в чужую Землю…

— Так уж и чужую, — возразил Яр. — Всего-то сорок вёрст.

— Помню, помню, — прибавил так же шутливо Светислав. — Вы шли из Святилища, а вещун метался впереди и истово разил воздух бичом. Досталось тогда духам зла. Долго зализывали раны где-нибудь в Подземелье Вия…

Так же — со смехом и в весёлости — велись разговоры по всей братчине. Дети насыщались паренками, гречаниками, творожниками, сочнями, киселями и блинами самых разных вкусов; взрослые неторопливо начинали с похлёбок, которые ещё парили в вечернем воздухе, пробовали каши на мёде, молоке, масле, опустошали множество кринок с квасом, священным напитком, сотворённым, как пелось в древней повести, ещё в первое коло Сварога самим Перуном.

Поначалу говорили о главном: возможном переселении, завтрашнем Вещенье племён, безладице в природе, из-за чего привычные полевые дела в этот год отдалились на целую Луну, полмесяца. Но вскоре люди развеселились и перешли к простому, обыденному. И только родители увещевали детей есть досыта, на всю ночь, ибо к этой пище завтра притрагиваться будет запрещено.

Светислав тоже порасспрашивал было Тереслава о городьбах Кречетов, о нападениях асилков, да расслабел и заслушался сидевшую рядом юную Твердиславу, которая рассказывала о странном шуме в бане.

…Не первый раз слышала. Думаю: особенный дух там поселился. И имя ему — банник.

— Вот удумала! — не поверил Притуслав. — Духи только в природе обитают, а селений сторонятся. Разве ветер…

Девчушка твердила своё.

Вдруг кто-то тронул Светя за плечо. Он обернулся: Ярослав уже встал и кивнул ему, отзывая.

— Я уезжаю до завтра… — сказал он, отойдя на пару саженей от пиршества.

— Верно, в Каменное взгорье.

— И то хорошо, что не спрашиваешь: куда. Помни, если будет тревога

от берёжи, собирай дружину.

— Я отведу ратников к границе.

— Нет. Асилки коварны и знают о нашем празднике. Ратники пусть уйдут, а ты с буярами останешься охранять селение…

— Ясно.

— Хотя, верно, браться за оружие не придётся. Да хранят нас Белые боги в эту великую ночь. Веселись с друзьями. Скоро игрища.

Яр исчез, а Светислав заметил, что всё больше из тех, кто помоложе, уходит от ужина и спешит к недалёкому лугу, на котором уже высилось пугало чёрного бога. Хотя из-за свежести вечера вставали от пира и старшие.

К нему подошла мать.

— Ты не уедешь?

— Нет, мати, только Яр. Что, уносим всё обратно в селение?

— Не беспокойся, унесём, лишнего не брали. А ты, сыну, войди в Святилище.

Она подняла правую руку и, оказалось, держала в ней горшок с мёдом и пшеничным зерном.

— Пожертвуй своему охранителю Перуну или в ком есть потребность. В такой день всякое подношение имеет особенную силу, а ты часто находишься в опасности.

— Хорошо, схожу, — Светь взял горшок и увидел что-то в другой руке Гориславы.

Он сразу догадался. А она немного смутилась.

— Теперь ты, сынок, из юноши можешь перейти в мужчины. Вот тебе знак Лады, чьё время как раз наступило, а у меня он от твоего отца. Четыре видных и разумных Сокола отдали мне свои знаки, да я отдала лишь одному. Годь, как и ты, очень выделялся. Быть ему родичем, если бы не поганые асилки…

Светь едва сдержался: так ему захотелось поведать матери тайну гибели её мужа.

— Ты знаешь, сын: хочется мне, чтобы ты женился и выросла наша семья. Ведь теперь ты можешь уйти из берёжи, твой черёд окончился, другие буяры подрастают…

— Если народ двинется на Юг, таким, как я, выпадет идти впереди.

— Вот и у тебя нет жалости по Родине, готов бросить Землю предков…

— Мати, я люблю эти места. За них погиб мой отец, за них я много раз обагрял кровью асилков свои меч и копьё. Но Холод гонит нас, через два-три-четыре года Земля здесь перестанет родить овощ и зерно.

— А вот Годь говорил: не следует бегать от трудностей, надо понимать природу и быть ей другом… Что с тобою?

— Мати, я уже слышал эти слова… Думаю, мой отец был весьма мудрым человеком.

— Не только мудрым. Но и отважным. Он говорил: большая душа проходит по Земле всеми путями, а не одним. И ещё он говорил, что в Законе Праведи лучше будет не «Чтить свой род, семью…», а — «Жить для своего рода, семьи…» И он собирался прочитать в Святилище западных племён то, что сохранилось от Книги Коляды. Часто говорил: «Вот отыщу горморун (это крушец такой, крепче меди, — пояснила Градислава, хотя Светь уже знал это от Вербора), отыщу и поеду к Западным, пока те не ушли в Леса Бармы». Вот каким был твой отец. Потому я никогда не удерживала тебя от ратного дела: зов крови не пересилишь. Но теперь ты можешь найти подругу на всю жизнь и отдать ей свой знак Лады. Тебя уважают, хотя и молод. Мало какая девушка отвергнет такого… А знак даю тебе лишь один. Не перебирайся, полюби всею душою ту, которая приглянется более других, почувствуй её сердце и вручи знак.

— Так и будет, моя мудрая матушка, — согласился Светислав. — Если назавтра Вещенье решит уходить — остаюсь ратником. Если не будет переселения — женюсь.

Горислава радостно улыбнулась.

— Если будет переселение, я и сама велю: «Ты опытный, иди впереди всех вместе с Яром». А теперь, сынку, погляди: тебя ожидают.

Она присоединилась к Будиславу и Изуславу, которые подняли семью с холодевшей Земли и собирали чаши да кринки, а Светислав увидел, что с ним хотят переговорить двое из семьи Острослава — тоже берёжа Хватислав и его сестра Тихослава.

Соседи поприветствовали друг друга.

— Друг, ты идёшь на игрища?! Ведь спать нельзя до зари! — Хватислав радостно похлопал его по плечам, а Светь, увидев на голове того яркую перевязь буяра, вспомнил, что говорила Радя об алой краске для этих перевязей. Утром она с Гостомыслом будет в их селении.

— Да я и так отсыпался почти до праздника. Уже отдохнул.

— Надо хотя бы раз опередить Дрёмославовых! — заговорила девушка. — Всегда они закатывают на взгорок огненное колесо! А сами такие неуклюжие, робеют за него взяться, катят ветками или дровинами! Я брату говорю, а он: «Одному не сподручно. Ещё бы буяра!» Тут племянница и подсказывает: «Светь вернулся из городьбы!» Что же, пособишь Хватю?! А я с твоими Изей, Ивом, Мечем да своими сёстрами поохраняем вас!»

— Ступайте, — согласился Светислав. — Да скажите там, что зажигать колесо надо только святилищным огнём. А тут и я подоспею.

Брат с сестрой бросились скликать помощников, а Светь направился с чашей к Святилищу.

Внутри уже никого не было. Те, кто пожелал, передал свои жертвования вещуну, или сжёг сам ещё до братчины. Но огни горели и, как живые, метались по стенам. Пахло терпко.

— Да услышат меня Светлые боги. Да почуют меня светлые духи, — прошептал юноша на входе необходимые слова и пошёл вдоль ряда истюканов.

Но, не дойдя шагов пять до Перуна, остановился. Напротив серебром отливалась Лада, новая владычица времени, богиня любви и семейной жизни, спутница самого Рода, потому — Рожаница. Зелёные и рудые камни — Весегоры и Палагоры, по-гмурьи, украшали её голову ярким весенним венком. Мутно поблёскивал золотой пояс. Гордой и весёлой казалась богиня в полутьме.

Светислав подошёл к Ладе и, поклонившись, отдал ей свои жертвования.

— Прошу у тебя, великая богиня, пути мужа и отца, какой даёшь ты всякому человеку. Ибо нет более праведного и мудрого. И Сварог с Матерью Сва едины, и дети при них. И Дажьбог заодно с Майей, и Коляда да Овсень, сыны их, при родителях. И нам, людям, тому следовать надлежит.

Светь вышел из Святилища на Запад. Над самыми горами, почти слитыми с Небом, над пологой белесоватой Кетманью, висело небесное сложение Лады с воздетыми на Юго-восток «руками», с тремя яркими ясочками и таким же узким пояском, как на истюкане. А чуть выше уже плыл рогатый серп, который через три ночные поры должно было сменить первое Солнце Лады, первый её день. А пока… Пока разгорались костры на лугу за рощей, слышались напевы и шум голосов. Светь схватил в Святилище самый пылкий пламеник и, выкликнув себе «И — эх!», побежал к людям.