Александр Иванович Муленко Вкус «изабеллы»

Рассказ третий. Сало

Фима понравился Кротову. В день, когда они обнаружили кабель, Иван Иванович вернулся из города на отвал с маленькой халтурки. Не самый именитый застройщик Володька Баранов в погоне за модой решил на своём подворье построить водоём, как у шаха в гареме. Недавно он посмотрел по телеку боевик, где раздетые красотки грели свои роскошные телеса около такого бассейна. В его воде отражалось чистейшее небо юга. В отдалении на фоне барханов потели юные ваххабисты, отрабатывая приёмы рукопашного боя. В детстве Володька обучался вместе с Кротовым в музыкальной школе на гитариста. Позже, в юности, они играли в футбол за сборную города и подавали надежды в этом виде спорта да не достигли больших высот ни в музыке, ни на поле. Зато приловчились заколачивать деньги на леваках. Баранов имел отношение к ведомственной столовой, где верховодила его любимая женщина. Едоки в забегаловке уже почти не появлялись, а вот готовили пищу в ней так же, как и ранее, полновесно и по-советски – на четыреста ртов. Чаянья о народе всё ещё инертно дурманили умы высокой номенклатуры. Даже появились подвижки, стимулирующие питание. Администрация предприятия, где находилась столовка, сердито взяла своих голодных работников во внимание и угрожала уволить их к чёртовой матери, если они не будут кушать в полную меру. Но челядь не поддавалась на инновации: терпела, жалея последние деньжонки. На все угрозы вышестоящего руководства она уверенно отвечала, что сыта по горло до самой смерти. Экологически чистые продукты, недоеденные в столовой, стали подспорьем в хозяйстве кротовского друга. Баранов держал поросят. Финансовые проблемы его не коснулись ни в девяносто первом, ни в девяносто третьем, ни в девяносто восьмом годах. Не сломили его инфаркты и микроинсульты.

Одержимый мечтой приблизиться к гламурной жизни уже сегодня, Володька попросил Ивана Ивановича по старой дружбе немного ему помочь и копнуть пару раз клыками на приусадебном участке чуть повыше канализации. Кротов, конечно, замялся. Морщинясь, он объяснил вчерашнему другу, что за бесплатно работать грех. «Не то, мол, время настало, Баранов… Тяжёлое время!.. Подлое время! Меня никто не жалел, не лелеял, – объяснился Иван. – Я сам на ноги поднялся… И не проси меня, друган, о помощи на бескорыстной основе. Не кощунствуй! Где твои деньги – основа капитализма?». Но всё же они ударили по рукам и согласились на бартер. Работы было на два часа. Для пущей важности Иван Иванович поковырялся в земле подольше и отжал у хозяина полтуши свежего поросёнка, а также шмат солёного сала. Свинину Кротов отвёз в холодильник, а сало по-братски разделил на две равные части, одну из которых небрежно пожаловал Гудковичу при встрече вместе с булкой тёплого хлеба.

– Ты режь, Ефимушка, сало и ешь его, не стесняйся…

Старатели встретились рано утром у подножья отвала. Закозлованная глыба мозолила Кротову глаза более года. Недосуг ему было подъехать поближе к ней и копнуть. Но в преддверии зимы сегодня Ивану подумалось, что работы всего-то на десять-пятнадцать минут, однако козёл сопротивлялся долее, и он решил передохнуть, а заодно и подразнить своего безлошадного соседа по поводу его маланской фамилии.

– Или брезгуешь сала? – ехидно переспросил Кротов, увидев, как нерадостно Ефим принял его подачку. – Вера тебе мешает?

– Какая вера, Иван Иванович?

– Известно какая вера… Твоя. Иудейская вера.

– Я – украинец, – отрезал подсобник.

– А поседел преждевременно. Это, Ефим Захарович, еврейский синдром. Скажи: ку-ку-ру-за.

Когда-то Кротов прочитал статейку о том, как немецкие захватчики Украины проверяли евреев на картавость, и тряхнул эрудицией перед незадачливым компаньоном, не имевшим ни семьи, ни работы, ни паспорта, полностью зависящим от него, от Кротова – почти капиталиста, к тому же русского, коренного, светловолосого мужика, успешно гребущего деньги прямой и обратной лопатой своего экскаватора, с высоты кабины глядящего на мир, на людишек, копошившихся для него в земле за сто или двести рубликов в смену. День, когда Иван Иванович зарабатывал менее пяти-шести тысяч на карманные расходы, считался прожитым напрасно. Роль вельможи была ему по душе.

– Вирус еврейства разъедает Россию, – глумился Кротов. – Повсюду Абрамовичи, Ходорковские, Дерипаски. Всё меньше и меньше шансов остаётся на оздоровление славянской державы, лежащей от Бреста и до Находки. Даже я скурвился, обирая клиентов на задворках индивидуального сектора жизни. Барана – друга ныне обул. Впрочем, какой он друг? Он тоже – сволочь. А ты, Ефим Захарьевич, гутаришь со мною, будто не еврей. Или не любишь деньги?

– Я, Иван Иванович, бесфамильный, советский.

– А говорил, что украинский, а ну, покажи-ка паспорт.

– Мои документы остались у женщины, с которой я сошёлся в Тюмении четыре года назад.

– Чего же ты не живёшь с нею сегодня? – сварливо кичился Кротов.

– Я не прижился, Иван Иванович, я водку пью, не зная меры, как самый русский человек.

– Тогда не спорь со мною и радуйся этому салу. Мировой закусон!

– Мне бы обратно билет в Тюмению на поезд, да в кассе без паспорта мне его не продадут.

– Будет тебе и билет, и будет паспорт. Ты только работай.

Кротов достал из кармана рубашки большую, словно колода карт, пачку денег и отсчитал, не картавя, Ефиму должное за вчерашний день.

– Р-раз по сто и два по сто… – Он мотивировал подачку: – Ефим Захарьевич, вчера ты простоял по моей вине. На билет до Тюмении пока не хватает, но ты экономь, не бухай, копи и станешь солидным человеком.

Пристыжённый Ефим понуро взял эти мятые бумажные сотки, не глядя в лицо Ивану.

Когда хозяин экскаватора запихивал своё растрёпанное богатство обратно в костюм, из колоды его бумажек на землю посыпались монеты. Это была сдача из булочной. Мелочь Иван Иванович забирал у продавщиц машинально, кидал её в свои карманы небрежно и никогда не пересчитывал. Чтобы поднять улетевшие пятаки, Кротову нужно было покинуть кабину. Однако, покушав, он нежился от сытости в удобном сиденье и оставил без внимания разбросанные деньги. Ивану Ивановичу не хотелось спускаться за ними вниз. Гудкович подобрал всё до копеечки и протянул их обратно хозяину, но тот отмахнулся от послушного ему человека, как от назойливого гнуса, и пожаловал все эти мелкие деньги Ефиму на чаевые.

Рассказ четвёртый. Гудкович

В советское время старший прапорщик Гудкович обучал вчерашних мальчишек парашютному делу, приумножая славу воздушно-десантных войск. Его подопечные готовились поэтапно. Прыгали с вышек, потом бросались из самолётов и воевали пункты воображаемых врагов. Как-то в одном из горных районов внезапно поднялся сильный ветер и занес неопытного солдата на силовую линию электропередачи. Этот парашютист едва не погиб, зависнув на проводах. Приземлившийся рядом с ним инструктор Гудкович не растерялся. Он выхватил из сумки резиновый шлем противогаза, завернул им свою руку, взял в неё ножик и обрезал парашютные стропы ученика – спас ему жизнь. Ефиму сняли ранее наложенное взыскание, полученное им за пьяный дебош на танцплощадке. Он устроил его, поругавшись из-за девицы с молодым человеком, не оказавшим достойного отпора вояке в рукопашном бою. Вмешалась комендатура. Безызвестный тогда ещё инструктор-парашютист оказался в кутузке. Но после подвига в горах его героическое лицо появилось в гарнизонной газете «Красное словцо», а чуть попозже – во всесоюзном журнале «Сельская жизнь». Гудкович стал знаменитостью. Он вернулся на танцплощадку в форме десантника со всеми праведными значками своих отличий на груди, чтобы повторно заворожить ту самую дивчину, из-за которой случился конфликт. В стране стояли «горбачёвские» времена. Вино-водочные прилавки были покрыты пылью. Напившись шадыма, как и все нормальные люди не познавшие ответной любви, Ефим Захарович целый вечер прилюдно ухаживал за подружкой и даже пообещал посвататься, да только его симпатия испугалась безумного поведения разряженного гвардейца и убежала в слезах. Изо рта у Ефима пахло свежей резиной. Когда старший прапорщик отрезвел и очистил свою глотку от вони свежими фруктами, он тут же отправился на хату к девчонке, чтобы извиниться за конфуз. Было за полночь, когда влюблённый десантник, поднявшись на цоколь нехитрого деревенского дома, нашёл опочивальню своей любимой. Собак хозяева не держали, и казалось, что ничего не мешало знатному прапору устроить личную жизнь не хуже, чем у комбата. Тот на каждом деловом совещании костерил за «квадратные» яйца всех своих офицеров, охолостивших себя для безделья в личной жизни. Комбат ставил примером семью капитана Брагина, растившего пятерых детишек и гулявшего налево и направо, как и все военные лоботрясы. «Плодовитая бестия, – восхищался комбат, говоря о Брагине, – и жена его плодовитая – прямо заноза в сердце у всякого мужчины». Такими словами он заканчивал воспитание упёртых армейских холостяков, желая им скорейшего семейного счастья.

Ночная вылазка у Гудковича закончилась плохо. Когда он был уже на расстоянии дыхания от возлюбленной, не собака, а старый козёл Тишка, привязанный к столбику для того, чтобы не разорять капустные грядки на огороде, проявил завидную прыткость и ткнул армейского ловеласа рогами под задницу. Фима стукнулся головой об оконное стекло. Оно разбилось, и проснулся весь дом. Тишка вторично ударил горе-любовника в ягодицы. Посрамлённый Гудкович развернулся и дал ему сдачи. Это была решающая ошибка. Козёл упал и издох. На пороге дома появился хозяин с дробовиком. Наш вояка дал стрекоча. Он помчался в сторону ветхого курятника, запрыгнул на крышу и провалился насквозь. Куры заголосили, словно у них появилась в гостях лисица или волк.

Изгалялась прокуратура, рассказывая судьям всю подноготную сватовства. Девчонка ревела, доказывая свою невинность, и боготворила козла Тишку – ту единственную достойную мужицкую душу, защитившую её честь. «Я так его любила», – закончила девушка показания, имея в виду козла. Люди гоготали. Едва с Ефима сняли гипс, его воспитанием занялся политотдел. Военные педагоги всех мастей: замполиты, парторги, высшие командиры проводили собрания и около года на каждом из них поминали незадачливого мужлана Гудковича: «Сходил, – мол, – налево и убил козла вместо того чтобы осчастливить бабу потенцией». Позорили Ефима как могли: по-солдафонски, грубо, матерно, чтобы не в пример подрастающим «ржевским» был этот случай. Басисто рычали высокие генералы. Им вторили баритоны седых майоров, и совсем уже по-детски дискантами пересказывали всю эту историю сопливые лейтенанты и всякая молодая холуйская сволочь, живущая в каптёрках под шкурами у ротных командиров. После этого случая Гудковича исключили из партии и напоследок окрестили судом чести старших прапорщиков, признавши, что он дискредитировал Советскую армию в глазах у мирного населения. После этого Фиму отправили на склады – завхозом. Но не вследствие педагогической травли, а по причине его здоровья. Прыжки с парашютом пришлось оставить – ноги после падения в курятник не заживали. Героическое прошлое Гудковича кануло в лету. Он, конечно, остепенился, да остался холостяком…

Старая армия развалилась вместе с большой страной. Ефим Захарович оказался не у дел и новое мирное ремесло осваивал на стройках, работая подсобником у бывалых специалистов. В поиске достойного дела он подался в тюменский край. Не имея российского гражданства, Гудкович нашёл нелегальную работу на даче у богатого «Буратино». Вместе с другими бичами бывший вояка крыл ему крышу, стеклил и плотничал, также окучивал картошку, а когда получил свои первые деньжищи, то перебрался в город, подальше от мошкары, к случайной подружке, с которой без особой любви и согласия прожил почти два года. Работал он, как и прежде, по частным местам, где не нужно было ни документов, подтверждающих профессиональное мастерство, ни удостоверения личности. Его украинский паспорт остался залогом порядочности у женщины, с которой он сошёлся. Документы Ефима лежали на полке в старом шкафу, где помимо всяких тряпок хранились также другие бумаги и книжки. Всего бы ничего, да после очередного дефолта застройщики перестали выплачивать халтурщикам наличные деньги. Все накопленные людьми рубли обесценились, и жить на широкую ногу стало невмоготу. Примак бездарно валялся в депрессии на диване в чужой квартире, в далёкой стороне. Хозяйка его ежедневно пилила и выгоняла искать себе дело. Семейные сцены ожесточились, когда сожитель стал выпивать. Однажды появился участковый милиционер и провёл разъяснительную работу. После этой беседы Гудкович покинул свою подругу. Прощаясь, он объяснил причину разлуки: «Я как следует напьюсь до кондрашки, до положения риз и вернусь уже трезвым, с деньгами под мышкой». В пивной он рассказал про житейскую драму, поплакался, и, увидев, что Ефим никуда не годный, не нужный мужчина, недобрые люди его усыпили и продали за рубеж. Человек очнулся от холода в яме. Кругом громоздились горы, покрытые шапками снега. Это был Восточный Казахстан.

Весной он убежал из плена. Шёл ночами на северо-запад, стараясь не попадаться людям к нему недружелюбной страны. Минуя дозоры и полицейские разъезды, Ефим добрался до Актюбе и вышел к реке Урал. Высоких, холодных гор здесь не было, были низкие, покрытые ковылями холмы. Стояла жара, выжимающая последнюю влагу из травы. По степи метались пожары, оставляя чёрные плеши на многострадальной землице. Когда Гудкович решился нарушить государственную границу, случилась гроза. Ливень прибил огни на азиатской стороне, но в более плодородной России, на её берегу, пожар держался, цепко хватаясь за кустарниковые деревья, за пересохшие камыши обмелевших водоёмов, за сельскохозяйственные угодья, брошенные на произвол, и за поросли дикой конопли. Огонь притухал и вспыхивал снова, освещая золоченые купола старой церквушки, стоявшей на окраине станицы, где некогда проживали бравые уральские казаки, а ныне их безлошадные отпрыски-металлурги.

Гудкович плыл под сполохами молний в Европу на маячившие кресты. Вода бурлила под ливнем, течение увлекало пловца назад под бесплодные горы Казахстана, тянуло в омуты, во рту першило от едкого дыма, но по-геройски, перекидывая через стремнину своё истощённое тело, беглец одолел стихию. Иноземное восточное рабство закончилось. Около города, рано утром, он наткнулся на бродяг. Они собирали железо на садах у погорельцев. По их наущению Ефим поднялся на шлакоотвал, где встретил Ивана Кротова и нашёл себе в бывшем советском клубе временный угол для жизни. Нужно было остановиться, окрепнуть, скопить необходимую сумму денег на поездку в Сибирь, на квартиру к той женщине, у которой остался его паспорт и другие бумажки.

Рассказ пятый. Страх

– Километры подземных проводов… А, Фима? Это же – тонны цветного металла!

До развалин старого бетонного заводика было не близко. За бесхозную медь барыги в городе платили больше, нежели за железо. Кабель был проложен около комбината, почти у забора.

– Сотни тысяч за километр, – подытожил Иван. – Мы с тобою, Фима, как волки, работаем санитарами в вымирающей великой стране. Копаемся в старых отвалах, извлекая на свет похеренное богатство…

Кто же из наших великих паханов не пёкся о родине по-кротовски, будучи рулевым в своей машине или стоя на трибуне перед людьми, которые ниже ростом, или возвышаясь на кухне перед женою и детьми?

– Столько много? – удивился Ефим. – Это – неплохо, Иван Иванович.

– Ты меркантилен, как все евреи.

– Ковш тебе в руки! – рассердился подсобник. – Я, Иван Иванович, во время грома крещусь справа налево, а не иначе, хотя и сам когда-то не хуже пророка Ильи срывался с небес, стреляя из автомата… Как я буду глядеть в глаза своим вчерашним солдатам, которые не за деньги служили Отчизне, а как святые; и выполняли мои команды, преодолевая все страхи перед стратосферой. Оттуда каждый последующий прыжок труднее, нежели первый, и страшнее на сердце. Что они скажут обо мне? Ефим Гудкович – апостол денег? Я – советский солдат, а не наёмник буржуазии…

– Ну, ладно, ладно, Фимочка, не кипятись, это не ты, а я – поганый русский антихрист, продавший душу капитализму. Положим, что столько денег мне сразу никто не даст ни сегодня, ни завтра, ни даже послезавтра, но в течение месяца или двух, или даже трёх… ежели, скажем, порубить этот наш кабель на мелкие кусочки да развести их по разным приёмным пунктам, то в розницу можно будет взять и более. Да попробуй, дотронься до этой меди. Боюсь я, Ефим Захарович, – трусоват.

– Чего ты боишься, Иван Иванович?

– Я боюсь Гвоздя и его шакалов…

Рэкетиры поделили город на сферы влияния своих группировок по сырьевым признакам. Они держали в ежовых рукавицах всех добытчиков меди, железа, цинка, стекла и даже макулатуры. Преступные налоги у них были меньше, чем в государстве, но спрашивали – строже. За несвоевременную уплату дани барышника могли покарать по законам чёрного рынка: запугать, отнять у него квартиру, машину, гараж или поставить его на счётчик, чтобы загнать в экономическое рабство на многие годы. Даже могли убить и убивали. Сын у Кротова находился в бегах за разграбленный трансформатор. Прошлой осенью он со товарищи разорил поливочное хозяйство. Старики-огородники пошли по инстанциям. Они посетили милицию, горсовет, написали петицию в Москву депутату Государственной думы от коммунистов, чтобы тот помог в ремонте поломанной электрической машины деньгами или хотя бы своими старыми добрыми связями… События развивались успешно. Милиция вышла на Кротова-младшего намного раньше бандитов, но Кротов-старший ловко подмазал главному сыщику деньгами. Дело о трансформаторе осталось нераскрытым. Узнавши про такую несправедливость, коммунист из Государственной думы рассекретил для огородников тайную информацию о субсидиях, поступающих в город от губернатора для поддержки садоводческих компаний. Два с половиной миллиона рублей пришли совсем недавно. Эту сумму хотели тайно истратить на свои приусадебные участки работники горсовета. «Разве вам плохо живётся? – орал депутат в телефонную трубку, требуя у мэра поделиться дармовыми деньгами с обворованными людьми. – Дайте им воду!». Глава муниципального образования оказался покладистым. Он внял убедительной просьбе законного беса из Государственной думы и выделил для ремонта трансформатора сто тысяч рублей. Ещё полстолька насобирали по сусекам сами пострадавшие садоводы, и, когда, казалось бы, дело о разграблении их хозяйства заглохло к частичному удовлетворению сторон, Кротовых – и сына, и папку – взяли за кадык криминальные авторитеты, мотивирую тем, что не по праву добытая и проданная ими медь стоила намного дороже. Недавно папашка рассчитался за сына, но тот ещё скрывался от страха в деревне у бабушки и боялся вернуться в суровый город.

Пятнадцать метров медного кабеля Иван Иванович всё-таки откопал и осторожно перевёз в подземный свой гараж, как компенсацию за потерянное время. Траншею он присыпал земелькой и укатал колёсами до лучших времён. Ефиму было наказано готовиться к большому рывку: «Как только, так сразу и будем – в дамках!»

Недоеденное сало ещё лежало в экскаваторе, когда убили Гвоздя. В тот самый день две большие шаланды с ломом искали просёлочные дороги в металлургию, минуя милицейские заставы, не желая приплачивать постовым за федеральную крышу. Придорожные патрули выжимали деньги за всё, вставляя палки в колёса богатым торговцам: за превышение скорости, за несоблюдение технических условий транспортировки, за отсутствие справок или накладных документов. Да мало ли за что могут оштрафовать на автотрассе? Микола Гвоздь перекупил металл за околицей без всякой бумажной волокиты и показал безопасную дорогу в город, не разоряя гостей до нитки. Вечером его расстреляли в степи из автоматического оружия неизвестные люди в масках, когда он возвращался домой после этой удачной сделки. Машину изрешетили, как дуршлаг, преследуя на протяжении двух километров. Вырученные деньги исчезли.

Весь город скорбел по убитому бизнесмену. Расфуфыренные молодчики организовали массовые поминки. Повсюду: на площадях, в переулках, на рынках стояли накрытые столы, за которыми разливали бесплатную водку для всех, уважавших при жизни Николая Гвоздева – вчерашнего карточного шулера, дважды судимого прежней подлой советской властью ни за что: за фарцовку и тунеядство; не реабилитированного доныне. Размноженные портреты покойного диссидента висели на каждой трамвайной остановке, на заводских проходных; они стояли почти на всех прилавках в пивных, в магазинах, в газетных киосках, затмевая на время эротические картинки звёзд шоу-бизнеса; светились на мониторах в учреждениях, где были компьютеры, – с траурной лентой в правом нижнем углу. Даже милиция в эти дни не трогала пьяниц, не стояла с радарами около кладбища, куда потянулся народ на автотранспорте. Время от времени включалось местное телевидение, рассказывая о достойно прожитой жизни Николая Анатольевича Гвоздева. На экранах мелькало заплаканное лицо вдовы и утиравшие его руки сотоварищей покойного по бизнесу. По меньшей мере четыре человека публично поклялись не оставить эту женщину без денег в дальнейшей жизни, чтобы она не доживала свой век в нищете на пенсию, как одураченные страною металлурги; чтобы дети Гвоздева получили достойное образование за границей.

Убийство толковали двояко. Одни говорили о переделе собственности в городе между рэкетирами, другие о государственной операции «Вихрь-антитеррор». В народе шли буйные споры о недопустимости отстрела криминальных авторитетов. Опьяневшие люди кричали о возвращении к старым советским несправедливым порядкам, критикуя жестокую политику нового молодого президента: матерились, дрались, клялись в своей правоте собственной матерью, ударяя себя при этом в груди, и сердито грызли стаканы, из которых только что пили поминальную водку.

Городские предприниматели растерялись. Кому отныне было нести деньги, предназначенные Гвоздю за крышевание? Сектор экономики, где он верховодил, остался без контроля.

Рассказ шестой. Пролом

Используя временную смуту, возникшую после смерти Гвоздева, экскаваторщик Иван Иванович Кротов и его подсобный рабочий Ефим Гудкович вернулись к подножью отвала и вырвали кабель, лежавший в степи. Проволоку порезали на части, помяли, отвезли в гараж. Но медная лихорадка притупила чутьё опасности у Ивана. Ему бы остановиться. Да последние метры бесхозного кабеля лежали на комбинате, и думы об этом мешали спать. Бойко пульсировала кровь, терзая лицо, дрожали щёки. Иван Иванович решил докопаться до конца. В том самом месте, где богатая проводка исчезала на территории чёрной металлургии в руинах бывшего железобетонного заводика, находилось бомбоубежище. Его подземную стенку экскаваторщик пробил ковшом и попросил своего подсобника осторожно спуститься в подвальчик и прикинуть, нельзя ли извлечь остатки меди наружу. Эти случайные движения добытчиков цветного металла заметила комиссия по техническому надзору за состоянием зданий и сооружений. В её составе трудился главный инженер Владимир Анатольевич Москаленко, кандидат в депутаты Государственной думы, член Законодательного собрания области, профессор околовсякой металлургии и очень трудолюбивый руководитель. Он и его компетентное собрание по очереди глазели в теодолит на дымовую трубу сортопрокатного цеха, покрытую на всём своём протяжении снизу-вверх частыми и длинными трещинами толщиною в человеческий палец. Около оголовка под небом наблюдался сдвиг кирпичной кладки в сторону важных коммуникаций. Возможный обвал грозил надолго разрушить паро- и водопроводы, проходившие по крыше. Собрание принимало болезненное решение об остановке производства проката на две недели. Трубу необходимо было отремонтировать, опасный участок кладки разобрать и перекласть. Владимир Анатольевич устроил публичный разнос начальнику, не доложившему о ситуации на объекте в лучшее время. Тот извинялся, тараторил, что его цеху – почти полвека, что разрушение ствола дымовой трубы – это следствие ветра, когда по ту сторону глухого забора раздался удар ковша экскаватора и вздрогнула земля. Настройки у теодолита оказались сбитыми напрочь. Через минуту ржавая дверь бомбоубежища со скрипом отворилась, и перед лицом компетентной комиссии предстал хромой и небритый человек.