Андрей Иванович Шевченко Владимирская летопись

— Хрен вам! Я к Верке больше ни ногой! И нечего зубоскалить!

— Да ты это же два месяца назад про Машку говорил! — возразил Толя.

— Нет, три! — уточнил Коля. — Он баб меняет поквартально! Сезон у Верки, сезон у Машки!

— Точно! Так бабам легче: одна покупает ему осеннюю и весеннюю одёжку, другая летнюю и зимнюю!

— Пошли вы н…, придурки! — взялся Марченко за пакет.

— Зимнюю — зачем?! Всё равно всю зиму лежит на печи! Опять же: не убежит!

— Тогда и летнюю зачем?! Одни трусы — и хватит! Ну, ещё тапки китайские!

— И панамку!

Многожёнец злобно и смачно плюнул и пошёл своей дорогой. Кот с упрёком посмотрел на шутников и, опасаясь собаки, побежал вприпрыжку.

— Всё, Саня вышел из себя! Вернётся завтра утром! — захохотали приятели.

Гармошка присоединился. Пока высмеивали односельчанина, он опасался даже улыбаться, чтобы не обидеть того. Теперь же снова ощутил себя членом компании и поддержал смех.

— Смотри, Колян, у человека новоселье, а даже не налил! Совсем совести нет! Гармошка, сообразим на троих?! Тебе водить!

— Шутишь? Вон колонка, пей воду. Это полезно. Жена ругать не будет.

— Я воду не пью: там микробы.

— Кстати, мы не договорили, — снова возглавил разговор Коля. — Остановились на том, что ты очень положительный человек. Согласен?

— А что? — улыбкой ответил на лесть Гармошка. — Я не пьянствую, дома всё нормально. Вот веранду покрасили. А краска сейчас дорогая.

— Веранда — это хорошо. Мы потом обязательно всё осмотрим. Сейчас речь не о том.

— Что?

— Вот ты со всех сторон человек положительный. И вроде как достойный уважения. Но есть в тебе один изъян, который всё портит.

— Из-за него и уважение того … — поддакнул Толя и щёлкнул языком.

— Нету у меня ничего, — обиделся Гармошка. — Изъянов каких-то…

— Изъян — то бишь недостаток. Жены у тебя нет. Тебе уже скоро фиг знает сколько лет, а ты как неполноценный — живёшь без женщины.

— А может, он в самом деле неполноценный? Не мужик?

— Сам ты! Вы вон пьёте каждый день!..

— Пьём. Зато у нас семьи, и мы нормальные люди.

— Короче, Олег Батькович и прочее, тебе надо срочно жениться. Чтоб вся деревня сказала: вот, мол, нормальный, полноценный мужик, всё при нём: и дом, и жена, и… пенсия. Ты только представь: сейчас тебе мама варит, стирает, но она старенькая. Что дальше будет? А заведёшь жену — крепкую, румяную — она тебе и наварит, и обстирает, и приласкает. Я же не со зла, пойми ты. Наоборот: добра желаю. По-дружески. Я тебе когда-нибудь подлянки делал?

Гармошка растерялся: какую именно вспомнить из всех гадостей, что сделали ему хитрецы, но Коля не давал задуматься.

— Вот видишь. Друзьям плохого не посоветуют. Толян, кто у тебя на примете есть?! Только чтоб баба была первый сорт! Олежке какая попало не подойдёт! А тебе, друган, и делать ничего не надо будет. Мы сами всё организуем. Только улыбайся и кивай.

— Ну, Ирка сейчас одна живёт.

— Ващенко, что ли?

— Вы что?! — возмутился Гармошка. — Она некрасивая!

— Реально, Толян, не обижай моего другана! Ирка симпатична очень: глаз фанерой заколочен!

— Так, идём дальше. Верка теперь свободна, но к ней Саня может вернуться.

— Когда Машка выпрет… А эта?.. Вон там живёт… Придурка Медведева сестра.

— Ага, разведёнка… Валька.

— Точно. Как тебе Валентина, друган?

— Ста-арая…

Приятели захохотали.

— Ты молодец! Зубов нет! Вместо ремня носишь верёвку! Ещё и значок «Воин-специалист» нацепил, будто в армии служил! Кстати, если женишься, я тебе настоящий значок подарю — гвардейку! Со службы остался! Многие просили — всем отказал! Берегу! Теперь знаю, для кого берёг! Для другана Олежки!

— Гвардейку?..

— Ты что, не знаешь?! «Гвардия» — главный армейский значок! Офицеры у нас его больше медалей ценили!

— И ты столько лет его хранил? — тихо удивился Толя. — Так ты в жэдэ войсках служил.

— Малому кто-то подарил. Или спёр где-то… Короче, жених! От сердца отрываю: та-та-та-там, моя соседка Зинаида!

— У неё дети… И пьёт.

— Без детей только до восемнадцати, а это статья! А пить отучишь! Ты ж мужик! Прикажешь — и всё! Да и не пьёт она! Так, слегка прикладывается! На что ей часто пить?! Живут на детские! Зато какая хозяйка! И чистюля: постоянно одежда висит! И жрать варить умеет: закусывали у неё пару раз! Дети ухоженные! Значит, и ты будешь ухоженный! Хоть ремень тебе купит, пока ты на своей верёвке не повесился! А фигура?!. Килограмм восемьдесят только красоты! Помимо всего прочего! Сам бы женился, да двух не потяну!

Толя, понимая, что наступил решительный момент операции «свадьба с выпивкой», энергично присоединился к аргументации друга и осветил привлекательные стороны супружества с точки зрения физиологии.

Гармошка был ошарашен: за его некороткую жизнь никто с ним ещё так обстоятельно не разговаривал. Друзей-приятелей никогда не было; в школе, отсидев девять лет, получил справку; всю домашнюю работу, в том числе огородную, тянули тихая, молчаливая мать и — пока был жив — отец; односельчане в глаза называли дурачком и бесед с ним не вели, а от злых шуток Коляна и Толяна доставалось и ему, и ещё доброй половине села. Даже по имени его могли назвать только когда хотели привлечь к какой-нибудь тяжёлой работе вроде перевозки сена или качки мёда. А всё от того, что угораздило глупого парня ещё при жизни отца стащить у того гармошку и пройтись по улицам, зажав басы и дёргая меха туда-сюда. Целый месяц длилась полемика между сторонниками клички Композитор и их оппонентами, которым больше нравилось Дурак с гармошкой. Время утвердило компромиссный вариант. Так имя Олег исчезло из употребления почти бесследно.

Гармошка, несмотря на свою умственную ущербность, был человеком расчётливым и хитроватым, однако дружного напора не выдержал и капитулировал. Многообразные доводы двух приятелей-собутыльников, мечтавших о бесплатной выпивке, и желание стать «нормальным мужиком» одержали верх над осторожностью. Да и что там какой-то деревенский дурачок, читающий по слогам, если тысячи здравомыслящих людей с высшим образованием, изучавших в вузах логику, вдруг несут целые миллионы денег ничтожнейшим проходимцам, которые, не покраснев, клянутся, что способны сделать больше, чем золотая рыбка или говорящая щука: и полцарства каждому добыть, и царевну — неженатым.

