Алена Даркина Шелкопряд

«Понятия не имею. Я ведь не могу залезть в черепушку к Угрюмову и узнать, что он задумал».

— Ладно… Где наша не пропадала… Он ведь не маг?

«Маг. И еще один здесь присутствует. Рыжий».

— Попроси, чтобы вышел. И еще каких-нибудь гарантий.

Володя открыл глаза:

— Он будет говорить, только если Захар выйдет за дверь, а вы пообещаете, что не будете ничего предпринимать, пока не узнаете всё.

— Пообещаю? — зло хмыкнул начальник.

Фролов почти физически ощущал, как скрестились над его головой взгляды всех пятерых. Потом скрипнул стул, раздались шаги, хлопнула дверь. Остальные не шелохнулись, всё так же напряженно сидели рядом. Может, даже еще больше сосредоточились.

— Ну ладно, — снисходительно произнес Угрюмов. — Пока до конца не выслушаю, ничего предпринимать не буду.

— Что хотите узнать, гражданин начальник? — Тадальсу развлекался вовсю, придав голосу Володи характерную хрипотцу и интонации бывалого зэка.

— Тадальсу? — Прохор Савельич вперился в него взглядом. Вот чудак: думает, если сейчас разговаривает Дух, то Володи здесь совсем не осталось и он не понимает, что происходит?

— Приятно познакомиться. А вы простите…

— Можешь называть меня «гражданин начальник». Кто провел обряд, Тадальсу? Кто заключал с тобой договор?

Вот тут был к месту демонический смех, и Тадальсу не поскупился на его раскаты.

— Обижаете, гражданин начальник. Своих не выдаем.

— Ты можешь найти другого одержимого?

— Ну дык… Рыбак рыбака… А уж после того, как меточку на мой материал поставили — и подавно.

«Не перегибай, — попросил Фролов. — Им очень не понравится, что ты называешь меня материалом».

— Если ты угробишь мне парня… — Угрюмов вышел из-за стола и навис над Володей. Выглядело действительно устрашающе. Меньше всего на свете Фролов хотел бы когда-нибудь увидеть, каков его начальник, когда злится по-настоящему. Но Тадальсу глазами Володи смотрел, наивно хлопая ресницами и с ехидной улыбочкой.

— Ох, напугали, гражданин начальник. Прямо дрожу весь, — Прохор Савельич еще больше надвинулся, отчетливо зарычав. — Только не надо нервов, — спокойно продолжил Дух. — Обряд проводил очень хороший маг. Я пользуюсь телом, только пока ищу преступника. Найду — обязан свалить. И заботиться должен о теле, как о самом себе.

— Поэтому меточку поставил?

— Ну, гражданин начальник… Бывают, знаете ли, обстоятельства непреодолимой силы. Я вам не Господь Бог, чтобы застраховать от любых неприятностей, но прилагаю все старания.

Угрюмов вроде бы расслабился. Снова сел за стол.

— Неделя, — буркнул он мрачно. — У тебя есть неделя, чтобы выполнить свою часть договора. Потом тобой займутся наши маги. Посильнее меня, кстати.

— Это мы еще посмотрим, — хмыкнул Тадальсу и исчез.

И все вокруг сразу это почувствовали, хотя Володя не произнес ни слова.

— Вот что, Фролов… — продолжил так же мрачно начальник отделения. — Ты даже представления не имеешь, в какое дерьмо вляпался. И, если я только узнаю, кто к этому руку приложил, их тоже с дерьмом смешаю. Ты, конечно, думаешь, что выйдешь победителем, а победителей не судят. Но ты очень сильно ошибаешься. Одна неделя. А потом, независимо от результатов, ты будешь под следствием. И в лучшем случае тебя ожидает высылка с Каторги... В лучше случае, — со значением повторил он. — Это понятно?

— Да, товарищ полковник, — Фролов поднялся. — Можно идти?

— Иди.

Володя вышел в коридор один. В душе царил хаос. Он победил: никого не выдал, ему дали время, чтобы всё закончить. Но в то же время радость отравляла мысль, что сейчас он навсегда отрезал себя от друзей, родителей, всего мира. И как прежде уже никогда не будет.

Четвертая черная нить

Чем дроу отличаются от эльфов? Если эльфы, независимо от цвета волос, будто светятся изнутри — светлая раса все-таки, то дроу, напротив, какие-то темные, смуглые и у среднестатистического человека вызывают не восторг, а желание оказаться подальше. Если же вы к среднестатистическим не относитесь, то испытаете то же чувство, что и перед прыжком с тарзанки: и жутко, и дух захватывает.

Эльфы — дети леса. В основном, конечно. Дроу — дети гор: любят их, оживотворяют их, даже обожествляют. И если дроу собрались вместе, то обязательно зайдет спор о том, чья родная гора круче, в смысле выше, древнее, божественнее и так далее.

Эльфы за редким исключением обладают фантастическим самообладанием. Это как раз о них сказано: задница красная от злости, а лицо улыбается. Дроу несдержанны и вспыльчивы, чуть что — лезут в драку. Очень самолюбивы и мстительны.

Из старинного оружия эльфы больше всего любят луки, дроу — кинжалы.

Чем эльфы и дроу похожи? Из современного оружия и те и другие предпочитают снайперские винтовки, поэтому вторая тема для споров у дроу при совместном времяпровождении — кто лучше стреляет. Причем чаще всего это определяется не по количеству убитых животных, увы. Но в отличие от темы гор, здесь дроу быстро находят общий язык, говоря друг другу, что, в общем-то, не так уж и важно, кто лучший снайпер из дроу. Главное, что они все стреляют лучше белобрысых. Эльфы, так же как и большинство европейцев, для дроу белобрысые.

И, конечно, общей чертой номер два у этих двух рас, является феерический снобизм. Об этом дроу не спорят, они эту тему смакуют на разные лады, особенно, если вдруг среди присутствующих окажется инородец, возвышенный до того, чтобы быть приглашенным к столу. Ему будут в течение всего вечера объяснять, что дроу — хранители цивилизации, они появились, когда других рас не было даже в проекте. Они пережили не менее сотни апокалипсисов, прежде чем кое-кто вообще додумался слезть с дерева и взять в руки палку. Их письменность — волшебна, их язык — поэтичен, их культура многогранна.

Все остальные, по сравнению с ними, не более чем свиньи. Свинью можно отмыть. Ее можно обрызгать духами и посадить за стол, она может есть из дорогого фарфора. Но разве кто-нибудь помыслит сравнить ее с человеком? Так и человека, как и любое другое разумное существо, нельзя сравнивать с дроу, потому что… Далее список превосходства зачитывается заново.

Настоящие эльфы — те, что рождены не на Каторге, — тоже так считают, только не озвучивают, предпочитая выражать свое отношение одним лишь взглядом.

Еще дроу любят вкусно поесть, поэтому очень многие кафе и рестораны на Каторге принадлежат им. Вероятно, это единственный способ отбывания наказания, который им безумно нравится. Потому что, безусловно, кухня дроу тоже намного древнее, вкуснее, утонченней, сытнее и прочая, прочая. То есть и наказание отбыл, и всех унизил одновременно.

Одно из придорожных кафе на Московской трассе тоже принадлежало дроу. Называлось оно незамысловато: «У Давида: кавказская кухня». Заведению, в котором подают еду такого качества, лишняя реклама не нужна. Большой каменный дом, идеально чистая площадка, дополнительные услуги: душ, комнаты в наем — всё это говорило само за себя. Рядом еще пяток забегаловок, напротив еще штук восемь. Но кафе дроу выделялось среди всех, как король среди быдла.

Однако сегодня «У Давида» не принимали посетителей. Снять комнату или принять душ еще можно было, но еду пришлось бы покупать рядом. В кафе справляли поминки.

