Александр Францевич Воропаев В странных местах

Атлетическую фигуру Протасевича я увидел еще от входа в заведение. Иван сидел за барной стойкой и задумчиво, неспешно орудуя ложкой, ел свой любимый суп харчо. Хороший знак — значит, он был относительно трезвый.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Выпьешь со мной? — спросил он немедленно.

Я пожал плечами: а-аа… и правильно! — почему, в самом деле, не выпить. Бармен поставил перед нами две рюмки коньяка и блюдце с тонкими ломтиками лимона. Одни был обсыпаны молотым кофе, другие — сахарной пудрой. Я взял похожую на колокольчик рюмку в руку. Звездочки, вырезанные в хрустале, колючим полукругом упали на стойку.

— А знаешь, Кривицкий, это ведь Николашка придумал — Иван кивнул на блюдце. — Вот до чего был бездарный царь, мямля и подкаблучник, а в этом у него имелось понимание. Больше ни на что не сгодился, весь его талант ушел в одну эту штуку. Такую страну просрал — утопил Россию. Не зря наши его расстреляли.

— Зря… — не согласился я.

Иван бросил на меня хмурый взгляд и тут же смягчился.

— Извини, Аркаша. Конечно же, зря. Никого нельзя убивать. И нельзя подводить человека, чтобы он сам того… этого. Это я тебе сейчас не как начальник полицейского околотка говорю, а как несостоявшийся режиссер.

Да, это мне Протасевич про себя уже сообщал. В своей прошлой жизни он жил в Москве, писал сценарии для кинематографа, слова для песен. Творческая личность, короче говоря, и, до поры, весьма востребованная. Один раз он сам снял фильм. Понятно, что я его увидеть не мог, но Иван мне сюжет пересказывал. Что-то про геолога и девушку, случайно встреченную в автобусе, которой он предложил бросить все и прожить с ним долгую счастливую жизнь. Девушка прониклась вдохновенными словами и пришла к геологу поутру вместе с маленькой дочкой, а герой наш сдулся. Философская вещь, взгляд художника. Но вот тут у Ивана пошла черная полоса — почти никто его не понял. Немудрено, на мой взгляд: в конце фильма на четверть часа у него через весь экран тянулась баржа, длинно и безнадежно. Разве так можно с публикой? Зрители голосовали ногами. Если я правильно помню… Честно говоря, я его тогда не очень внимательно слушал — мы шли с группой от одной деревни сиамских лао к другой и внимание мое было занято лесными зарослями по краям проселочной дороги и винтовкой, которую я держал наготове.

— Ты родился здесь и не знаешь, — говорил мне Протасевич, опрокинув рюмку. — Кто у тебя из предков сюда сбежал? Дед, кажется? Прапрадед даже. Это, получается, аж в гражданскую войну. Вот, а я настоящий ракшас. Смешно, между прочим, что лаосцы называют нас демонами, и несправедливо. Потому что благородно звучит, с уважением, а на самом деле — несчастные мы люди. Мне тогда или вниз головой было нужно из окна бросаться или сюда. И это еще ничего: у меня, Аркаша, шарф красный был, длинный, в несколько петель вокруг шеи; ты знаешь, какой это искус перед глазами постоянный — на нем же и удавиться? Не можете вы себе представить, как там. Ведь все время трубят, про коллективизм, локоть товарища и вот это все, но кругом законченные, до мозга костей индивидуалисты; вчера он с тобой портвешок пил — сегодня он на коне и не видит, что ты себе мелочь на пирожок наскрести не можешь, а если он на должности, и, не дай бог, при погонах, то и вовсе уже не человек, а безжалостная функция. И всегда у него оправдание: он на посту, радеет за отчизну и вообще, чего ты тут хнычешь — наказания без вины не бывает. Брата родного, товарища по общежитию съест и не заметит. А уж соседа по коммуналке — априори, сам бог велел. Но главное никто никого по-настоящему не слушает и не пытается понять. Мысли у всех, как продвинуться повыше… а еще достать заграничные шмотки. Даже наш брат, киношник. Джинсы, поло ему итальянское подавай и очки-авиаторы зеркальные — без этого он уже и не режиссер, на съемочную площадку не выйдет. Хоть у него усы вот такие, и актрисы сами в постель залезть мечтают. А у вас же здесь… — Иван отодвинул пустую стопку в сторону — показывая, что на этом все — и снова взялся за ложку. — У нас!.. (поправился) Все с теплотой, все по-человечески. Каждый фельдфебель тебе в глаза смотрит, слушает и уважает тебя как личность. Пытается вникнуть и разобраться. Вот это любому человеку прежде всего и надо! Наша Лансанга — настоящее счастливое королевство: живи, не горюй!