И вот начались свадебные хлопоты. В первую очередь Коля вызвал старшую дочь и велел подыскать что-нибудь нарядное. Девчонка-восьмиклассница сначала громко повторила стандартное мамино «дети и корову подоить помогут, и управятся, а у тебя одна забота: напиться», потом вынесла цветастую рубашку и старую кепку — отцу и пиджак, в карман которого вставила цветок с клумбы, — «дядьке Тольке». Во-вторых, стали решать, у кого в деревне лучшая самогонка. «У ТАКОГО человека, как ты, всё должно быть самое лучшее», — пояснили Гармошке. Спор завязался непростой и принципиальный, так как оба свата в деле выпивки были настоящими гурманами и вкус имели тонкий. После пятиминутных препирательств Коля прибег к хитрости: предложил своему псу, который всё так же сидел у лавочки, поддержать хозяйскую версию, и пёс, хотя и являлся убеждённым трезвенником, сделал своей лохматой головой движение, похожее на кивок. Его хозяин тут же радостно подвёл черту:

— Вот видишь, Толян, нас двое, а ты один! Иди, молодожён, к Тарасову.

Толя пнул собаку, но спорить перестал, только пригрозил: «Я сегодня буду пьян, грубиян и хулиган!»

Гармошка, уверенный, что грядёт не какая-нибудь стандартная пьянка, а поворотное в его жизни событие, отказался покупать полторашку, но заговорщики, перемигнувшись, легко согласились на пол-литра. Процесс был запущен, и теперь дурак был в их руках.

Спустя четверть часа троица уже сидела за кухонным столом Колиной соседки Зинаиды Сапожковой. Хозяйка впустила их в дом, но гостей оценила только на уровне чёрствого хлеба и огурцов. Разлили. Гармошке больше, Зинке и себе скромнее. Жених воспринял это как знак уважения и признания, что пьют за его счёт. Солидно выпили. Тут же было объявлено, что «между первой и второй — первая повторная». Допили бутылку. Поговорили о погоде, урожае, о том, что «крутые позахватывали земли вокруг села, скоро и в могилу лечь будет негде». Тем временем незакалённый Гармошка захмелел, и Коля намекнул ему, что «русские после первой не женятся», нужно брать вторую бутылку и начинать говорить о главном, а «на сухую разговора не получится». Гармошка гордо достал из внутреннего кармана несколько купюр, сложенных вчетверо, и ресторанным жестом бросил их на стол. Его похвалили. Толя сбегал куда надо, и началась настоящая пьянка. Теперь на женихе экономили, хозяйке откровенно не доливали, для себя сваты наполняли «с шапкой».

Наконец, Коля приступил к официальной части:

— У нас купец, у тебя товар… Точнее, ты товар!

— Жених — всем женихам жених! — присоединился Толя.

— А что? Я такой… вот! — скромно добавил Гармошка. — Живу не хуже других!.. А чем я хуже?!. Да я больше вас двоих взятых зарабатываю!.. Получаю… Телевизор купил большой!.. Да!..

Теперь до Зинки дошло, что гости зашли не просто так. Когда же Коля спросил, не желает ли она распоряжаться пенсией в двадцать тысяч рублей, хозяйка отправилась разогревать суп и к огурцам прибавила лук и — почему-то — майонез. Гармошке шепнули, что «дело пошло» и «теперь нельзя тормозить»: «Сам понимаешь: под новый закусон надо того…»

Но деньги у жениха кончились. Впрочем, он тут же прихвастнул, что дома у него наличных «хоть всю деревню напоить». Расстояние от свадьбы до денег не смутило хитрецов. Так как Гармошка передвигаться уже не мог, послали на улицу Зинкиного старшего «пошукать транспортных средств». Тот не стал голосовать на дороге, а в шутку предложил сломанную детскую коляску. К шутке отнеслись серьёзно. Сваты нежно переместили жениха, усадили, подсунув какое-то тряпьё, со свистом и гиканьем, как на настоящей свадьбе, свозили домой, далее, чтоб не тратить время, заехали за новой партией самогонки, и уже через полчаса вернулись к невесте.

