Андрей Иванович Шевченко Владимирская летопись

© Андрей Иванович Шевченко, 2026

ISBN 978-5-0069-3129-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.

«В конце весны 189… года двенадцать семей деревни Владимировки …ской губернии, проследовав по железной дороге через европейскую часть России и Сибирь, потом по рекам Шилке и Амуру, далее сухопутным путём до участка № …, основали село Владимировку. Первоначально данный участок был выделен под 180 душ, поэтому продолжал заселяться в течение трёх лет. При этом границы наделов пересматривались.

Из докладной записки заведующего переселенческим делом в областное по крестьянским делам присутствие Семёнова А. Т.: «… прибывшие на жительство переселенцы …ой волости высказывают недовольство климатом, условиями проживания, несправедливым распределением участков, необходимостью их расчистки от леса и кустарника, отсутствием ссуд от казны. Некоторые надеются собрать средства и вернуться на родину».

Семьи первопоселенцев Владимировки:

Василенко Тихон Адрианович, 56 лет, крестьянин села…»

— Мать! Что там за рёв по переулку?!

— Мальчишки, наверное… Тракторов же сейчас нету…

— У них что, мотоциклы без глушителей?!

— Я в этом не разбираюсь…

— Ё-моё! Сколько раз говорил участковому! Носятся, как угорелые, а по ночам — даже без света! Правил не знают! Всё закончится тем, что кого-нибудь собьют!

Дмитрий Романович захлопнул тетрадь и оттолкнул её от себя. Резко брошенная ручка, которая почти ничего не успела сегодня написать, скатилась на пол и была названа «ты ещё дура!» Но от попытки встать из-за стола Романыча остановила надпись на обложке тетради. Большие печатные буквы стояли тремя ровными рядами:

Летопись

села

Владимировки

Подняв «дуру», автор исправил: «Владимировка». Однако засомневался и вернул букву «и».

— Мать, как будет правильно: села Владимировка или села Владимировки?!

— … А тебе не всё ли равно? — опять не сразу отвлеклась от телевизора жена.

— Ну да, скажешь тоже! Собрался написать целую книгу, а название будет неправильным!

— Спроси у вашего русоведа. Галина Игоревна, наверняка, знает, как правильно…

— У меня нет её номера телефона! А мне срочно надо: потом забуду!

— А я что?.. Посмотри в интернете. Сейчас там всё смотрят…

— Предлагаешь сходить в будку?!

— Сходи. Что тебе, пенсионеру, делать?.. А то бывшие коллеги совсем забудут…

— Меня не забудут: я сам уже часть истории села! Хоть в музей помещай… в высушенном виде!

Романыч поднялся со стула, но ручку положил так, чтобы кончик пасты указывал на спорную букву.

— Ладно, схожу!.. Давно пора пройтись!..

С телефоном в руке он вышел из двора и осмотрелся. Нигде ни души. Не слышно уже и надрывно ревущих пацанячих мотоциклов. Только маленькая рыжая собака торопливо бежала по переулку, и старый пёс Романыча высмеял её деловитость, несколько раз пролаяв сухим басом.

До будки было триста двадцать шагов, до школы, возле которой она размещалась, триста пятьдесят. За сорок два года, которые Дмитрий Романович проработал учителем истории в родном селе, он точно вымерял и расстояние, и время — разное летом или зимой, в дождь, ветреную погоду или при сугробах — которые разделяли его место жительства с местом службы.

Когда в школах ввели электронную систему отчётов и ими стали заниматься директор и завучи, больших проблем в работе историка и других учителей не возникало. Администрация ловила интернет на чердаке их двухэтажного здания, выезжала с ноутбуком за село, на высокое место, и пересылала необходимые документы куда надо. Всё это раздражало, казалось временным, но получилось как всегда: после «плохо» наступило «хуже», а «плохо» стали вспоминать как спокойное, золотое время.

Отчётность год от года росла в геометрической прогрессии. При этом каждый новый министр торжественно объявлял бумажной работе бой, после чего листов А4 начинали покупать в два раза больше, а электронная переписка с начальством превратилась в главное занятие администрации школы, потом и всех учителей. В последние же годы к ней присоединили детей и их родителей.

Дистанционное обучение, которое ввели из-за ковида, вмиг переселило Владимировку в цифровой мир, и нужно было срочно искать точки выхода в глобальную сеть. И если для заполнения электронных дневников директор ежедневно в одно и то же время на своём стареньком микроавтобусе вывозила учителей на бугор на окраине села, где те по очереди использовали один школьный и два личных ноутбука, чтобы указать свои темы уроков, домашние задания и оценки, то с дистанционкой интернета понадобилось в разы больше.

Выход невольно подсказали ученики, лучше взрослых ориентирующиеся в новых технологиях. Еще задолго до пандемии они в тёплое время года забирались на старинный дуб в школьном дворе, что родился и вырос до постройки здания и даже до асфальтирования центральной улицы. Лезли на переменах, после уроков — чтобы поиграть в сетевые игры на смартфонах, которые родители, дабы не отстать от времени и чтоб отстали сыновья и дочери, приобретали иной раз на последние средства. Чердак школы, ещё пять-шесть чердаков или крыш частных домов и дуб — вот и все точки, где интернет ловился более-менее сносно. Дуб стал центром цивилизации.

Период, когда лишь кое-кто и иногда забирался на толстые, крепкие ветви, чтобы поиграть в «стрелялки» или стратегии, можно признать первобытным, диким. Дистанционное же обучение начиналось с феодальной раздробленности: взбирались дети, карабкались взрослые — в самое разное время и с самыми разными целями. Именно учитель истории Дмитрий Романович убедил директрису перейти к периоду централизации — после того как с трудом передавал одиннадцатиклассникам материал по подготовке к экзамену, а на соседней ветке болтливая пятиклашка голосовыми сообщениями взахлёб пересказывала многочисленным городским подружкам или родственницам местную детскую сплетню. Школьный рабочий Миша примостил на дубе удобную лавочку, прикрепил лестницу, к дереву прикололи листок в файле с расписанием, согласно которому каждому учителю и всем классам отводилось своё время выхода в эфир, и дежурные учителя, которым теперь не нужно было следить за порядком в коридорах, взяли под контроль соблюдение очерёдности в пребывании на дереве.

Однако не обошлось без хитрецов, «обочечников», по-дорожному. Помимо удобного места на лавочке, прибитой к самым крупным и надёжным сучкам, связь хорошо устанавливалась и на ветках повыше. Однажды туда решила вскарабкаться учительница химии и биологии, которая куда-то спешила и не могла ждать своей очереди. Наверное, даже обезьяны в семьдесят два года плохо скачут по деревьям, а заслуженный педагог свалилась на землю. Сломала ногу, обиделась и написала заявление по собственному. Впрочем, школа из-за этого не закрылась. Физрук прошел двухнедельные компьютерные курсы и заполнил вакансию.

Так проучились три весенних месяца. За это время некоторые лентяи стали хорошистами и отличниками, потому что сообразительные в новшествах ученики быстро освоили возможности электронного списывания. А восемь детей в трёх семьях, где не было смартфонов, не учились вовсе. Что касается дуба, то над лавочкой соорудили навес от дождя, потом стены — от ветров. Шутники предлагали провести свет, водопровод и канализацию, но прибавился только узкий столик, чтоб можно было положить бумаги или книги. Комфорт создавали, принося с собой пледы, термосы, пакеты с чем-нибудь вкусненьким. Слово «будка» после возведения крыши и стен возникло стихийно и в пределах школьного сообщества, деревня же новое сооружение дразнила «школой XXI века».

…Пенсионер Дмитрий Романович шел к будке, пытаясь угадать, на чьё время он собирается покушаться. Надеялся, что зачтутся его многочисленные заслуги перед системой образования села, а больше на то, что попросится «на минуточку». Он был уже на половине пути, когда за спиной резко затормозила машина. Учитель быстро отстранился на обочину, потом оглянулся.

— Здорово, Романыч! Куда идёшь-бредёшь?!

— А, Витя. День добрый.

— Да хрен там он добрый! Ты ж видишь, я из города возвращаюсь кружным путём, через Алексеевку?!