Поначалу всё шло чинно. Хоббиты и брауни22, которых разбудили по случаю такого количества гостей, сновали между кухней и столами. Тут же затесалась и одна фея, на которую дроу посматривали маслеными глазками, но руки не распускали, как поступили бы в любом другом месте: ей покровительствовал сам хозяин заведения. Гости вспоминали погибших, произносили витиеватые притчи вместо тостов, хвалили вино, буквально вчера привезенное «с гор» и ругали коньяк, который непонятно откуда, но точно не «с гор», потому что «у нас в горах он совсем другой, ни за что не спутаешь». Вероятно, дальше бы стали обсуждать жареного барашка и уверять, что и бараны в горах совсем другие: сочнее, жирнее, нежнее, а закончилось бы всё тем же спором, на чьих же горах эти самые барашки лучше, а виноград ароматней.

Но неожиданно хозяин, сидевший во главе стола, раздраженно гаркнул:

— Я просил съездить к источнику и принести жертву. Это что, так сложно было выполнить?

Дроу приносили жертвы не так часто: либо в знак особой благодарности, либо когда была особенная нужда. Но именно потому, что делалось это редко, Давиду было очень обидно, что поручение не исполнили. Кажется, выпитое вино убило здравую мысль не портить праздник, и он решил всё же найти того, кто в этом виноват.

Гости притихли. Тема волновала многих.

— Дорогой, это невозможно было! — дроу, сидевший на другом конце стола, заговорил горячо, с жалобными нотками. — Прости, дорогой!

— Почему невозможно? — нисколько не проникся хозяин. — Потому что белобрысые там всем заправляли? А дроу и слова сказать не могли? Запретили, они повернулись и ушли, так? — голос Давида раскатами грома проносился над гостями.

— Нет, дорогой, совсем нет! — так же горячо возразили ему. — Ты не был там, зачем говоришь? Что-то было там. Нельзя было возразить. Ты знаешь про ткань. Что-то ткалось там. Никак нельзя было спорить. Прости, дорогой!

— Да почему нельзя, объясни толком! — уже не сдерживаясь, заорал хозяин. — Там был Ткач?

— Нет!

— Так какого ж хрена там происходило?

— Не могу объяснить, дорогой. Только нельзя было жертву приносить… — теперь «обвиняемый» оправдывался всё тише, почти отчаянно. — Вот как этого бомжа нельзя выгнать!

Все вдруг повернулись к двери, в проеме которой маячила худая фигура. На ней, как на вешалке, болтались растянутые треники и дырявый полинялый свитер.

— В чем дело? — рыкнул Давид. — Кафе закрыто!

— Простите, ради Бога… — еле слышно и не очень внятно прошелестел бомж. — На опохмелку подайте…

Хозяин разом смягчился и бросил фее:

— Сарине, дай ему что-нибудь и проводи.

Девушка тут же подошла к незваному гостю:

— Пойдемте на кухню, — негромко пригласила она.

— Спасибо, — мелко закивал тот, — век буду Бога молить…

А потом с неожиданной ловкостью развернулся, вытянув руку, и полоснул Сарине ножом по шее. Девушка упала без звука, кровь фонтаном хлынула из горла. Пока дроу в ступоре смотрели на фею с медленно стекленеющими глазами, бомж совершил невероятный акробатический трюк и, коснувшись длинного стола один раз руками, оказался прямо возле дроу, что не принес жертву. Еще один удар — и тот тоже свалился с перерезанным горлом, успев лишь протянуть пальцы к ране.

Кто-то завизжал, гости повскакивали с мест, некоторые выхватили кинжалы, другие схватили столовые ножи со стола. Поднялась кутерьма. А человек в рваной одежде со страшным оскалом, периодически издавая какой-то утробный рык, взлетал в воздух, кувыркался, снова нападал. Он проделывал всё так стремительно, что, казалось, был черной тенью. Еще два гостя валялись на полу со смертельными ранами. А убийцу достать никто не мог.