На шум подтянулось ещё несколько субъектов, любителей выпить «на дармовщинку», в том числе Зинкин брат, который был оскорблён тем, что его не пригласили сразу. Обида растворилась полной кружкой «тарасовского коньяка». Хозяйкиных детей отправили спать, а вместо колыбельной включили весёлую музыку. Зашёл ещё кто-то, плохо заметный в табачном дыму, заполнившем кухню. Разговор, как обычно у деревенских русских людей, крутился между темами сельскохозяйственными и политическими — о главе поселения Головастике и, вообще, «воровской власти», о вырубке Захаровского Березняка, о дорогих кормах для скота и о том, что «село вымирает, а рожать некому»…

Вдруг закончилась выпивка. Начали искать Гармошку, который, оказывается, уже крепко уснул на Зинкиной веранде. Коля объяснил новеньким гостям, что нужно делать, но коляску не дал: «Ночь на дворе, а на ней отсутствуют габаритные огни». Зинкин брат, как самый крепкий, взял Гармошку на спину и в сопровождении ещё двух добровольцев, перенёс жениха к его дому и обратно. Толя Ковалёв сходил за самогонкой, благо лавочка Тарасовых работала круглосуточно. Веселье, получив подпитку, усилилось, разлилось искренностью и бесшабашностью настоящей счастливой свадьбы. То один, то другой, словно соревнуясь, выкрикивал что-нибудь вроде «Семь раз отмерь, один раз налей» или «Чем больше жрёшь, тем меньше пьёшь», и любая шутка награждалась всеобщим громким хохотом.

Так как народ собрался вполне интеллигентный и добропорядочный, сильную музыку, дабы не тревожить засыпающую деревню, к полуночи приглушили. Но тут же компенсировали самодеятельным творчеством. Оказалось, что фольклор во Владимировке не умер и живёт не только в пересказе чужих анекдотов. Коля Крючков нашёл какую-то однострунную детскую балалайку и выдал, не договаривая пьяным языком концовки слов:

Полюбил я Василису не за косу и глаза:

Завелась у Василисы самогонка, как слеза!

Следом, визгливо перебивая гомон и смех, прокричала частушку «невеста», про которую уже и подзабыли:

Раньше глупою бывала и за водочку давала!

Теперь цену себе знаю: за шампанское ласкаю!

Гости взорвались таким одобрением, будто «Спартак» обыграл «Реал. Мадрид», отчего Зинка решила закрепить успех и выдала ещё одно откровение:

Хорошо живётся мне у родном-то у селе:

С мужичками я гуляю, чей ребёночек — не знаю!

Тут народ, опять бурно выразив одобрение, потребовал от Коли ответного слова, но тот почему-то отмахнулся:

— Чё я вам — София Ротару?! Как певец я не очень!

Тогда место дезертира охотно занял Зинкин брат, который весь вечер пытался возглавить мероприятие. Внимательно прислушавшись к дребезжанию одинокой балалаечной струны, словно обладал развитым музыкальным слухом, он густо и низко пропел:

В новостях передавали: за границею бардак,

Педики распоясались. Лишь в России всё нештяк!

Всё в России справедливо, рост идёт по всем статьям:

Здесь — налоги, там — зарплаты; штрафы здесь, а льготы там!

…Часа в три ночи, когда голоса охрипли, веселье поутихло и хозяйка ушла спать, Коля и Толя вспомнили, что на утро у них намечена выгодная «шара».

Посовещавшись, то есть допив последний самогон, приятели решили идти по домам.

Как известно, опьянение имеет несколько стадий, и порой за какие-нибудь полтора-два часа эволюционирует от «ты мне лучший друг» до удара кухонным ножом в сердце. Что-то подобное произошло и с одним из хитрецов. Он вдруг припомнил вечерний спор и злобно проговорил нетвёрдым языком:

— Я тебе говорил… у Медведихи самогон надо брать?.. А ты: у Тарасова, у Тарасова…

— Сходи на…, придурок… — вглядываясь в темноту, посоветовал в ответ Коля.

— Да?.. А в рыло хочешь?