Односельчанин, проявляя уважение к старику, вылез из машины. Действительно, одет он был не по-рабочему, в светлые брюки, и лицо, старательно выбритое, смотрелось так, будто им в городе подменили настоящее, деревенское. Романыч даже устыдился того, что бывший ученик выглядит приличнее его, вышедшего на улицу в домашнем.

— Чего ж тебя понесло за лишние тридцать километров?

— Двадцать восемь!.. Хотя один хрен! Нашу ж дорогу раздолбали вдрызг! Проехать можно. Но — десять километров в час!

— Её же грейдеруют.

— Толку-то! Слышал: Захаровский Березняк вырубают?!

— Говорили, что там какие-то заготовки.

— Как же: заготовки! Там пустыня! Валят всё сплошняком! Скоро будет чистое поле! Только с пеньками! Вот лесовозы и расхерачили всю дорогу от поворота в Березняк и до самой трассы!

— Ничего себе… А ведь этот наш лес — примерно четыреста гектаров…

— Сколько — я не знаю, — Виктор присел на крыло машины, — а только по нему можно справлять поминки… Поплачем всей деревней и забудем, что он был…

— Дела-а… — Дмитрий Романович подумал о том, что в его «Летопись» добавится ещё один эпизод. Сам ведь часто повторял своим ученикам: история не прошлое — она творится на наших глазах. Теперь на его глазах историю вытворяли.

— И кто эти варвары — неизвестно?

— Может, наша важная Голова и знает. Попробуй — спроси.

— Думаешь, в доле?

— Куда ему… Тем более часть Березняка не наша, а к Захаровке. У меня там дядька живёт — ты его знаешь — так возмущался: набрал сушняка под речкой и получил штраф сорок тысяч. И всем по хрену, что инвалид второй группы. Просто одна ветка оказалась длиннее положенных ста сантиметров. Всё — преступник!.. Вот ты мне скажи, Дмитрий Романович! Ты умный человек! Может, самый умный в деревне! Почему у нас всё… вообще всё… делается против людей?!

Учитель-пенсионер растерялся. Долгие годы Березняк был для него местом сбора грибов, заготовки банных веников. А теперь это красивое место надо переместить из реальности в память. Тут не до разъяснений государственной политики. По-русски — коротко и грубо — он, конечно, высказаться мог, но собеседник, наверняка, желал убедительного, научно обоснованного комментария. Выручила всё та же рыжая собачонка, которая теперь бежала в обратную сторону и почему-то остановилась у машины, явно что-то планируя.

— И не думай даже! — отвлёкся на бродячее животное Виктор. — Я тебя этим же колесом перееду!

Он так надавил на крыло своей машины двумя руками, что та присела и подпрыгнула. Впрочем, собака показала, что она «только понюхать», и пошлёпала дальше. Зато раздражённый односельчанин Романыча забыл свой вопрос и заговорил о другом.

— После всего этого и домой ехать не хочется. Но надо: соседка померла, требуется помощь.

— Опять?.. И кто же на этот раз?

— Не слышал? Федоручка.

— Жалко… Хорошая была тётка.

— А мне почти как родная бабка. Пока была на ногах, мы с ней дружно соседствовали… Светка, дочка, жалуется моей: не на что хоронить мать.

Баб Катя из-за отнявшихся ног всё время сидела возле телевизора и, оказывается, постоянно отправляла деньги на лечение детей. Ну, знаешь, по всем каналам просят…

— Знаю. Моя тоже иногда переводит понемногу. Всем миром детей лечим…

— Вот-вот. А бабка пенсию на себя почти не тратила, Светка и рассчитывала, что скопится сумма. Хватились — а денег нет.

— И сообразила же, как это делается. Отправляют-то по телефону.

— Что там соображать? В телевизоре всё объясняют. Если она целыми днями в него пялилась, разобраться можно было… Ладно, поеду… Жизнь у нас, конечно, хреновая, а так — всё нормально…

Виктор быстро исчез, и Романыч остался на обочине один. Всё так же не было видно людей, а у изредка мелькавших по центральной улице автомобилей вдруг наступил какой-то перерыв. Зато остались раздражение и недоумение бывшего ученика и, соединившись с собственными, накрыли учителя-пенсионера серой аурой, растворить которую не получалось даже у мягких лучей яркого солнечного дня. Романыч всё стоял у дороги, как и при разговоре, продолжал носком обуви подталкивать в кучку мелкие камешки обочины и прокручивал в голове все услышанные новости, глядя невидящим взглядом на ближайший дом. К смерти односельчан он давно привык: они случались ежемесячно, а то и чаще, но уничтожение любимого всем селом Березняка его не просто расстроило, а шокировало и придавило. Постояв минуты две-три, он мысленно махнул рукой на свою лингвистическую загадку и побрёл обратно домой. Надо было пересказать всё жене, выпить лекарство от сердца и чем-то отвлечься, лучше всего — работой в саду.

…А Виктор уже подъехал к своему двору. Обычно по приезде из города он переносил в дом или в летнюю кухню разные покупки, а потом заезжал в гараж, но в этот раз сразу взялся открывать ворота. Возился так долго, что жена трижды успела сходить к сараям по каким-то надобностям. Удивившись поведению супруга, быстрого и энергичного во всех хозяйственных делах, она подошла к калитке.

— Ты чего во двор-то не заходишь?.. И не загоняешь в гараж…

— Сейчас зайду…

Виктор сел в машину, однако ноги поставил на землю и двигатель не заводил. Он протирал тряпкой одно и то же место на дверце и словно забыл, что делает рука. Люда подошла ближе.

— Что, плохо дело? Что врач сказал? — спросила она и, не дождавшись ответа, прибавила: Что МРТ показала?

— А, и говорить не хочется. Вон на заднем сиденье фотография. Можешь посмотреть… Хреново вышел…

— Всё-таки грыжа?

— Ну, хоть не рак.

— И где?.. В каком месте?

— Не всё ли равно?! Что я тебе, пальцем на спине ткну?! Так не достану: у меня руки не резиновые!

— Значит, на позвоночнике…

— Нет, в башке!

— Да что ты злишься? Я ж не из любопытства спрашиваю, — Люда прислонилась к машине и положила руку на плечо мужа.

— …Надо делать операцию, — сказал Виктор более мирно.

— Ну, и сделаешь. Что, разве такая сложная?.. Сам знаешь: мой отец тоже делал… Межпозвонковая грыжа. Такая же у тебя? Или что: сильно дорого?.. Да найдём деньги.

— Ты не понимаешь. Чем мы будем теперь жить? Оба без работы, — а её в деревне и нету, — зависим от хозяйства, и мне теперь нельзя поднимать тяжести. Как носить вёдра? Как заниматься сеном? Я и так уже с полгода: подниму что-нибудь — и мурашки в ногах, холодеет всё. Постоянно тупая боль в пояснице.

— Вот. А ты: «Хондроз, хондроз! Я ж столько лет хреначил в совхозе водителем! Мы все хондрозники!» Давно говорила: надо провериться.

— Доктор сказал: если не падал, не ударялся, то от сильных нагрузок…

Люда подвинулась ближе, обняла мужа за шею, он её за талию. Помолчали.

Виктор обдумывал новое положение вещей и судьбу двух коров, восьми среднего возраста свиней, включая свиноматку; его жена подыскивала слова убедительных и необидных утешений для мужа, который, если и жаловался когда-никогда на здоровье, то не для сочувствия, а иронизируя над собой. Один из самых крепких парней в деревне, он, вернувшись из армии и женившись, моментально оброс большим хозяйством — сначала в родительском доме, потом в своём, предоставленном совхозом, — и даже в нищие девяностые в числе первых купил иномарку. Потом не побоялся самостоятельности, легко бросил совхоз, когда пошла череда смен форм собственности и перестали платить зарплату. Хозяйством они выучили двух детей, хозяйством помогли обустроиться в городе, ими же — коровами, свиньями, птицей да пчёлами — более-менее сносно жили и до сегодняшнего дня. Хорошо заметные во дворе молочные бидоны, которые сушились на солнце, теперь словно упрекали своим поблёскиванием, подозревая, что их предадут и спрячут с глаз подальше в кладовой или на погребе.

— … Врач посоветовал не напрягаться, но больше двигаться. Как-то непонятно.

— Так а с операцией что?

— Через два дня съезжу, точно узнаю. Сначала соседям поможем с похоронами…

— Лекарства какие-нибудь выписали?

— Угу. Упражнения и диета. Придавит — тогда диклофенак.

— Он тебе не очень-то помогал…

— Самое гадкое: не знаешь, что будет потом. Восстановишься — не восстановишься…

— Работать, как ты привык, точно не сможешь. А коров, наверное, и так пришлось бы сдавать: все сдают из-за пастбищ. Вон Толик Шведов, твой приятель, всю свою большую семью перевёз в город. Сколько у них было голов? Тридцать? И всё под нож…

— Тридцать четыре… Кто ж знал, что землю начнут расхватывать так, что деревни останутся без пастбищ и покосов…

— Вот и у нас отберут. Так что всё едино.

— Не отберут: у нас покос под речкой, постоянно затоплен… А Толик теперь в сторожах. Операцию сделаю — тоже устроюсь куда-нибудь вахтовым охранником.

— Сначала вылечись…

Виктор ухватился рукой за край кабины. встал, повёл плечами. Улыбнулся жене:

— Ты только не переживай за меня. Знаю я тебя: будешь ворочаться всю ночь или вообще плакать втихушку. Дети самостоятельные, а мы с тобой никогда не голодали. Разберёмся… Эх, были бы пенсионерами — плевать на всё! Жил бы на те десять-пятнадцать тысяч, и хватит! Запросы уже не как в молодости! Так нет же! Власть сказала: ещё молодые! Значит, молодые! Может, мне инвалидность дадут?!

— Размечтался… Это дурачкам разным вроде Гармошки дают. Ни в совхозе не работал, нигде, а пенсия — двадцать тысяч. За что, спрашивается…

— За заслуги, конечно.

— Какие?

— Смотри.

— Что?

— Да вон: вспомни говно — и вот оно.

Люда обернулась и увидела идущего по дороге мужичка лет тридцати пяти-сорока, в старом трикотиновом пиджаке, кепке-бейсболке и спортивном трико. На пиджаке поблёскивало, ловя солнечные лучи, что-то похожее на значки.

— Точно. Будто ждал, когда мы про него заговорим.

— Да этот дурень всегда шатается. Лишь бы дома ничего не делать. Всё на матери…

— Здорово, соседи! — весело крикнул тот, кого назвали Гармошкой, и перешел на обочину, очевидно, намереваясь подойти ближе.

— Гусь свинье не сосед, — буркнул Виктор и сел в машину. Люда кивнула на приветствие и пошла во двор.

Весёлый человек не расстроился из-за того, что его демонстративно проигнорировали. Высмотрев какую-то женщину в каком-то огороде, он трижды прокричал ей вопрос о том, что делает, но, так и не понятый, потопал дальше. На деревню оседал тихий, тёплый вечер, и Гармошка улыбался ему, как другу. Беззлобно лаяли собаки, призывно мычали возвращающиеся с пастбища коровы, люди шли по воду — в деревне наступали часы вечернего оживления.

Метров через двести Гармошку окликнули, причём противоположно.

— Эй, ты! Убогий и трёхногий! Куда прёшься?!

— Ты чё мово другана обижаешь?! Олежка-человек, подходи, перетрём за жизнь!

Гармошка остановился в нерешительности. Два односельчанина — Коля Крючков и Толя Ковалёв, которые сами о себе говорили: «Мы два друга: хитрец и хитрюга» — могли грубо подшутить, а то и разыграть. Однако самомнение (сам кого угодно обхитрю) и предположение, что больше с ним никто не захочет разговаривать, притупили осторожность, и Гармошка свернул к лавочке у двора Крючковых, где, кроме людей, сидела большая чёрная псина, очевидно, тоже отдыхавшая после дневных трудов. А зря. Пока он делал эти полтора десятка шагов, приятели, которые в этот день ничего не нашабашили, успели сговориться «раскрутить дурачка на бухло». Появилась возможность со смыслом прожить день.

— Всё пьянствуете? — показал себя с солидной стороны Гармошка.

Сам он выпивал очень редко, боясь глупых и — от скупости — нерасчётливых поступков.

— Как-то раз бросил пить — и сразу насморк! — захохотал Толя. — Больше не рискую!

— Чё ты на нас наговариваешь, Олег Батькович?! — вежливо возразил его приятель.- Садись, покалякаем о том о сём.

Он столкнул собаку с лавки, и оба хитреца подвинулись, выделяя гостю почти половину места. От такого уважения Гармошка заулыбался и погладил обиженного пса.

— Ну, как оно?!. Вообще?!. Рассказывай всё, мне уже всё рассказали!

— Что рассказали?

— Не будем предавать огласке!.. Как мама?! Здорова?!

— Что ей будет… А вы сегодня заработали? Сейчас бабушки нанимают на огородах работать.

— Тебе найти бабку?! — вмешался Толя, перегнувшись через соседа, чтобы строго посмотреть на советчика. — Хочешь бабла зашибить?!

— Мне пенсии хватает… Я много не трачу. Зачем?

— Нос не задирай! Небо покарябаешь!

— Погоди ты! Дай с серьёзным человеком о серьёзных делах побазарить!

Коля нарочито сильно толкнул своего друга плечом и доверительно придвинулся к Гармошке.

— Говоришь: много не тратишь… Это хорошо. И куда ты деваешь свою гигантскую пенсию?

— Скажешь тоже: «Гигантскую»… — расплылся дурак в улыбке. — Куда трачу?.. Мало ли куда трачу… То угля надо купить, то за свет заплатить. Продукты дорожают…

— А люди брешут: за всё твоя мама платит, а ты откладываешь.

— Кого — «откладываю»?! Вот придумали! Всё на расходы идёт! «Откладываю»!..

— Значит, брешут?

— Конечно! Зачем ты веришь?!

— Да, Олежка, полностью с тобой согласен: деревня у нас брехливая.

— Ну!.. Наговаривают…

— Итак, один вопрос выяснили: человек ты положительный, исправно ведёшь хозяйство, заботишься о родной мамаше, деньги налево-направо не разбрасываешь. Продолжим…

Гармошка опять насторожился и убрал руку, которую хотела лизнуть Колина собака. Будто испугался, что эта услуга платная. Но тут операцию хитреца и хитрюги прервало появление нового лица, шедшего по улице с пакетом в руках и в сопровождении кота, который то останавливался, то перебежками догонял хозяина. Лицо двигалось решительно, пакет широко летал вперёд-назад.

— Гляди, Колян, никак Марченко опять переселяется!

Все трое разом глянули в сторону решительного пешехода, собака примерилась к коту.

— Картина Репина «Заржали»… — удивлённо проговорил Коля. — Эй, Александр-человек, разрешите узнать, куда-откуда путь держите?!

Путник сначала пригляделся к сидевшим на лавочке, потом, узнав, остановился, но с дороги не сошёл. Кот равнодушно присел рядом.

— Да говорит: не делаю ни…! Я, б…, забор отремонтировал! Три дня, б…, возился! В…, как папа Карло! Мужик еёшний смотался на…, ни слуху ни духу! Жру, мол, много! А сама жрёт в два горла! Не нравится, иди н…! Я себе найду, а ты попробуй, б…, найди другого дурака!

Марченко резко начал, резко прервался. Похлопав себя по карманам, достал сигареты, зажигалку, закурил.

— Перевожу на русский! — торжественно объявил соседям по лавке Коля. — В Верке разочаровался, возвращается к Машке.

— Слышь, Саня! — крикнул Ковалёв. — А в пакете чё, всё твоё имущество?!

— Вон моё имущество! — кивнул переселенец на кота. — Васька — молодец: я ушёл, и он ушёл! Мы всегда вместе!

— Маловато хозяйство! Хотя бы ещё хомячка завёл!

Марченко понял, что над ним насмехаются, и беззлобно послал Толю в известную русскую сторону.

Лавочка захохотала.

— Саня! — заменил приятеля Крючков. — Когда опять к Верке будешь переезжать, сначала оправь кота! Пусть проверит, как у Верки со жратвой! Ежели кот не вернётся, значит, накормили, можно самому перебазироваться!