Я подумал немного. Все натурализованные ракшасы это говорят, но мне так не казалось. То, что облеченные властью осторожны с выводами и не держат сразу тебя за жулика — это правда. Но что в этом такого? Ничего такого особенного. У нас, между прочим, тоже тут напасти имеются. Хуже всего модные поветрия — то сумасшедшие политические дискурсы, то реформа образования, то завиральные мистические учения — как с поисками этой Шамбалы…

Неужели так все плохо на исторической родине? Послушать, так у них там даже погода всегда плохая, зябкий ветер и мокрые листья по асфальту. Трудно, в самом деле, понять: для меня и ноябрь — прекрасное время года… Неустроенность и одиночество? С этой точки зрения нам можно позавидовать. Хотя: ну да, у меня есть работа, жалованье — вполне приличное. Но на меня это же не с неба свалилось: чтобы стать учителем пришлось окончить училище и выдержать экзамен, и потом служить усердно. Это вам не как раньше — к европейскому происхождению почти обязательно прилагался приличный социальный статус — теперь и коренные лансангцы включились в конкуренцию и справедливо требуют своей доли пирога. Я повернулся на стуле; кабак по вечернему времени был почти полон, публика, заполнившая столики, — самая разная. Превалировали, как и везде в столице, белолицые выходцы из северных широт — эти были одеты, как бог надушу придется: нынче у нас вольности в одежде; а вот лаосцы, вьеты и кхмеры (те из них, кто добился успеха в бывшем колониальном государстве) напротив, предпочитают классический европейский костюм. Их здесь было не меньше трети.

— Ракшасов создал Брахма для охраны священной воды, — сказал я Ивану с неизбежным учительским тоном. — А беглецы, как ты по службе знаешь, большей частью выходят из вод Меконга, вот тебе и простое объяснение. Наши лао вообще всех чужаков называют ракшасами — тех же китайцев, например, или индусов с особенно темной кожей; так что для этого высокого прозвища вовсе не нужно осквернять могилы или питаться человеческой плотью.

Я почувствовал пристальный взгляд; не только я рассматривал посетителей, сам я тоже привлек чье-то внимание. Будьте покойны, полгода в джунглях на плацдарме в тылу противника кого хочешь научат чувствовать опасность. Я поискал глазами. За ближайшим к выходу столиком сидела молодая особа в широкополой шляпе. Миленькая, между прочим: курносая, с трогательными завитушками волос на висках. Опустив ресницы, чуть улыбаясь, она слушала своего спутника; он через стол что-то ей говорил. Красивый, сдержанный господин в светлом бумажном костюме, взгляд мягкий и уверенный одновременно. Можно биться об заклад, девица по уши, самозабвенно влюблена в него. Даже завидно… Второй мужчина из их компании сидел ко мне боком, поставив локоть возле пивного бокала и оперевшись на кулак широким лбом. Вот он и есть, попался — посматривает на меня одним глазом через образовавшееся окошко. Никогда его раньше не видел. Крепыш, руки и плечи накачаны свинцовой силой, круглое лицо, маленький рот. Чего ему?..

