Полная версия:
Александр Иванович Муленко Вкус «изабеллы»
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Кололо другое. На сегодня её работа закончилась, а она ещё сидела в хозяйской машине, стоявшей около промышленной зоны. Вечерами Светлана посещала бассейны и фитнес-клубы, где боролась с избыточным весом при помощи аэробики. Про похудание написаны правдоподобные книги: медицинские, спортивные, даже священные. Системы постов убеждали полных людей отказаться от жирного мяса. В течение трёх последних суток женщину душила изжога от поминальных закусок. Пельмени стояли в горле, и тело дамы, склонное к полноте, росло, как на дрожжах. Гламурная одежда у Светланы подозрительно потрескивала при посадке в автомобиль и при вылазке из него. Присесть на корточки было страшно, полнота её тела светилась наружу окороками голого мяса из распахнутых мест. Женщина осторожно напомнила о себе.
– Анатолий Николаевич, у нас сегодня вечером тренировка на стадионе. Сергею Андреевичу надо набирать спортивную форму к чемпионату мира по боксу, а не возиться в грязи со старым оборванцем…
– Рабочий день до пяти, Толян, – поддержала её другая подружка. – Врежь ему, мой любимый, в последний раз, чтобы он упал и подох в траншее, которую вырыл для себя, да поехали вместе с нами купаться в бассейн.
– Про водку не забывайте, – подсказала Светлана Фельдман. – Налейте ему в рот немного водки.
– Водки не жалко. А зачем? – удивился Толян.
– Для смягчающих обстоятельств. Будто Кротов был пьян.
– Нашим тёлкам необходимо на фитнес, – добавил Костя. – Ты, Толян, устроил им слишком сытую жизнь.
Он выбросил камень, покрытый кровью.
– Ты же не коммуняка, Толян, чтобы строить в стране порядок на милицейской основе. Делу время – потехе час, – вставил Серёга Дрынов.
Гвоздь прекратил расправу.
– Ты, Кротов, отныне мой должник. Сроку тебе – неделя.
Во время этих разборок сочинитель памфлета «Павлик Морозов, как символ предательства в России» стоял безучастно рядом с товарищами, не зная, что ему предпринять. В жизни он никого кроме тараканов не убивал и вырос паинькой, получая пятёрки в школе. Но ему хотелось казаться таким же сильным, как Серёга или Костян, разукрасившие лицо взрослого человека. Однако брезгливость помешала Алёше поднять липкий от крови камень, выброшенный Костей. Уходить просто так, не по-русски, не стукнув Кротова в лицо, не плюнув в его глаза, не поругавшись матерно, было неприлично среди приятелей, взявших его на эту «стрелку», как равного среди равных.
– Крот, ты козёл, – объявил Алёша. Малыш приподнялся на цыпочки и ударил Ивана в ухо костяшками пальцев. – Ты падла, Крот! Ты – крыса помоечная!
Вдобавок Алёша пнул его ногой и, удовлетворённый причастием к всеобщему делу, бросился к товарищам по разбою.
– Толя-ан, – орал он на всю округу, – ты видел, как я ему в ухо двинул!
После отъезда налётчиков Иван Иванович упал. Рядом находилась телогрейка Ефима. На ней покоился газетный свёрток, в котором лежали сало и хлеб. Во время ареста экскаватора обёрточную бумагу надорвали сотрудники из милиции, словно и там они искали скрап. Кротов очистил пищу от грязи, собрал бутерброды, но кушать не смог. Лицо у него отекло, губы отяжелели, во рту было солоно, больно. Его передние зубы шатались, готовые оторваться от дёсен и остаться в твёрдости сала навсегда. Кротов завернул надкушенный бутерброд обратно в газету.
– Иван Иванович, – услышал он.
Гудкович выглядывал в монтажную проушину заборной плиты.
– Ты как, Иван Иванович?
– Да ничего я, Фима, живой.
Его напарник видел расправу издалека.
– Я не успел к вам на помощь, Иван Иванович. Я бы вмешался.
– Ты правильно сделал. Я же тебя не виню, что ты опоздал. Это были подростки. Они жестоки.
– Где экскаватор, Иван Иванович?
– Его забрали менты.
– Они его отдадут?
– Куда они денутся, Ефим, не в первый раз.
– Если не трудно, Иван Иванович, ты брось мою телогрейку.
– Я не доброшу.
Избитый Кротов поднялся. Взял в руки телогрейку Ефима.
– Лови!.. И сало тоже… Ефим, ты слышишь? В кармане – сало. Ты кушай сало, не брезгуй! Я его от души, послушайся брата…
Кротов сплюнул загустевшую кровь.
– Пойду. Отдохну я, Ефим Захарович… К полуночи доберусь в свою квартиру, а назавтра – в милицию на разборки. Дам взятку, они вернут! Это – мой экскаватор. А ты, Ефим, пока отдыхай.
Во время перелёта через забор телогрейка зацепилась за колючую проволоку и повисла карманами вниз. Бутерброды упали на землю. Гудкович подпрыгнул, рванул телогрейку за рукава. Ткань на подкладке лопнула, вата из трещины полезла наружу. Бродяга подоткнул её обратно, оделся и поднял упавшее сало.
– Спасибо, Иван Иванович!
Рассказ десятый. Бессмертный анекдот
В свете рыночных инноваций честность тоже имела спрос. Неподкупные вахтёры шерстили на проходных. Бывало, что упёртые металлурги брыкались при опоздании на работу. За это их оформляли для наказаний и лупцевали, раскрепощаясь, от чистого сердца. Но едва продвижение через вертушки затихало, стражники травили байки, почерпнутые в газетах. Насущные вопросы политики тиранили умы охраны чаще, нежели иных мыслителей комбината, тоже не производивших металла и ленивых не в меру, но имевших от его продаж намного более денег, нежели, скажем, люди «чёрного куста», не мыслящие глобально – жертвы окалины и серы.
«Что делать?» – трещали умы охраны.
Это – извечная причина мигрени у русской интеллигенции. Поиски ответа начинались издалека. Какие кадровые ротации в Кремле? Сколько стоит российская нефть на лондонской бирже? Почём сегодня в продаже доллары или евро? Неприлично было не дать ответов на эти вопросы. Чтобы не отставать от прогресса, у каждой вертушки стояло радио, настроенное на коммерческую волну. Впрочем, и развлекательные программы имели место. Они ведь тоже ежечасно крутили рекламу того или иного пункта по обмену валюты. «С вами Русское радио!» или какой-нибудь «Серебряный дождь».
«Куда мы катимся?» – лениво судачили аналитики проходных и находили консенсус: «Мы катимся по наклонной».
Далее шли анекдоты про евреев.
«Абрам, а Абрам?».
«Чего тебе надобно, Иосиф?».
«А почему в русских сказках Иван – всегда дурак?».
«А в наших разве иначе?»
Было смешно. Безделье торжествовало.
– Собрался одинокий еврей в Европу. Свои сбережения он принес на сохранение Абраму. «Ты помнишь меня, Абрам?» – «Да-а, Иосиф! Я тебя помню. Ты же мой лучший друг!» – «Беда, Абрам… Я уезжаю в Европу, чтобы работать».
– Ну, вы даёте! – веселились русские люди. – Еврей поехал в Европу, чтобы работать! А почему не в Иран?
– Да вы послушайте, что было дальше. Это – мудрый анекдот. «Вот здесь я, Абрам, собрал на старость тысячу долларов. Ты их возьми и сохрани. А то вернусь я обратно разутый или больной». – «К чему такие горькие мысли? Возьму, конечно, оставь, Иосиф. Тебе расписку?» – «Я верю тебе, Абрам. Не надо расписки. Ты же никого и никогда не обманешь». – «Люди! – заголосил Абрам. – О, великие русские люди!» – Их окружили свидетели. – «Мой лучший товарищ Иосиф уезжает на заработки в Европу! Вы видите эти деньги? Это – тысяча долларов. Всё, что он накопил в своей жизни, будучи честным человеком! Он принес их на сохранение ко мне, считая меня более честным. Я беру его деньги в руки и кладу их в этот несгораемый шкаф. Поезжай, Иосиф, в свою Европу и трудись, пока здоров! У меня твои денежки будут целее, нежели в Пенсионном фонде России». Когда прошло два долгих года, удручённый Иосиф вернулся к себе на хату. «Здравствуй, Абрам! Это я – Иосиф». – «Здравствуй, Иосиф! Я вижу, что это – ты». – «Я приехал, чтобы без дела помереть в любимой стране». – «Не надо, Иосиф!» – «Ты помнишь, Абрам, я оставлял тебе тысячу долларов? Верни мне, пожалуйста». – «Какие тысяча долларов? Я ничего про это не знаю. Когда это было?» – «Два года тому назад, Абрам, и люди видели это». – «О, великие русские люди! Мой друг Иосиф вернулся из коварной Европы и утверждает, что оставлял какие-то деньги. Это – правда?» Люди пожали плечами и ответили, что не видели денег. «Я тебе не должник», – развёл руками Абрам. Покидая контору, Иосиф плакал. «Постой, – окликнул его товарищ. – Вот твои деньги! Это – тысяча долларов и проценты с них на чёрные дни». – «Абрам, – рассердился Иосиф, просыхая от слёз. К чему эта комедия?» – «Чтобы ты понял, какие великие люди тебя окружают!»
Такие люди сидели повсеместно в конторах, на проходных, в структурах государственной власти – в Кремле.
Около северных транспортных ворот возвышалась караульная теплушка. Из неё виднелись далёкие шлакоотвалы, большая дорога в город и длинный злополучный забор, возле которого недавно вырвали наружу кабель Иван и Ефим. С утра полусонные вахтёры безучастно глазели на добытчиков меди. Им было неинтересно, что происходит в степи. Но находившийся в свите главного инженера Москаленко, их воевода Фома Сараев приказал уточнить табельный номер человека по фамилии Гудкович. Сонное царство проснулось. Начальник теплушки Вадим Капуста тут же связался с ремонтно-строительным производством. Ему ответили, что Гудковича в штатах нет.
– Капуста, что-то случилось? – удивились ремонтники.
– Не ваше дело, – огрызнулся Вадим.
Удручённый, он обратился в другую инстанцию.
На центральном компьютере, стоявшем в отделе кадров, хранилась подробная информация обо всех когда-либо принятых и уволенных людях. Услышав о Гудковиче, женщина-оператор ответила, что рабочих с такими фамилиями не бывает.
– Как не бывает? – взорвался Капуста. – Я буду жаловаться на вас генеральному директору комбината.
Рядом с Капустой сидел Кузьма Сорокин. Недавно, будучи инвалидом, он устроился в охрану на полный рабочий день и сделал в жизни ошибку. Кузьма когда-то излишне отморозился на воинской службе. Но недавно, изучая бумаги больных, успешно работающих в охране, глава медико-социальной экспертизы Цецилия Смык решила, что патология у Сорокина напрасная среди значительных убожеств его сограждан, не имеющих порою ни силы, ни возможностей, ни иной деловитости, чтобы зарабатывать деньги по-настоящему – честно. Она была – еврейка и жила послушно, соблюдая все законы Государственной думы. Кузьму лишили пенсионной поддержки, как симулянта. Ни суды, ни иные инстанции не вернули Сорокину его былые страдания и, обозлившись на белый свет, он возненавидел еврейство и нашёл немало сторонников в среде охраны.
– Ты, Вадим Петрович, успокойся и не стучи напрасно в директорат, – подсказал Сорокин. – Накажут только нас.
– Кого ты учишь, Кузьма? Смени подгузник.
Около месяца в сторожке болтался цветной агитационный плакат, на котором свирепый мясник держал в руке отрубленную русую голову мальчишки, принесённого в жертву иудаизму. «Русский русскому помоги, иначе ты будешь следующим», – кричало плакатное искусство. На животе у жестокого иудея лежала отточенная, как бритва, израильская звезда, с которой стекала кровь.
– Ты когда-нибудь еврея-разнорабочего видел? – рассердился Кузьма.
– А что? – удивился Капуста.
– Не бывает таких рабочих… Тебе же правильно говорят.
Начальник сторожки поостыл и призадумался: «А с чем не шутит бес?» – и повторно обратился к оператору отдела кадров, чтобы выяснить, а нет ли кого из Гудковичей на руководящем посту. Ему ответили не скоро. Целая династия Гудковичей работала в отделе материально-технического снабжения: отец, два сына, племянник. Другие Гудковичи обосновались по соседству с этим отделом – во внешней кооперации, ещё один Гудкович был заведующий трестом столовых на комбинате. И только самый бестолковый, бездарный из этой династии трудился при этом тресте товароведом. Но Ефима Захарьевича не было и в помине!..
– Зато, пишите, есть Будкович Ефим Антонович – зубопротезный врач из второго механического цеха, – поведала женщина, изучавшая списки интеллигенции. – Ага-га-га! Нашла, наконец-то. Ефим Захарович Гудкевич… Это тот, кто вам нужен. Он – производитель электромонтажных работ в управлении главного энергетика.
– Да-а, – заорал Капуста. – Это он оборвал в подвале все последние провода.
Вадим Петрович стремительным росчерком записал на клочке бумаги табельный номер и цех невинного человека и подытожил: – Заточковал!
Бумага порвалась, не выдержав напора его карандаша.
– Ишь ты, какой коварный еврей оказался… А говорил, что Гудкович!
– Уволим, как только будет приказ по комбинату.
Рассказ одиннадцатый. Русский русскому помоги
– Фома Антонович, как быть? – спросил Капуста при дозвоне у Сараева.
Ему не терпелось доложить начальнику охраны о том, что творилось за воротами транспортной проходной.
– Что случилось?
– Бешеный день, Фома Антонович. Сначала было приехал Москаленко и напряг всю нашу теплушку, а сейчас какие-то акселераты под окнами отмудохали того машиниста, из-за которого весь сыр и бор.
– Кротова что ли?
– Кротова.
– Разве он ещё там?
– Избитый.
– Это дети Гвоздя отводят души во время поминок.
– С ними развесёлые девки и, похоже, боксёр.
– Он – чемпион Европы.
– Это – тот самый мальчишка, о котором писала пресса?
– Сидите на месте, Вадим, и не мешайтесь. Это – не наше дело.
– Может быть, нужно опять вызвать милицию?
– Так сильно бьют?
– Как своего ишака.
– Не нужно.
– Было бы сказано, Фома Антонович, да только жалко мне этого машиниста – убьют ведь.
– Ты его знаешь?
– Не знаю, но он – человек.
– Это – жулик. Кротов сегодня вырыл кабель, принадлежавший Гвоздю. Мы всё уже узнали.
– Тогда понятно. Он тоже работник нашего комбината?
– Кротов?
– Да, Кротов.
– По нашим анкетам это – не работник. Когда мы проливали в Афгане кровь за нашу правду, он угробил машину, меняя на водку ворованные дрова. Кротов – бывший дисбатовец и мерзавец. Менты его ловят уже четыре года да не впрок. Он – богатый и скользкий, словно карась в рукомойнике, повсюду у гада денежные подвязки. Этот самый Кротов был на короткой ноге с Дубровченко.
– У старого коммуняки, у Дубровченко, он ходил в авторитете?
– Они отмывали на пару деньги из областного бюджета, выделяемые пенсионерам для садоводства. Проводили как будто трубопровод, а на деле – навеки разорили последнюю мелиорацию совхоза.
– А его напарник Гудкевич – тоже вор?
– Гудкович? Он тоже – вор! А что – евреи не воры? Ещё какие! И розенберги, и березовские, и гусинские, и вся их Государственная дума. Эти жулики дадут любому Дубровченке фору один к десяти – страну украли. Только вы зря искали Гудковича в отделе кадров.
– Я думал, что он корпоративный работник.
– Гудкович – нарушитель пропускного режима. Что ещё за окошком?
– Пацаны уезжают.
– А Кротов ещё живой?
– Он вытирает разбитую морду… Шеф, а шеф! Вы ещё на линии? Появился Гудкевич. Он идёт со стороны прокатного цеха.
– Гудкович, – поправил его начальник. – Пятнадцать процентов премии за его поимку.
На этом Фома Антонович закончил беседу с Вадимом и бросил телефонную трубку на аппарат. Его ожидала нелёгкая планёрка в директорате, на которую опаздывать было страшно.
Слушая этот сторонний разговор, Кузьма Сорокин вспомнил Ивана Кротова и ту далёкую ночь, когда они на пару везли дрова по горной дороге для отопления палаток, в которых зимовали военные строители его «сорокинской» вшивой роты. Кротовский грузовик скользил и временами скатывался на встречную колею, его мотор перегревался, машину тянуло вниз, и приходилось брать разгон не единожды, чтобы преодолевать перевалы. На одном затяжном подъёме навстречу им появилась колонна тяжёлых машин, сопровождавших на боевое дежурство ракету стратегического назначения. Опрокинутый её авангардом кротовский грузовик оказался в кювете. Иван и Кузьма попались в лапы конвою. Избитые прикладами приятели пешими возвращались по домам и кашляли, надрываясь до хрипоты, отхаркивая свежую кровь из лёгких. О дальнейшей судьбе Ивана Кротова Сорокин прочитал из армейской газеты, лёжа в военном госпитале с больными лёгкими, и чувство стыдливой благодарности другу мучило его много лет. По рассказам, доходившим оттуда, из-за решёток, Сорока узнал, что Иван устоял на всех допросах и взял вину на себя, не упомянув имени товарища, сидевшего с ним в кабине, не потянул его за собою в дисциплинарный батальон, про службу в котором ходили страшные слухи. Но эта язва памяти зарубцевалась в душе у Кузьмы, как и все остальные болячки. Только кольнуло под дых, когда он сегодня увидел, как схватился за голову седой человек, выбираясь на коленях из траншеи, вырытой в поиске меди, как он согнулся пополам в мучительном кашле – точно так же, как и много лет назад, когда сапог конвоира попал ему в отросток грудины. Но эта минутная слабость у Кузьмы прошла, когда раздался приказ Вадима:
– Мы видим нарушителя корпоративной дисциплины! Начальник теплушки показал на Гудковича, надевающего телогрейку, переброшенную Иваном через забор. – Эта наша зарплата! – и караул послушно покинул сторожку.
Возникший при этом сквозняк оторвал от стены идейный агитационный плакат с изображением кровожадного еврея и выбросил эту бумагу далеко за двери вслед за охраной, озадаченной поимкой врага. Сорокин захотел ухватить плакат на лету и вернуть его в сторожку, да ветер оказался проворнее вчерашнего симулянта, и мелованная бумага, развернувшись, словно воздушный змей, понеслась в сторону города – догонять избитого человека. По дороге она упала в лужу. Жестокий рисунок раскис и растворился вместе с криком о помощи: «Русский русскому помоги, иначе ты будешь следующим». Иван Иванович Кротов окунулся в ночную тьму…
Рассказ двенадцатый. Горячий плац
Душа барахталась в сетке человеческих нервов. Гудела, как музыкальный инструмент, расстроенный непрошеными гостями. Клубилась около липкого тела облаком, желая освободиться от плоти и умчаться в такие выси, где нет артистов, рвущих до боли. Иван Иванович Кротов умирал. Фальшивые аккорды мешали ему грезить, разбивая гармонию созерцания вечности, вызванную действием анестезирующих препаратов. Оживающая на время плоть стонала о продолжительности страданий, а запутавшаяся в ней душа упрекала её в живучести. Две половины одного существа бранились между собою, обвиняя друг друга в немилосердии. Но всё же ветреный холод подкрался к постели больного к умиротворению сторон.
Природа сыграла на руку смерти. Был пасмурный день. Мгла висела над миром. Из-под палки, не одеялом, а простынёй покрывая остывшую землю (так укрывают в морге покойника, кое-как, ненадёжно), падал нечистый снег. Казалось, что он несётся не с неба, а с ближних крыш – колючий, мелкий, словно абразив из пескоструйного аппарата, обдирая пожухшие краски вчерашней осени – последние, цепкие листочки карагачей. Иссохшие как в гербарии, они оторвались и понеслись по асфальтированному покрытию городских тротуаров, подметая до чёрного блеска остекленевшие лужи… Ударил морозец. Домашнее тепло потянулось в приоткрытые форточки помещений. Душа у Ивана отклеилась от липкого тела и, подхваченная потоком, стала свободной. Ей оставалось витать над землёю три дня, если покойного не похоронят оперативно.
Любовь это – богатство, не подверженное дефолту. Расчётливый в подлом рыночном времени добытчик и скряга Кротов ни разу в жизни не изменил супруге, даже не думал об этом. Он был любим и любил её одну. Уже по самый гроб жизни Иван Иванович остался нежным мужем своей Алёны в благодарность за красоту, нерастраченную напрасно в юности на других.
Когда его провожали на воинскую службу, цвели деревья. Был месяц май. Команда, в которой числился Кротов, ждала покупателя много дней. Съели всё, что взято в дорогу. Двое товарищей под честное слово отпросились у дежурного офицера в город за газировкой и не вернулись. В оправдание дезертирства их родные растрезвонили по району, что на областной пересылке вышла задержка с отправлением новобранцев к месту прохождения службы – не кормят. Мамашки, услышав об этом, собрали баулы с едой и поспешили к военкомату. Строгий отец никогда не баловал Ивана жалостью. Он не помчался на свидание с сыном, даже денег ему не передал – была такая возможность. Завтрашний день зависел от урожая.
– Земля-кормилица иссохла от голода более, чем сын.
Батька знал, что Ваньке под силу выдержать испытание воинской службой.
– Отныне он мне защитник, а не я ему нянька! – сердито сказал старик.
Никто уже, казалось, не вспомнит про молодого Ивана.
Ни кустика, ни газончика не жалось ни к одному из строений, расположенных на территории областного военкомата. Сюда приезжали за будущими солдатами их покупатели со всей страны: пушкари, моряки, связисты, мотопехота, автобат. Свежее асфальтированное покрытие площади размякло от солнца. Торги проходили, несмотря на выходные. Словно животные в стаде, горе-призывники кучковались на главном плацу в оцеплении курсантов зенитного училища. