Андрей Иванович Шевченко Тридесятое царство

Повесть 3. Возвращение Дажьбога

У крайних дворов родного селения Любомирова рода сердце в груди у Светислава радостно замерло на миг и — забилось быстрее. Здоровко приободрился, чувствуя скорый отдых, отставший было Холень догнал их и принял резвый вид, чтобы показать прочим псам, что возвращается не с гульбы, а с многих испытаний, в которых был этому видному всаднику верным помощником и другом.

Заря только сменилась утром, и ещё немногие жилища в эту пору отворили свои дымники и пустили к небу бело-серые столбы от печей и огнищ. Но неподалёку, справа, уже по-дневному бойко гудел рожок пастуха, и Светислав, обернувшись к жёлто-белому кругу над небостыком, подумал: «Вот и последнее Солнце Времени Купалы и Костромы», после чего въехал в селение.

— Здравствуй, Белые боги и наш славный Сокол с тобой, берёжа! — приветствовали юношу встречные.

Иные, чьи родственники или знакомые были в одной с ним городьбе, расспрашивали о своих, удивлялись его возвращению раньше срока. Светя изрядно морило от бессонной ночи, но люди так рады были перемолвиться с ним, что приходилось сдерживать стремившегося к стойлу Здоровка. Помимо всего прочего, узнал он, что уже прибыли на общее Вещенье племён родичи (старшие в родах) Кречетов, Уток и Сов и что последние прислали на совет лишь двоих, ибо всё совиное племя высказалось за переселение.

— И то правда — говорили юноше, — что сеяное зерно у них, едва пробилось из Земли, побито Холодом. Пересеивались заново.

— Значит, наши северные братья Совы будут за уход на Юг… — повторял Светь. — Что же скажут другие?

Наконец, он подъехал к воротам жилища своей семьи. Они были распахнуты, и племянник Мечислав, старший сын Яра, входил в них, как видно, отогнав скотину к стаду.

— Светь! — вскричал он с радостью и тут же бросился ласково трепать Холеня. — А тятя тебя до ночи ожидал! И бабушка с тётей Гориславой беспокоились!.. Иди, иди, я отведу Здоровка!

Ратник прикрыл ладонью ручку нового меча, чтобы исполнилось обещание, данное Вербору не рассказывать кому-либо о скрытном подземном народе, и пошёл под навесом к двери жилища. Но мать, видно, уже почувствовала возвращение сына. Она устремилась навстречу, лишь ненадолго сдержав себя, пока тот приветствовал старшего в семье, деда Будислава, и выпивал обязательный ковш кваса.

— Сокол-охранитель с тобой, мой соколёнок, — поцеловала Горислава склонившегося сына в кудри, выбившиеся из-под буяровой перевязи. — А Яр вчера сказал, чтоб ожидали тебя к ночи. Не приключилось ли чего?

— Ничего опасного, мама. Здорова ли, без печалей?

— У нас всё хорошо. От Кречетов прибыли на Вещенье родичи, а с ними ратники, среди которых и Тереслав, муж твоей сестры. Ей в месяц травень рожать. Будут боги милостивы — поедем на наречение дитя.

Яр уже шёл со стороны живни навстречу племяннику. И Горислава отпустила Светя. Он сунул руку в сапог за Гостомысловой берёстой для дяди и, осторожно вынимая её, вспомнил наказ старика бережно хранить эту надпись, свои опасения, что гмуры отберут её, и — с особенным чувством — прощальные Радиславовы слова: «Помни, твоё поручение и мне нужно».

— Здравствуй. Белые боги и Сокол с тобой, Ярослав.

— Здравствуй и ты. Белые боги с тобой. Храни тебя наша родовая птица.

— В городьбе всё по заведённому порядку. За себя по твоему велению оставил Сурислава. Асилков не видели уже одну луну и три дни… А это — от твоего знакомца-Лебедя.

— Добре, — Яр взял послание. — Вижу, ночные духи не пугают тебя. Или остров вещуна настолько приглянулся, что покинул лишь вечером?

— Гостомысл задержался: искал травы в лесочках. А духи тьмы в наших Землях уже привыкли к берёже — и пешей, и конной.

— Так это старик подарил тебе лебединое перо? — улыбнулся Ярослав, глядя на перевязь племянника. — Ты скоро увидишь своего нового друга. А теперь спи. Мне о многом надо поговорить с тобой ещё до празднества.

Светь уходил в свою спаленку смущённым. Когда внучка вещуна в Триозёрье успела втиснуть ему под перевязь буяра посреди соколиных перьев одно лебединое? И что это значило? Перьями родовых птиц обменивались меж собой юноши, чтобы считаться друзьями, девушки — чтобы считаться подругами. А Радислава?.. В их возрасте впору вручать метки Лады, а не предлагать дружбу… И завсегда Яр, как самый наблюдательный из Соколов, всё увидит, что другим недоступно. И ведь гмурий меч увидит. Неправду не скажешь, и чужую тайну нельзя выдать… Да — а, а ведь Светислав-то сам думал смутить дядю: ни о знакомстве с Гостомыслом никогда не рассказывал, ни о его пригожей внучке, ни об их со стариком тайных делах в Каменном взгорье… Но всё это после сна. Постель матерью была приготовлена, и, обмыв с себя следы ночи, ратник лёг отдыхать.

Не догадывался Светь, что задал он своему дяде не меньше загадок. Хотя не были они один — умудрённым жизнью, уважаемым всеми за охрану границ с Лесом, мудрым и опытным дядей, а другой — юным, неразумным ещё племянником. С самых тех пор, когда объявил Светислав непреклонно, что избирает путь ратника, а может, ещё и ранее, когда погиб Годослав в схватке с асилками, Яр и Светь не замечая разницы в возрасте в десяток и восемь лет стали как родные братья, только один — старший, с мудростью и сдержанностью, а другой — меньший, с горячностью и напором. Светислав быстро стал лучшим в придуманной дядей Дружине буяров, а стрельбе из лука, особенно на скаку, конной езде, знанию языка лесного, лугового — он более дяди наставлял своих одногодок из соколиных родов. По предложению Светислава уже через год обучения буяры начинали помогать взрослым ратникам в охране приграничья. Не желая слушать упрёки за чью-то гибель, Яр самое трудное отводил себе и племяннику. Вдвоём они первыми из людей въехали в лютый, злотворный Лес, вместе разведывали в нём жизнь асилков, учились понимать её, чтобы прекратить прежнюю безнаказанность, когда косматые чудища, задрав домашнюю скотину, спокойно скрывались под сенью дубов, ясеней и лип. Яр и Светь достигали врага и в двух, и в пяти верстах в глуби Леса. Достигали и мстили за каждое расхищение.

Светислав с подростков во всём тянулся за дядей. Лишённый отца, он отвечал Яру за заботу любовью и уважением. А когда родичи семи соколиных селений — те самые, что согласились с Яром о возведении у Леса укреплений с постоянной берёжей, а потом и с обучением буяров для постоянной смены берёжи — когда те самые родичи стали твердить, что нельзя ратнику становиться выше старших, избранных Вещеньем, что нельзя правление ратное ставить выше правления мирного, тогда Яр, избегая упрёков в желании власти, всё больше стал заниматься делами семьи, а четыре городьбы Соколов препоручил самым опытным из юношей под общим присмотром Светислава. И если кто из берёжи говорил иногда с неудовольствием, что рода мало дают им лошадей, или оружия, или еды, Ярослав твёрдо прерывал ратника словами из Закона Праведи: «Следовать правлению Вещенья племени, которое выбирает старших один раз в год в день Дажьбога».

Теперь же Ярослав вмиг уловил обиду племянника, ибо ранее меж ними не было тайн. Как не было ничего скрытного в душе любого человека из племён, переселившихся когда-то с Островов. Первый из того же Закона закрывал дорогу обману: «Следовать Праведи, убегать от Криведи».

«… С Гостомыслом он меня поймёт, — размышлял Яр. — Поймёт, ибо и среди Лебедей даже мало кто знает о жилище старика. И что тайна Каменного взгорья — не моя, тоже догадается. А чужое выдавать нельзя… Но вот Радя — иное. Понял ли мой догадливый племянник, что… Что?.. Я же намеренно послал его туда. Куда сподручнее было самому отвадить жадных гмуров от Взгорья. Но если Раде когда и выходить замуж, то средь всех наших семи племён нет более видного и чистого сердцем юноши, чем мой племянник…

…Светь пробудился в подвечер. И едва он пошевелился и шумно вздохнул, радуясь родным запахам и звукам, как в маленькую спаленку его семьи, не имевшую двери в общую — родню, где у огнища и печи готовили уже праздничную еду, сразу набились все дети, которые давно ждали его пробуждения: девятилетний Притуслав и его меньшой брат Крутислав — дети Яра; Путеслав, одногодка Крутя, с сестрицей Твердиславой — дети двоюродного брата Милослава. Они суетливо обсели Светя и наперебой делились своими маленькими новостями. Путеслав в этот день впервые увидел чужаков — родичей от племени Сов — и они очень удивили мальца.

— А ты выстрогаешь мне меч? — попросил он дядю.

— Как меч? — изумился Светислав. — До сих пор просили кукол для вашего игрушечного селения, что построили за баней, а теперь — меч?

— У всех соседских мечи. И у Ростиславовых, наших братцев, тоже…

— А он, Светь, уезжает отсюда, — пожаловалась маленькая Твердя. — Говорит, посядем на лошадей и поедем.

— Куда же?.. И оставишь родителей?

— Нет, не оставлю. И мама, и тятя со мной. И дедуня с бабушкой. Все уедем. На… на Юг, вот.

— Ага, на Юг! — снова возразила его сестра. Много ты знаешь!

— Ещё не решено, — степеннее заметил Прутислав. — Родичи завтра станут обсуждать промеж себя. Опять же богов спрашивать.

— А может и не уедем… — сдался малец. — Светислав выстрогает мне меч, я и прогоню Холод.

Все засмеялись.

— Отважный, отважный!

— Тебе в берёжу к моему тяте!

«Значит, и до детей дошла общая забота, — с печалью подумал Светь. — Вот если тронемся всем народом с заселённых, привычных мест, каково маленьким-то будет в дороге? Да и пробьёмся ли сквозь Лес? Старшим — и просеку рубить, и от асилков оберегать всех, а умелых ратников мало, три сотни не наберётся со всех племён. И сколько там, в глуби Леса, асилков? Бесчётно. А главное — пустит ли нас Велес в свои владения? Может, там деревья в три обхвата и стоят стеною в полусажени одно от другого? Не прорубишься, не проедешь на повозке. Сокол да Лебедь, родовые птицы, под густой листвой нам не защитники…»

— …С островов ушли, и ничего! — продолжали препираться дети.

Светислав поднялся.

— Меч тебе, Путеслав, сделаю, когда научишься с отцом поле пахать да засевать. Это важнее. А уходили мы не тогда, когда лучшего искали, а когда худшее терпеть становилось невмоготу.

Он отказался есть, хотя бабушка Градислава, ведавшая и в восемь десятков лет семейной стряпнёй, достала внуку его любимый репник. Выпил только кринку сыты из прошлогоднего дикого мёда.

— Скоро вечернее застольничанье. Потерплю.

— И то добре, — согласились помогавшие старушке дядя Изуслав со своей женой Велиславой. — Застольничать надо с семьёй. Как вы там, в приграничье, небось, всё мясо да мясо? Сами дичаете рядом с асилками?

— Что ты. У нас такая печь, что, когда каша варится, на запах всё лесное зверьё выходит, даже асилки делаются смирными и бредут с пустыми чашами

Веля засмеялась, а Изь только махнул рукой: ни Яр, ни Светь никогда ещё в семье не рассказывали об опасностях в городьбах. Только старший семьи старый Будислав знал всё, ибо бывал там и потому ратное дело сына и внука, памятуя о гибели Годослава, не одобрял, хотя это занятие способствовало большому уважению к их семье во всём Любомировом селении. «Уважать надо тех, у кого детей много, — ворчал старик, ещё помнивший мирную жизнь на Островах. — А из моих шестерых только двое при мне: дочери другие семьи множат, двое сынов свои жилища построили…» Его не утешало и то, что на Вещенье рода он мог говорить от полутора десятка семей — своей, детей, внуков. А больше было только у самого Любомира, брата Будислава и родича всего селения.

Светю подсказали, что Яр доплёл тоню для рыболовства и отправился к кузнецу Видиславу, а оттуда к родичу, у которого остановились приехавшие утром на Вещенье Журавли. Холень выскочил откуда-то из-под раскрытой для ветра хлебни и, как Светь ни махал на него, чтобы остался, пошел следом, вызывая бранчливое тявканье подзабывших его псов.