— А-а? Ладно… Я чувствовал себя обязанным, понимаешь? — у Протасевича на глазах навернулись слезы, но виной этому, конечно, был красный перец, щедро насыпанный в суп. — Потому я и пошел на гнусную войну. Так вы ее теперь называете? Сам заявился на призывной пункт и потребовал внести меня в списки. Я должен был отплатить новой родине за добро. Никто же не знал, что Шувалов окажется наполеончиком, диктатором. Но у вас и диктаторы честные люди. Он ведь хотел, как лучше. Ну, действительно ведь: мы не можем безучастно смотреть, что треть лаосцев живет под гнетом Сиама — разве мы за них не отвечаем? И это вот еще возле самой нашей столицы. Отдали бы нам исторические территории и дело с концом. Нет, они уперлись рогом! Ладно, я согласен, не так нужно было действовать — имбирным пряником и мягкой силой. Но когда канцлер увидел, чем дело кончилось, что это принесло людям страдание — он же сам пустил себе пулю в лоб! Все и кончилось…

Протасевич потянул к себе солонку, неловко, одними кончиками пальцев и, конечно, опрокинул ее, белые кристаллики просыпались поверх темной доски. Ах как нехорошо… И нужно было Ивану еще подсолить свой харчо; мало ему остроты? Теперь просто за спасибо это дело не обойдется. Зря я решил к нему заявиться.

— Что это ты расстроился? — Протасевич смел соль себе на ладонь и бросил за правое плечо. — Та́к нужно? Видишь, Аркаша, я помню твои маленькие слабости. А знаешь ли ты, что самые суеверные существа на свете — это собаки? Их способность к обучению и прогнозированию подталкивают их связывать в логическую цепочку любые последовательные события. — Он поднял руку и показал мне два пальца. — Особенно, происходящие сразу друг за другом. Очень часто они из за этого остаются в дураках… Ну ладно, рассказывай, Аркаша. Извини, это не камень в твой огород, это я о своем — сыскном. Рассказывай. Ты ведь не просто так пришел — год почти не появлялся.

— Не год. Заходил к тебе несколько месяцев назад. И еще мы недавно виделись на Центральном вокзале.

— А что это ты там забыл? — подозрительно спросил Протасевич. Он даже повернулся ко мне своими широкими плечами, как будто появляться на вокзале было не весть каким делом.

— Жену провожал.

— И правда, припоминаю: ты был с дамой. Так это твоя жена и есть? Я помню ее лицо. Она на меня лишь мельком взглянула, а я ее запомнил. Интересная женщина. Особенная. Она у тебя кто?

— Художница, — сразу сказал я и задумался.

Мне раньше не приходило в голову как-то обозначать Антонину по профессии. Она много чем увлекалась, занималась. Такой человек. Одно время вдруг стала шить платья, так об этом немедленно все вокруг каким-то образом прознали. От желающих приобрести наряд от Антонины отбоя не было… Но ведь это тоже отчасти попадает под мое определение. У нее все в эту творческую сторону получается очень хорошо и необыкновенно — ново. Порядочно уже лет тому назад, Антонина нарисовала нашу дочку голышом на красном одеяле. Ничего вроде такого, а какой это эффект произвело — никто не остался равнодушным. Восхищались, конечно, главным образом: хвалили необыкновенный мягкий цвет и непосредственную пластику… ну и в безнравственности даже обвиняли. Нашлись такие. Хотя это совсем уж глупость. Самый пошлый человек не сумел бы разглядеть в этой картине ничего чувственного — просто, у Полины там щеки под арлекина были накрашены…

— Вот скажи мне, Аркаша, почему это ты наслаждаешься семейной жизнью с очаровательной женщиной, а я даже в райских кущах остаюсь неприкаянным?

Протасевич поднял волевой подбородок и посмотрел перед собой. Он, наверное, сейчас вспомнил своих подруг. Или одну, особенную. Только ведь там, куда он строго вглядывался, располагалось барное зеркало и ряды разнокалиберных бутылок.