Неожиданно бомж бросился прямо в окно. Раздался звон разбитого стекла. Человек клубком выкатился на улицу. Два дроу бросились за ним.

Давид стоял над мертвой Сарине. Ее молочно-белая блузка алела от крови, а лицо, наоборот, стало бледным и спокойно-восковым, словно на католической иконе. Глаза черными агатами смотрели в пустоту.

— Мусоров вызывайте, — бросил хозяин, не сомневаясь, что его приказ исполнят. — Прости меня, детка… — добавил со вздохом. — Подставил тебя. Не уберег.

Седьмая желтая нить

Автобус подпрыгнул, Варя вздрогнула и открыла глаза. За окном проплывали знакомые пейзажи: поля и степи, всю ширь которых не закрывали редкие посадки березок и тополей вдоль дороги. Она всегда любила степь, могла часами смотреть в окно. Но сейчас даже родные пейзажи не успокаивали. Посмотрела на табло возле шофера — 12:47. Минут через пять остановка на небольшой станции.

Время тянулось ужасно медленно. Наверно, она не успокоится, пока не обнимет детей. Хотя и тогда вряд ли. Эти ведь, отбитые на всю голову, не угомонятся. Целую спецоперацию разработали! На крышу дома с винтовкой залезли, чтобы ее ранить. Неужели она действительно представляет для них опасность? Тогда они не успокоятся и детей тронут, чтобы своего добиться. Надо всё же в органы идти и рассказывать обо всех приключениях. Только вот помогут ли? Будь, что будет. Главное, она будет с малышами. Сколько бы ни прошло лет, все они будут для нее малышами.

Вчера ей удалось задуманное. Вышла на Вторую Продольную, вызвала такси, а потом сразу отключила телефон. Кто знает, какие у них возможности? Говорят, по телефону очень легко отследить перемещения человека. С таксистом расплатилась наличными. На лавочке возле автовокзала подремала до пяти утра. Конечно, было ужасно неудобно, спина ныла, нога ныла, но что делать?

Мысленно вернулась в комнату, из которой сбежала. Обнаружили ее побег или нет?

Ей повезло: свободные места до Пензы были. Не пришлось уговаривать водителя и переплачивать ему. Паспорт не стали требовать, когда она объяснила, что положила его на дно сумки и доставать долго. Правда, пришлось снова ненадолго включить телефон, чтобы предъявить фото документа.

— Пока время есть — доставайте паспорт, — строго предупредила кассир, кладя билет в ячейку. — При входе в автобус вы обязаны предъявить оригинал.

— Да-да, конечно, — с готовностью кивнула Варя. Она прекрасно знала, что в автобусе, в отличие от поезда, документы не проверяют никогда.

И вот она миновала Камышин и приближалась к Саратову. Неужели всё получится? Только бы спина не отвалилась по дороге. Она попыталась занять положение, чтобы рана не так ныла.

— Пановка, — объявил водитель. — Стоим пять минут. Из автобуса не выходим. Через пятнадцать минут будет большая остановка.

На станции уже столпились пассажиры. Варя мельком глянула на них — и волосы встали дыбом. Багрянский стоял, засунув руки в карманы, на этот раз в стильной синей рубашке. На плече небольшой рюкзак.

Варе захотелось сползти под кресло, хотя вряд ли бы это помогло. И что теперь делать? Орать и брыкаться? Требовать вызвать полицию?

В щелочку между сиденьями она наблюдала, как Олег зашел в автобус, сел где-то впереди, почти рядом с водителем.

Может, это случайность? Обнаружили, что ее нет, догнали автобус и сели в него?

Логики, конечно, никакой. Тогда бы уж на машине и ехали. Или им там Шаманов опять наколдовал, что надо непременно на автобусе?

Пока автобус ехал до следующей остановки, Варя продумала несколько вариантов действий и остановилась на одном: она попробует ускользнуть от Багрянского на станции. А если он будет ее преследовать, закричит, потребует вызвать полицию…

Она ждала остановки с таким напряжением, что даже забыла о боли в спине.

Как только автобус припарковался, Багрянский вышел и отправился в кафе. Не упуская из вида его фигуру через окно, Варя бросилась к выходу.

— Извините, пожалуйста! — обратилась она к водителю. — У меня изменились обстоятельства, я дальше не поеду. Не ждите меня.

Шофер равнодушно пожал плечами.

Варя выскочила наружу и спряталась за столб так, чтобы видеть вход в кафе. Олег появился со стаканчиком какого-то напитка и бутербродом. Встал возле автобуса и стал есть, о чем-то болтая с водителем. Сердце Вари билось как сумасшедшее.

Кажется, прошла вечность, прежде чем шофер занял свое место, пассажиры потянулись внутрь. Багрянский сел впереди, как и за четверть часа до этого. Варя видела это из своего укрытия. Сидел абсолютно спокойно, надел наушники, прикрыл глаза.

Наконец, автобус медленно тронулся. Но Варя пряталась, пока он не уменьшился до точки и не скрылся за какой-то фурой. Только тогда она обессиленно прислонилась к стене, вытерла пот со лба и перевела дух. Теперь спину ломило невыносимо, так что хотелось плакать.

Теперь надо узнать, когда и куда идет следующий автобус. Варя через силу, прихрамывая, направилась в кассу. Долго изучала расписание. Наконец решила, что можно доехать до Саратова, а оттуда уже попробует добраться до Пензы. Пять тысяч, которые она нашла в ящике стола, вдруг стали мизерной суммой.

И вдруг молнией поразила другая мысль: что если Багрянский едет не за ней, а за детьми? Ведь если хотя бы один будет в их руках…

Сердце остановилось от ужаса. Она судорожно пыталась вдохнуть. Нельзя, нельзя сейчас об этом думать. Нельзя. Надо просто позвонить Беате, предупредить. Она судорожно полезла за телефоном. Конечно же, руки так тряслись, что он выпал из рук, развалился на части, упав на плиточный пол. Задняя панель улетела в одну сторону, аккумулятор в другую.

Она бросилась поднимать. Кто-то решил ей помочь, протянул аккумулятор.

— Благодарю, — трясущимися губами произнесла Варя и подняла глаза.

Стильный костюм, водолазка, огромный рост… Перед ней стоял Шаманов.

Седьмая синяя нить

Возле полицейского отделения Фролов увидел свой байк. Пригнали ребята, пожалели убогого. Где бы он его отыскивал с дырой в боку? А нигде бы не отыскивал. Поехал бы на маршрутке, как в старые добрые времена, а не пытался строить из себя супергероя. Володя сел на байк, взял в руки шлем, когда сбоку донеслось:

— Фролов? Володька? Ты, что ли?

Он оглянулся и замер.

— Уля? — негромко спросил он.

А перед глазами пронеслось всё, что оставило такой глубокий след в душе, из-за чего он всех человеческих женщин рассматривал исключительно с точки зрения однодневных связей. Как сидели за одной партой десять лет. Как носил ее портфель. Как дрался с одноклассниками, которые ее обижали. Как слушали Вивальди: у него левый наушник, у нее — правый. Как швыряли друг в друга листья во время уборки школьного двора осенью. Как сидели не дыша в Молодежке23на первом ряду, полностью погружаясь в камерный спектакль. Как потом ели пиццу на втором этаже, хохоча и посматривая в панорамные окна на ночной город. Как провожал ее, превращаясь в лохматого беспородного пса с забавными висячими ушами, и не беспокоился о том, что рост его станет меньше от этого. Даже до отцовского не дотянет…

…Как она уезжала на байке с мажором из одиннадцатого класса, обняв его сзади за талию и прижавшись щекой к его спине.

Он не горевал долго. Не умел горевать. Любила. Разлюбила. Да и любила ли? Щупленький аллергик, любящий только классическую живопись и классическую музыку. Чего там было любить? Он просто сел за другую парту и погрузился в учебу, отключившись от всего мира.

Они даже потом разговаривали, будто ничего не произошло. Задачи по математике ей объяснял. Правила по русскому. Но так, как бы и любой другой девушке объяснял. Как будто не было этих десяти лет. Любил. Разлюбил. Помечтал, да и вернулся в реальную жизнь. Это должно было произойти, чтобы навсегда запомнил: его женой может быть только женщина его народа.

И вот теперь через десять лет он, как дурак, сидит на байке и улыбается, любуясь ее темными кудряшками. Помнится, в школе Ульяна ненавидела их, всё время выпрямляла.

Она улыбается, глазами его пожирает, будто давняя мечта сбылась. Через мгновение, в которое вся его жизнь пронеслась перед глазами, спрашивает:

— Ты чего здесь? — кивнула на дверь, из которой он вышел. — Проблемы с законом?

Ему почему-то стыдно стало, что проблем нет. Он по-прежнему хороший, добрый мальчик. Всегда на правильной стороне. Но Володя скрепился и произнес:

— Нет. Начальство вызывало. Следователь я.

Но Ульяна как будто не разочаровалась, глаза по-прежнему светились восхищением.

— Следователь! На байке. Говорил только на велосипеде будешь ездить.

— Дурак был, — усмехнулся он.

«Тадальсу…»

— Я пытаюсь тебе секс организовать. Кто-то обещал мне удовольствия.

«Иди в баню!»

— Нет уж, сам иди. И ты ее хочешь, и она течет. Грех упускать.

«Тадальсу!»

— Лучше заткнись.

Володя опустил голову. Больше всего он боялся, что Уля заметит его одержимость так же, как заметил отец.

— Прости меня, Володька… — она посмотрела в сторону. — Я…

— Ты такая же ослепительно красивая, Ульян. Нисколько не изменилась. Кудряшки только перестала выпрямлять. Но они мне всегда нравились.

«Тадальсу!»

— Тебе слова всё еще не давали. Заткнись. Я пока ни в чем не солгал. Только озвучил то, о чем ты всегда думал, но молчал.

— Володя…

— Ты замужем?

— В разводе, — она снова отвела глаза. — А ты?

— Моя жена — работа. Больше ни на кого времени не хватает. Но сейчас вот на больничном. Может, посидим где-нибудь?

Володя уже не спорил с Тадальсу. С замиранием сердца ждал, что она ответит. Неужели согласится?

— Давай… — кивает неуверенно. — А где?

— «Rimini»? Как тебе итальянская кухня?

— Володя… — она еще больше засмущалась.

Только теперь обратил внимание, что одета Ульяна довольно скромно: самые простенькие джинсы, голубая футболка, свободная, без рисунков и страз.

— Ульян, ты же не думаешь, что я тебя заставлю расплачиваться за вкусный обед? Просто посидим и всё.

Он (нет, Тадальсу) распахнул синие глаза, не отрываясь глядя на нее. И девушка сдалась. Улыбнулась робко:

— Хорошо.

— На байке поедем? Или на маршрутке предпочитаешь?

— Мне бы переодеться… — опять засмущалась она.

— Ульяна, посмотри на мою гавайскую рубаху, расслабься и садись сзади. Шлем возьми мой, — не зря он шлем купил. Хотелось показать Тадальсу язык. — Тут ехать десять минут, авось не будут следователя останавливать.

…Это было странное ощущение. Будто Володя наблюдал со стороны, как умело Дух обольщает женщину. Стоило у него поучиться. Володя (нет, Тадальсу!) внимательно слушал. Сочувствовал. Вовремя рассказывал анекдоты. Вовремя рассказывал душещипательные (реальные!) истории из его жизни. Вовремя рассказывал героические истории.

И всё это проделывал, очень умело балансируя на той грани, где воспоминания не выглядят чрезмерно хвастливыми, а сам он не кажется ни жалким неудачником, ни клоуном. Невзначай прикоснуться к руке и сделать вид, что не заметил, как Ульяна вспыхнула. В нужный момент наклониться и перейти на шепот. В нужный момент долить еще красного вина в бокал (узнал же засранец, на какой алкоголь у Володи нет аллергии). Отступать, как только замечаешь настороженность, менять тему, как только видишь скуку. Устроить ей калейдоскоп эмоций. Покатать по ночному городу. Замереть за ее спиной, стоя над Волгой. Шутливо покружить, обняв за талию, и тут же снова отступить, чтобы не спугнуть…

И контрольный выстрел у двери ее квартиры. Володя придвигается ближе и шепчет горячо:

— Спасибо за этот вечер. Знаешь… Я тебе про работу сказал. Что женат на ней. Ерунда это всё. Я на тебе женат. Вроде бы что между нами было? Дети. За ручку ходили. А ты как заноза у меня в сердце. Ни на кого смотреть не могу. Спасибо, что согласилась пойти со мной. Мне это было нужно.

Но не прикасается. Нет. Она должна сделать первый шаг. Чтобы завтра он мог с чистым сердцем сказать: «Я тебя не соблазнял. Это ты захотела».

И Ульяна не выдерживает. Руки обвивают его шею, и они вваливаются в квартиру, неистово целуясь.

Только теперь они с Тадальсу поменялись местами. Он, Володя, действовал, а Дух наблюдал за тем, что происходит, наслаждаясь моментом. Володя ласкал девушку, о которой мечтал весь пубертат, которая все эти десять лет то и дело являлась ему в откровенных фантазиях.

Избавляя ее от одежды, отдаваясь ее горячим ласкам, Фролов как-то отстраненно подумал, что гештальт он сегодня закроет. Переспит с ней и успокоится. И, возможно, даже бросит так же, как она когда-то. Правда, уедет на байке один…

— У тебя татуировка? — когда они отдышались, Ульяна погладила морду дракона на его плече, а потом поцеловала. — Стильная такая!

— Нравится? — Володе не смог бы определенно сказать: он сам так высокомерно поинтересовался или всё же Тадальсу? И это чуть отрезвило. Все-таки одержимость — страшная вещь.

— Нравится… — улыбнулась девушка. — А рана кровит. Может, перевязать? — она легко дотронулась до полоски новомодного бинта, который просто приклеивался на кожу, не мешая движениям и не сползая.

— Завтра перевяжу.

— Володя…

И догадался, о чем она хочет сказать, поэтому поспешно перебил:

— Ульян, можно я с твоего номера позвоню? А то у меня небольшие проблемы…

— Да, конечно, — она разблокировала телефон и дала ему.

Он даже не встал с постели. Набрал номер Регины, не задумываясь. Наверняка Тадальсу помог. Нарутова ответила сразу.

— Регина Юрьевна, это я. Извини, что поздно. Меня Угрюмов вызывал. Я ничего не рассказал. Но звонить пока не смогу. А встречаться будем только по служебной надобности. Неделю мне дали. Надеюсь, успею. Всё, спокойной ночи.

Он нажал отбой и вернул телефон Ульяне.

— Спасибо.

Потом тяжело вздохнул, поднялся и пошел собирать вещи.

— Володя… — тревожно начала девушка.

— Извини, милая, — он уже надел джинсы. — Работа, будь она неладна. Сегодня ночью нужно кое-что сделать, — Володя застегнул рубаху, одернул ее, еще раз посмотрел на девушку, в глазах которой появилось понимание. — Я позвоню тебе завтра, — он наклонился и легко прикоснулся к ее губам. А потом, не оглядываясь, отправился в коридор. Сунул ноги в кроссовки и вышел из квартиры, аккуратно прикрыв дверь.