— Рискни костями…

Толя медленно поднял свой большой кулак, занёс его за спину и — кулак перевесил остальное тело, оно опрокинулось, лязгнув каким-то Зинкиным тазиком, задремавшим посреди двора. Упал и Коля. Потому ли, что его должны были ударить, или просто из солидарности.

Далее приятели, ставшие врагами, путано ругались и меняли позиции: десять минут лёжа, пять — на карачках. При этом каждый старался быстрее встать, чтобы занять главенствующее положение и диктовать противнику условия капитуляции. Однако земля не давала сил ни одному, ни другому, наоборот, притягивала к себе и ласкала бойцов влажной травой. Побродив на четырёх опорах и запугав хозяйскую собаку, оба догадались, что без товарищеской помощи из трудной ситуации не выбраться. Молча согласившись на перемирие, Коля и Толя упёрлись друг другу в плечи и приступили к подъёму. Дело пошло, и вскоре совершился переход от обезьяны к человеку, то есть к прямохождению. Точнее, к прямостоянию. И прямопокачиванию. Окажись рядом учёный человек, наверное, назвал бы этих людей хомо забулдыгус, прибавив подробное описание характерных черт. Только откуда ночью в деревне учёные?

* * *

В 03.15 хитрецы Коля и Толя выбрались из Зинкиного двора, и отсутствие калитки и ворот, давно отправленных в печку, позволило им совершить этот манёвр в том же положении, при котором Коля цепко держался за Толю, а Толя — за Колю. Эта уверенность, что настоящий друг не подведёт, не бросит, окончательно примирила их и позволила наметить дальнейший путь к родным очагам. Как обычно, сориентировались по звёздам и лаю своих собак. Однако едва парочка выбралась на асфальт улицы, как в темноте кто-то громко вскрикнул и на пьяный вопрос «Э, кто тама?!» услышала негодующий женский голос:

— Тьфу ты, черти! Шляетесь по ночам, беспокоите людей!..

Хитрецы ничего не поняли и никого не узнали. Неторопливо и обстоятельно посоветовавшись, они решили доставить домой Колю, потом того, кто останется, после чего двинулись на северо-восток.

Семён и Анна Цымбалюки, супруги и пенсионеры, тоже медленно двигались но ночной улице. Но по другим причинам — возраста и усталости.

Эту ночь накануне большого праздника, когда весь православный мир стоял на всенощной службе, они тоже провели в церкви. Анна давно присматривала за деревенским храмом и приходила туда не только для уборки или в редкие дни приезда городского священника, на коем было ещё четыре общины в разных сёлах района, но и в каждое воскресенье и в двунадесятые праздники. Семён же, бывший в советские времена совхозным начальником среднего уровня и партийным человеком, пошёл с женой только потому, что ей пришлось бы одной возвращаться по тёмным улицам.

В церковь они пришли ещё до полуночи. Анна зажгла свечи и лампады, встала к молитве; Семён же побродил из угла в угол, разглядывая иконы в непривычном виде полумрака, торопливо прочитал у лика Богородицы Отче наш, единственную молитву, которую знал наизусть, и присел в углу на табурет, предназначенный для сметания паутины с высокого потолка. А паучков в церкви водилось больше, чем заходило людей. В девяностые годы владимирцы под влиянием перемен в жизни страны вспомнили о том, что старое здание клуба, закрывшегося из-за отсутствия средств на содержание, когда-то являлось церковью, и относительно дружно вернули всё на круги своя. Однако сами вернуться к истокам не смогли: даже когда приезжал из города отец Дионисий, на службу приходило не более десятка селян. В другое время сюда заглядывала только Анна Фёдоровна Цымбалюк да обращались к ней же родственники умерших. Выдавая свечки для «проводничков», Анна горестно вздыхала: «Ещё один (одна) ТУДА, не исповедовавшись, не причастившись…»

* * *

«Не обходилось в новых селениях без конфликтов. Так в течение длительного времени судились из-за отцовского наследства жители Владимировки братья Арсений, Яков, Пётр и Харитон Демьяненко. Многочисленные иски и аппеляционные жалобы родственников рассматривали волостной суд, уездный суд и уездный суд крестьянских начальников в течение 1906—1907 годов. Согласно источникам, подобные конфликты происходили и в других семьях. Также доходили до обращений в суды споры между соседями: в 1909 г. между Степаном Ковальчуком и Антоном Бондаренко из-за покоса; в 1911 г. — между Матвеем Василенко и Кузьмой Горохом из-за места для пасеки на заимке последнего, которое Василенко самовольно распахал и засеял пшеницей. Самозахваты земельных участков и судебные разбирательства из-за возникавших конфликтов происходили регулярно. Кроме этого сохранилось несколько документов о конфликте между крестьянами Владимировки и священником о. Павлом по поводу отказа сельского общества ремонтировать церковь и обеспечивать священника дровами. Вот эти документы…»

* * *

Пока Дмитрий Романович составлял в ночной тишине сельскую летопись и вносил в неё сведения, найденные в архивах, пока Семён Цымбалюк дремал в церкви под иконой Серафима Саровского, Анна молилась. Старательно прочитав все знакомые молитвы и — напевно, как во время Литургии — Символ веры, она поблагодарила Бога за то, что живы-здоровы дети и внуки, что даёт ей с мужем долголетие без тяжёлых хворей и спокойную старость, после чего вспомнила все свои прегрешения за те дни, которые прошли от последнего воскресенья. Она каялась в том, что дважды из-за недостаточного смирения вступала в препирательства с мужем по каким-то хозяйственным делам, что, забывшись, съела скоромное в среду, осудила соседа-лентяя, швырнула грудкой земли в курицу, забравшуюся в огород, пожелав хулиганке околеть или оказаться в супе…

Очистив душу, Анна всхлипнула и стояла некоторое время молча. Слышно было, как по улице прошли какие-то люди, отрывисто разговаривая, как дружно залаяли на одной из окраин села собаки и рядом подхватил тревогу молодым лаем пёс во дворе Сергея Медведева…

«Господи, всемилостивейший Боже наш, смилуйся над нами грешными, — зашептала старушка почти в голос, чтобы перекрыть сопения задремавшего мужа. — Избави от бед и несчастий, от искушений бесовских, от неверия глупого раба твоего Семёна. А ещё Александра, Татьяну, Дионисия, Светлану, Максима, Валентину, Анатолия, другого Максима, Анну, Андрея, Николая, Наталью, Виктора, Алексея, Александра-отрока, Никиту, другую Наталью, Ивана, Валерия, Ксению, Ирину, Константина, Татьяну, Димитрия и Димитрия, Вадима, Михаила, Настасью, Надежду… Господи, не оставь Своею милостью соседей моих, всех односельчан моих. Вразуми, Господи, людей владимирских, дабы возвратились они к добру и вере, дабы наполнилась сия церковь людьми и молитвами и были у них во здравии и благополучии дети, внуки, правнуки и все сродники… Также молю Тя, Господи, о земле нашей русской, кою пастыри именуют Богохранимой. Избави Своей милостью нас и всех православных от войн, пожаров, моров и прочих бед и напастей…»

Анна всё шептала, сосредоточенная, боясь забыть что-то важное, а её супруг уже не только пробудился от лёгкой дрёмы, но, подслушав заботы жены, сам углубился в размышления, хотя и далёкие от прошений у Бога. Сначала он подумал о том, как насмехались над религией в ещё недавние, сравнительно со всей его жизнью, советские времена, как искренне были все убеждены, что вера — это что-то отсталое, дремучее, пережиток времён, когда люди были глупыми, тёмными, безграмотными. А теперь вот пишут, что и некоторые космонавты, и даже члены Политбюро верили в Бога, посещали церкви, причащались. Храмы восстановили не только в городах, но и деревенские, хотя в восьмидесятые никто б и не вспомнил, где они раньше находились. Вдруг оказалось, что вера не исчезла, а как будто замерла, задремала в ожидании, когда люди перебесятся и избавятся от непомерного самомнения. Пока маячил впереди идеальный коммунизм, о Боге не вспоминали, но как только опустели магазины, взлетели цены и перестали платить зарплату, а в больницах закончились лекарства и новая власть устроила народу голод и лишения, равные тем, какие были во время войны с фашизмом, люди обратились к Богу. Не все, конечно. А только те, кому не досталось куска при растаскивании советского пирога.

Семён вспомнил, как хорошо жил совхоз в последние брежневские годы. Приезжали автолавки с дефицитными товарами, и им, руководителям, перепадало больше других; зарплаты стали такими, что накопили и слетали один раз всей семьёй к Чёрному морю; появилась очередь на автомобили. Правда, до него с Анной не дошла, но имелся служебный УАЗик. Вдвое расширили ферму, построили новую контору, два десятка жилых домов, почту… И вдруг всё разрушили и разворовали. Ничего не осталось. Теперь и в жилье нет необходимости: в деревне восемнадцать брошенных домов, хозяева которых или уехали в города, или померли, а наследники не могут продать — некому… Зачем так сделали? Зачем уничтожили то, что худо-бедно функционировало?.. Конечно, двести пятьдесят человек, которые работали в совхозе, — это многовато. Сейчас вся земля распахивается, а занимаются ею десятка три человек, которые здесь и не живут. Работают наездами. Зато прежде никто из деревенских не уезжал на заработки за тридевять земель, не бросал семью…

Анна вон шепчет беспрерывно «слава Богу» да «слава Богу». Пока жили сносно, Богу спасибо не говорили, а как прижало, сразу стали просить милости. А заодно здоровья, денег, квартир…

— …Что, вымолила у Христа, чтоб прибавил нам пенсию?.. От властей-то не дождёшься… — сказал Семён с усмешкой жене, которая закончила молитвы и тихо подошла к нему, сомневаясь: спит — не спит.

— Пенсии люди придумали, — ответила та. — Сами понапридумывали чего-то, а потом до Бога: разбирай.

— Мог бы и пожалеть нас, стариков…

— Не богохульствуй. Особливо в храме. Он нас жалеет. А по молитве — просительной — даёт. Но как жить да зарплаты, пенсии — то придумали люди. Так не надо Его попрекать в наших придумках. Сами ушли от Него, а теперь требуем вмешиваться. Сначала надо возвратиться… Сегодня такой большой праздник, а кто вспомнил?.. Вот нелепость: винить Бога в своих несчастьях, а подчиняться сатане. Прости, Господи… Кому служишь, от того и получаешь…

— Ладно, потопали домой. Просто ещё недавно, когда кончались пенсии, мы с тобой жили без денег три-четыре дня, а в этом году уже по неделе на подножном корме, пока следующие подойдут…

— Сын предлагал помощь…

— Пусть сначала за ипотеку расплатится. Сами, небось, на нашей картошке живут…

Цымбалюки потушили всё, что горело, старательно заперли церковь и потихоньку двинулись к себе. Ночь стояла непроглядно тёмной, но и умиротворённо тихой. Подходя к своему дому, супруги услышали, как у соседки Зинки шумит очередная попойка, хотя час был уже не поздний, а ранний, а потом едва не наткнулись в темени на двух пьяниц, которых не сразу узнали. Семён и Анна уже подходили к калитке, когда неожиданно на село хлынул ливень. Они успели взойти на крыльцо, а вот Зинкины гости, которые начали расходиться следом за парочкой хитрецов, промокли насквозь. Не повезло и самим хитрецам: сил у них хватило добраться только до лавочки. Той самой, с которой началось сватовство. Там они и уснули. Мокрых, но живых обнаружила утром Колина жена, выгонявшая корову в стадо.