— Понимаешь, собственно, за этим я к тебе и пришел, — сказал я. — Посоветоваться: как к товарищу и профессионалу.

Несмотря на решимость, я замялся: это, конечно, легко такое дело внятно объяснить — если оно тебя не касается; а вот если касается, то и слов верных не найдешь, даже для старого товарища. Письмо Антонины уже было у меня в руке; оказывается, начиная фразу, я непроизвольно вынул его из внутреннего кармана пиджака и спрятать назад уже не мог — Протасевич тут же опустил на конверт свой проницательный взгляд. Кажется, у меня и рука дрожала.

— У меня с женой не так все просто, Иван. Я хотел бы, чтобы ты сам свое мнение составил. Непредвзятое. Прочти, пожалуйста.

Протасевич, не ломаясь, именно это и сделал.

— Да-а, беда, — протянул он. — А я думал, тебя наконец вышибли из гимназии. Потому ты и пришел. Думаю себе: ну и отлично, найдем тебе достойную должность. Боевую. Интеллектуальную. Вместе бы с делами разбирались. Есть, знаешь, друг мой ситцевый, что действительно угрожает нашему славному королевству. А так… Ладно. Вот что сделаем: завтра придешь ко мне и напишешь официальное заявление о пропаже человека. Дату поставим задним числом, чтобы бюрократией не заниматься.

— Ты думаешь, она не бросила меня. Не сбежала с любовником?

— Ну, вряд ли! У меня чуйка. Это писали в вынужденном состоянии. Что-то здесь нечисто.

Я вздохнул и бессознательно снова посмотрел на ту компанию с блондиночкой. Крепыш сидел ко мне почти спиной. Равнодушно так… Крепкий у него затылок, коротко стриженный, как у военного.

— Сам этим займусь, — мягким тоном пообещал Протасевич. — Чтобы тебе мои орлы нервы зря не трепали. Но ты понимаешь, все равно тебе нужно будет хорошенько все вспомнить. Все детали, особенно неприятные. Не здесь, не за рюмкой. Такие дела всегда так делаются. Знаешь, как занозу пальцем трогают — где больно там и ищи. Что тебе первым на ум приходит?

— Кружок ее этот: то ли поэтический, то ли философский. Всякая там шушера вьется. Общество экзальтированных юношей и дам за сорок. Вот скажи, Антонине там, что делать?

— Нате вам — хрен в томате. Общество… Как, говоришь, называется?

— Черт его знает, никак, очевидно.

— Не эти — не геометры?

— Ну ты же знаешь, что у нас с этой штукой поначалу все носились, как с писаной торбой. И жена мне тоже все уши прожужжала. Агитировала. Но у них для настоящей оголтелости последовательности не хватит. У них семь пятниц на неделе. Антонина дольше всех продержалась. Но я же говорю: там садок для сомнительных личностей… Я знаешь, еще тебе не все сказал. Ко мне сегодня приходили из жандармерии, у них моя жена под каким-то глупым подозрением. Расспрашивали о ее связях в Шанхае, обыск устроили. Параноики. И главный у них — следователь Брумм. Не знаешь такого?

Иван посопел. Почесал в затылке, вновь подвинул к себе рюмку и кивнул на нее бармену.

— Маньчжуры в конец обнаглели, — сказал он зло. — Вчера уже над Муангом их аэроплан летал. Представляешь? Так ни одна же собака не рискнула его обстрелять. Даже винтовку не вскинула. Они скоро на голову нам срать будут, а мы все будем избегать провокаций. Вот у нас всегда так: обжегшись на молоке, дуем на воду. Ну не получилось у нас с Сиамом в прошлый раз, кто спорит, что ж теперь самураям все спускать? И ведь у них везде агенты, они даже не особенно прячутся. Все купили. Ты сам кого-нибудь знаешь из этого ее общества? Где оно вообще находится.

Я не стал говорить, что в компанию эту Антонину завлекла моя же бабушка. Она сама посещала несколько литературных и художественных салонов. Не хватало еще, чтобы полиция начала их один за другим трясти. А уж если сунутся к бабушке — святых выноси…

— Они у нас собирались несколько раз, но я старался куда-нибудь уйти. Одного все-таки запомнил. Вокруг Антонины крутился. Видел, где работает.

— Хочешь, я с ним поговорю? — предложил Иван. — Понимаешь, старик, официальное дело мне завести начальство не позволит, раз твоей женой жандармерия заинтересовалась — только подставлюсь — но сам, в частном порядке, так сказать, помогу. Ты не сомневайся, я это дело умею: аккуратно все сделаю. Сукин сын мне выложит все подчистую. Даже, как гимназистом за девочками в раздевалке подглядывал.

Я вспомнил длинное, бледное лицо «Ленчика». Его массивную, но рыхлую и неуклюжую фигуру. Нет, так я не хотел. Иван, хотя в прошлом был из интеллигентной профессии, даже из творческой, но все-таки он какой-то слишком уж кондовый, иногда прямолинейный, как топор. Наломает дров, что я потом Антонине скажу?

— Давай, я для начала сам поговорю.

— Ну, смотри, как знаешь. Но если что, зови.

— Обязательно. Слушай, Иван, ты не мог бы мне одолжить револьвер?

— Новое дело! Зачем тебе? Неужели мальчика напугать. Это, наверное, правильно, но знаешь, Аркаша, пистолет я тебе не дам. Уж извини, от таких, как мы нужно держать оружие подальше. Мы слишком привыкли к насилию. Если хочешь знать мое мнение, то нас вовсе нельзя было допускать к работе с нормальными людьми. Тебя — к твоим школярам, меня — служить в полицию. Списать и на пенсию. Общество здесь слишком доброе, понимаешь? Нечего своим ядом его отравлять. Опять совок выйдет. Я теперь понимаю, почему нас, ракшасов, бросили на войну — это даже мудро, мы все равно испорченный материал. Ты вот только, как умудрился с нами за компанию попасть.

— Мобилизовали меня, — пробормотал я. — Вот и пошел.

— Да? Ну и дурак, — поднял трезвые глаза Протасевич. — А теперь уж, дружок, ты с нами. Теперь ты, как мы.

Я вышел на улицу, остановился на каменном пороге заведения и достал из внутреннего кармана портсигар. В нем оставалась последняя лежалая папироса. Вообще-то я давно уже не курил и фамильную вещицу таскал с собой только по привычке. Любил я при случае открывать его легкие серебряные крышечки — чтобы угостить кого-нибудь, или, вот как сейчас, занять руки и оглядеться. Компания эта из кабака, которою я по какой-то причине интересовал, ушла незаметно, и у меня возникло подозрение, что этим дело не ограничится: кто-нибудь будет поджидать меня снаружи… А кто они такие? Черт его знает. На жандармских шпиков не похожи, особенно этот, с крепким затылком. Может, действительно маньчжурские агенты — говорят, они могут кого угодно купить. Но от меня-то им, что может понадобиться?.. А ведь вот там стоит автомобиль: и под пара́ми — из выхлопной трубы вьется еле заметный дымок. Зачем бы ему там без дела стоять… Номер в тени дерева не разглядеть, а цвет приметный — кофе с молоком.

На центральную улицу я прошел напрямик: через спящие улочки, двухэтажные дворы с деревянными навесами на столбах, освещенные лишь бумажными фонариками, палисадники, которые можно перешагнуть между цветочными шпалерами. Если кто-то хотел за мной увязаться и сыграть в казаки-разбойники — пусть попробует. Чтобы здесь не заблудиться, нужно быть местным.

На проспект Короля Сисаванга я вышел именно там где хотел, за пол квартала до нужного места. Все тротуары центральной улицы и все витрины были ярко освещены, но магазины большей частью уже не работали. Столичная публика в этот час нацелена на увеселительные заведения и вот возле них можно увидеть и новенькие блестящие авто и поджидающие клиента извозчики. Все это большей частью по левой, противоположной стороне проспекта. Здесь, к счастью, праздношатающихся значительно меньше.

Витрина удивляла огромным панорамным стеклом — от самого пола до потолка — и позволяла с улицы полностью увидеть все содержимое обувного магазина. Я задержался у дверей лишь на несколько секунд. Ленчик — субъект, на которого я нацелился — оказался на месте, не узнать его было невозможно: белобрысая стоеросовая дылда в клетчатом пиджаке.

— Мы уже закрыты, господин, — сказал он мне от конторки, прижав рукой стопочку квитанций. Чтобы те не разлетелись от сквозняка.

Впрочем, сказал не очень настойчиво: видимо, у него, как у продавца, доход зависит от продаж, и этому соображению инстинктивно подчиняются и интонации голоса, и все поведение. Это при том, что магазин дамский — вряд ли я приобрету хоть что-нибудь. Ну, может, баночку сапожного крема. Я посмотрел в дальний конец, где стояли примерочные кресла — мало ли, кого не заметил — и вновь повернулся к Ленчику. Он вежливо оторвался от своих бумажек.

Я уставился ему прямо в лицо и растянул губы в улыбке. Надеюсь, она у меня вышла в максимальной степени нехорошей. Ленчик отреагировал: захлопал телячьими ресницами, приоткрыл пухлый рот, словно собирался что-то сказать, но издал только невнятный звук. Ну, и увалень!

Отчасти удовлетворенный я пошел между рядами. На меня смотрели десятки острых и закругленных носочков женских туфель и ботиночек. Все они были такие ладные, изящные — даже еще не одетые на женскую ножку; черт возьми: даже производили эстетическое удовольствие. Вдобавок к этому в магазине приятно пахло кожей и свежей краской. Невольно хотелось смягчиться… Ленчик двигался за мной на почтительном расстоянии, озадаченный моей выходкой. Но этого мало, конечно, мало; нужно было нагнетать ситуацию, а я не мог ничего придумать — экспромтом, как я давеча надеялся, не вышло: вдохновения не хватило. Во всем виноват мирный, уютный запах. Я от чего-то вспомнил, что кожевники относятся к самой низшей касте — ниже нижнего, даже к варне шудров их причислять отказываются. Не зря, наверное. Если вспомнить, что они сдирают шкуры с неостывшей еще плоти…

Поглядывая через стекло витрины на улицу, на тротуар в желтых квадратах света, которые иногда пересекали вечерние прохожие, я взял с полочки ботиночек со скошенным каблучком; взвесил на руке.

— Из нашей новой коллекции, господин… — подал голос увалень: вначале осторожно, еще соблюдая дистанцию, потом — подходя чуть ближе. — Обратите внимание, какие они элегантные. Закрытый мысок, но ведь не только же босоножки и лодочки носить! Верно? Тем более все кричат, что климат холодеет. Не знаю, что в этом плохого — нашей стране точно не помешает немного охладиться; вот и женщины с удовольствием воспользуются. Может, действительно ученые не врут. Как вы считаете? Конец мая, а такие прекрасные погоды стоят. На редкость чудесный вечер. Не правда ли?

Он говорил слишком торопливо и от того забавно пришлепывал губами. Интересно: я эту деталь про него не помнил. Нет, не тянет он на любовника Антонины — просто невозможно себе представить.

— Конечно, Ленчик. Раз уж мы делимся впечатлениями, обещаю вам, что сегодняшний вечер вы запомните надолго.

О! Похоже, мне наконец удалось его зацепить по-настоящему. Поэт-магазинщик смотрел на меня испуганно; поперечные борозды пересекли его бледный лоб. Ну а как иначе заставить его выложить все, что он знает. Моргает белесыми ресницами — силится вспомнить меня; механизм проворачивается, но деревянные шестеренки солидолом не смазали и передача слетает. Нет. Меня никогда не запоминают. Кто я? Блеклый муж необыкновенной женщины, бесплатная и совсем необязательная прибавка к интеллектуальному празднику.

— Вы из полиции?

— Хуже. Много хуже. Мое имя Аркадий Кривицкий. Ну, теперь припоминаете? Вы бывали у меня дома.

Лицо парня покраснело, покрылось бисеринками пота

— Так что? — спросил я, подходя к конторке с кассовой машиной. — Что мы с вами теперь будем делать?! — продолжил я наглым голосом. — Не нужно молчать! И хлопать на меня глазами. Вы сами знаете, что даром вам ваши делишки не пройдут.

— Вы муж… Я не виноват, — заговорил Ленчик. — Меня заставили. Вернее: очень просили. Вы думаете, я сексуальный маньяк? У меня были сомнения — мне объяснили.

Меня замутило. Я действительно хочу знать, что у них там было? До чего дошло? Меня, пожалуй, можно считать ненормальным, но совсем в другом смысле: хотя Антонина моя жена и я ее люблю, я считаю, что она имеет право на личную жизнь (или как это назвать?) — такую часть жизни, в которую я не могу беспардонно сунуть свой нос. Именно потому, что я действительно люблю. С этим разобрались? …Но если она завела роман, если решила порвать со мной — что вовсе не следует однозначно из письма Антонины — то, прежде чем отступить с ее дороги, я должен все выяснить. С улицы мы были как на ладони. Стоеросина вытянулся передо мной и его била крупная дрожь. Как его разобрало… Того и гляди бухнется на колени или еще чего выкинет.

— Там что у вас? — спросил я.

В двух шагах от нас я приметил малозаметную дверь, с маленькой ручкой, обклеенную такими же обоями, как и вся стена.

— Что? — просипел Ленчик.

Я толкнул дверь рукой, и она открылась. Подсобная комната. Маленькое оконце под потолком, стеллаж, плотно заставленный обувными коробками. Пузатый холодильник, табурет — на нем конторские книги. Серая упаковочная бумага в рулонах, резкий запах кожи и бумажной пыли.

— Идите туда!

Ленчик безропотно вошел в помещение.

— Садитесь!

Он сел в продавленное плетеное кресло. Я прикрыл за нами дверцу и встал у холодильника

— Ну, говорите!

Ленчик молчал и только хлопал глазами.

— Вы знаете, что мне довелось воевать? — спросил я. — Между прочим, я был штурмовиком. Не слышали, что нам приходилось делать на том берегу?

Тупая мокрогубая скотина, чего он молчит. Я не знал, что делать дальше; мне на глаза некстати подвернулся моток шпагата, которым завязывают свертки с покупками. Я взял его в руки, покрутил. Ленчик сидел, вцепившись пальцами в подлокотники, кусая губы, теперь он на меня даже не смотрел; я встал над ним и начал привязывать его к креслу. Не знаю, зачем, но, черт возьми, он даже не попытался сопротивляться! От такой покорности я действительно стал свирепеть. Значит, ему есть чего бояться и что таить от меня, иначе он давно послал меня куда подальше… Нет, это добром не кончится. Кое-как привязав одну его руку, я бросил это занятие. Ничего я здесь не добьюсь, пора убираться. К счастью, парень заговорил сам.

— Понимаете, — он поднял на меня глаза… они были полны слез, — я ведь попросил у нее разрешение. Она сначала удивилась, но Антонине самой было интересно, что из этого выйдет. Она смеялась… Я давеча сказал, что меня заставили — это не совсем правда. Я и сам хотел попробовать. В конце концов, это мое призвание. Я оформитель и мне хотелось всем доказать, что я смогу.