Снова улыбки, приветствия и расспросы о своих в городне. Но теперь юноша был рад разговорам: тревога и опасливость, его постоянные спутники, растворились вместе с усталостью. К тому же всякий миг он вспоминал, что ему уже исполнилось два десятка лет и настала пора перехода из состояния юноши в состояние мужчины с правом на свою семью. Казалось, что люди, особенно девушки, глядят на него по-другому. И Светь чувствовал: весь его ратный опыт — малость, пока он не займёт своего места в этом дружном и ладном муравейнике из семи десятков жилищ с двумя тысячами жителей. «Не стать мне „сыном Леса“, как шутит Яр. Быть мне человеком Равнины… А вот любопытно, как посмотрят завтра наши юные Соколы на Радиславу?.. Может, она и старик-вещун уже приехали?.. Нет, наверное, прибудут с родичами племени Лебедей».

…Он отыскал дядю во дворе Любомира. Сам старик, «правитель» селения (это слово юноша впервые услышал от Вербора, ибо люди говорили о главных в семье — старший, а в роде-селении — родич), сам старик куда-то ушёл, а под навесом играли дети да сидели на вынесенных из жилища лавках уже умывшиеся с дороги гости-Журавли.

Ярослав, как видно, переговорил с ними и стоял теперь в воротах с лет сорока, широкогрудым, в новой, ярко расшитой рубахе с солоником поверх неё Журавлём. Ответно приветствовав Светислава и назвавшись, гость прибавил:

— … Знать, ты тот самый Сокол, гнавший в Лесном походе в одиночку асилков так, что и Дружина не поспевала?.. Вправду поют: «Ратник тот и ловок, и отважен, Над травой летит, из лука бьёт…»

— Кто это поёт? — удивились оба — и дядя, и племянник.

— Певуны наши. Прибавляют к повестям о прошлом, о переселениях. — А что, у вас поют лишь об Островах?

— Жил среди наших предков один родственник, о котором помнят все рода Соколов, — ответил Светь. — Моего деда дед Силослав. Был он саженного роста, а соху сделал почти в полторы сажени. Вот попросит он у Матери Сырой Земли прощения, возьмётся за рогачики и пашет два дня да две ночи беспрерывно.

— Не боялся и дыевичей?

— Люди говорят, от Силослава и пошёл обычай отмахиваться от чёрных духов ночи правой рукой да от левого плеча. И оберёг у него был особенный, несокрушимый, — юноша вспомнил сотворённый ему Гостомыслом заговор « ото всего худого и злобного». — Вот о чём у нас поют. Я же в походе был дозорным, а бились все пять десятков мужчин и юношей.

Журавль улыбнулся, будто не поверил.

— Вот и будешь дозорить, буяр, если боги велят переселяться на Юг.

…Ярослав предложил переговорить наедине, и они вдвоём мимо жилища Летислава вышли в луга. В полуверсте паслась скотина, там же кто-то возвращался с рыбалки, а в невысокой ещё траве короткими трелями сладкозвучно пересвистывались полужени. Солнце прошло над селением и уже повернуло к вечеру.

— Скоро праздник, — щурясь на светило, сказал Яр. — А завтра наступит новое время — Лады. Нам с тобой выпало жить в переход между месяцами Сварога. А такое бывает один раз в две тысячи лет…

— Две тысяча да ещё сто, да ещё шесть десятков.

— Да. И тебе известно: в такое тревожное время я против того, чтоб начинать новое и большое дело.

— Ты о переселении?

— О нём. Мы с тобой хорошо знаем Лес Велеса и потому понимаем, что можно, уйдя с Равнины, потерять больше, чем приобрести. Асилки люты и многочисленны. А мы слабо вооружены, ратное дело известно лишь берёже… Я давал свой меч этим Журавлям, среди которых половина выступает за переселение. Никто из них не смог перерубить и осиновую ветку.

— Ты ходил к Видиславу…

— Да, с Любомиром говорили мы об оружии. И Видь, если будут у него помощники, может ковать три меча в день. Но тут другая трудность: наши рудокопни истощены, меди мало. Её хватало для мирной жизни, но не для такого ратного похода: всем народом, в десять десятков тысяч, среди которых больше детей и подростков… А с гмурами, как в старину, обмениваться нечем.

— В предгорье есть старые рудокопни, и род Вышемира собирается снова их копать…

— Да, мне известно это. Но, Светь, у нас только по одному кузнецу в каждом селении. Семь селений — семь кузнецов. То же и в других племенах. Лишь у Воронов немногим больше. А такому делу быстро не обучаются…

Они помолчали.

— Завтра — Вещенье, и наши родичи призвали меня, чтобы высказал свои мысли о переселении.

— И ты скажешь против?

— Думаю, об этом меня не станут спрашивать. Только о ратной готовности.

— Но утром Белые боги возвестят в Светилище свою волю, и никто не осмелится ослушаться их.

— То на Островах, Светь, Сыны Богов жили среди людей, а в начальные времена, как говорят древние повести, и сами боги сходили с Алатыря к нашим предкам — аркаидам. Теперь же боги не говорят с нами прямо. Они дают лишь советы и не покушаются на волю людей. Так что выбор за нами. Да и кто будет передавать изволение богов? Люди. Хотя и мудрейшие, но верно ли они всё поймут?

— Да, Сварог хранит нас, но почему-то не спускается на небесной повозке и не ведёт в другие блаженные места, где будет много травы для скота и где поля будут кормить нас вдоволь, — Светислав печально вздохнул.

— Теперь у нас некоторые, даже из стариков и старух, говорят, что боги скованы на севере Чёрным Змеем и его сыновьями. Потому нам неоткуда ожидать помощи. Вспомни, сколько раз перед тем как идти в Лес, мы приносили жертвования и Перуну, и Сварогу…

— И они были милостивы к нам.

— А ты не думал, что, если бы твоё ратное обучение было плохим, глаз не зорок, жила на луке не туга, асилки не выпустили бы тебя живым?

— Но, Яр, бывало и так: стрелы, пущенные наугад, попадали. Не отвергай заботу богов. Они вернутся к нам. Если бы их сковали, Смерть-Мара унесла бы все наши племена в одну ночь, и утром Хорсу довелось бы светить в пустые жилища.

— И я так думал, пока не было этой трудности — переселения.

— Так ты за уход на Юг?

— Здесь Холод убьёт нас.

— Вот и скажи это на Вещенье.

— Ты, как и наши родичи, желаешь, чтобы я один держал ответ за всё худое, что будет в походе?

— Разве я о том?

— И они не то думали, призывая меня. Но потом любой из Соколов скажет: родичи ведают пахотой, сеянием, припасами, скотиной, а ты, Ярослав, один ведал о Лесе и его опасностях.

— Прости, я только теперь понял тебя. Ты согласен вести племена на Юг, но не желаешь, чтобы переселение несло гибель людям. И в городьбах, у границы, ты всегда берёг юношей и девушек, особенно подростков-буяров.

— Кроме себя и тебя, Светь… Ибо ты всех превзошёл в ратном обучении и можешь уцелеть там, где другому не по силам.

— Я и теперь готов идти впереди. Только дай мне побольше стрел.

Яр улыбнулся и положил Светиславу руку на плечо.

— Это я и желал услышать!.. Ибо в таком трудном деле — походе на Юг — мне нужна сильная и верная опора. Но чтобы уверенно идти, надо хорошо приготовиться. Слушай же дальше. Твой новый знакомец Лебедь Гостомысл много раз проникал мыслью сквозь владения Велеса. Туда, на Юг, по эту сторону Пояса Рода сутки Сварога назад ушли с Островов племена наших братьев: Бобры, Выдры, Олени, Лоси…

— И что? — Светь, хотя и сидел рядом с дядей, но весь подался к нему.

— Ничего не получалось. Ты знаешь, как наши вещуны умеют переговариваться один с другим через многие вёрсты. Но Лес — будто стена для мыслей Лебедя… Однако он может по-другому узнать о тех людях.

— Как же?

— Поначалу он приедет сюда и введёт в Навь одного из вещунов, чтобы тот услышал изволение богов.

— А что же не сам?

— Себе труднее. И разум его заполнен мыслями о переселении ещё более моего… И вот, выслушав богов, он попытается исполнить другой свой замысел, о котором я тебе умолчу. Будет ему удача — мы узнаем о том, куда идти, ещё до начало пути… Теперь о Вышемире.

Светь вздрогнул: вспомнилось ночное приключение.

— Может, тебе известно, — Яр пытливо посмотрел на племянника, — что с Вышемиром неожиданно встретились гмуры, которые обитают в пещерах под Кетманью и Березанью. Они готовы дать металл и оружие в обмен на Каменное взгорье. Вышемир выступает за переселенье, и он просил гмуров разрешения пройти на Юг по предгорью, вдоль Пояса Рода.

— Не по Лесу?! — изумился Светимир.

— Понимаешь, сколь много сторонников он приобретёт, когда родичи племён узнают, что можно идти не по лютой и губительной Земле Велеса, а по редколесью, где всегда можно закрыть спину скалами и укрепиться от асилков на ночь?

— Но для чего гмурам Взгорье?

— Верно, нашли там что-то важное. Не древние же Камни им понадобились…

— Что же? Меди там нет.

— Однако они в нетерпении. Да и Вышемир тоже. Ожидают решения Вещенья. И родичи, я думаю, отдадут то гиблое место маленьким рудокопам.

Светь вспомнил ямы в Каменном взгорье, кули с травами, настойчивые наказы Гостомысла и, хотя после слов Яра, появилось много новых мыслей, всё же смекнул: дядя знает, что именно разыскивают гмуры. Знает, но это непригодно людям, потому он так спокоен и даже, как видно, рад замыслу старого Вышемира. «Весегор… Палагор…» — вспомнилось ему. — Может, гмуры наткнулись в той длинной пещере, уходящей к холмам, на свои любимые камни?»

— … и без тебя мне не обучить стольких ратников, — продолжал Ярослав. — Если не надумаешь жениться этой весной. Тебе ведь уже два десятка лет…

— Я же сказал: готов идти с тобой в поход и впереди.

— Значит, нашему кузнецу пока не готовить для тебя метку Лады?

— Успеет ещё. Дело недолгое… — Светиславу показалось, что за насмешливыми словами дяди промелькнула скрытая радость. «Верно, доволен, что я остаюсь ему помощником», — решил он.

— Но почему ты говоришь только об обучении и подготовке юношей и девушек из Соколов?

— Думаю, сначала надо идти только одному племени. Как разведчику. Другие дадут нам припасы в дорогу, а сами уберут наши поля. И если поход удастся, к концу лета тронутся и они. Мы же укрепимся на новом месте. Никто не ведает, какие народы заселяют Юг и есть ли там вольные места… Гляди, Светь, люди уже идут к Святилищу. Нам пора. Чистую рубашку приготовил?

— Мать давно приготовила.

— Тогда умываемся и — на праздник. Наступают великая ночь и великое утро!

— Да, узнаем наконец, с нами ли боги, не погибли в битве с Холодом.

…Весь род Любомиров — от стариков до грудных детей на руках — и гости собрались за селением, у холма, на котором возвышалось Святилище Белых богов. Им было высокое, в две сажени, строение на четырёх столбах, покрытых резьбой и обивкой из меди, серебра и золота. От столба до столба висели широкие холстины, расшитые изнутри цветными нитками — вся прошлая жизнь народа хранилась на этих вышивках: приход богов на Землю и рождение Сварожичей, переселение на Юг и возвращение на Север, прибытие на Острова Детей Богов и война за чудесную Мельню, победа Белых богов под началом Каляды над чёрным войском Змея четыре месяца Сварога назад и подарение людям Севера тем же Колядой Великой Книги Всеведенья. Две большие доски той книги с божественными надписями сохранялись внутри Святилища у истюкана самого Рода. Ещё пять сберегались у других племён, на Западе, остальные погибли во Всемирное половодье. Однако вещунам известна была вся Книга слово в слово, а любому человеку — главное в ней, Закон Праведи. Середину Святилища занимала золотая, цвета Солнца, крада для жертвований, а в ней постоянно горел жир, который добывали из морского зверя. Ради этого два-три раза в год десяток Соколов, самых умелых охотников, отправлялся по реке Котугдани или конно в Прибрежье, где у каждого племени до сих пор сохранялись большие лодки. Бывали в таких походах и Светислав, и Яр, и — в своё время — Годослав. Всегда в последние годы ездила на добычу большого зверя Всеслава из соседнего, Ратимирова, селения, которой боги даровали особенные знание и удачу в охоте. Не раз зазывали охотницу с собой и Кречеты, и Лебеди…

Вдоль стен Святилища стояли, вкопаны в Землю, истюканы всех Белых богов. Наперво — Род, Сварог и Птица-Матерь Сва, украшенные затейливее прочих, не только золотом, но и цветными горными каменьями, частью с Островов, частью вымененными у гмуров уже здесь, у Пояса Рода. Далее — Сварожичи Дажьбог, Семаргл, Велес, Хорс, Стрибог, Перун, охранитель берёжи и всех ратников. За ними— жёны их Майа, Купальница, Ненила, Заря, Лада, Дива и дети Коляда, даритель Великой книги, более прочих заботившийся об аркаидах на Островах, брат и сестра Купала и Кострома, чьё время уходило этим вечером вместе со скрывающимся за горами Солнцем, Денница, Леля, Макошь, Среча и ещё десяток. С ними же — и птица Сокол, охранитель и предок племени.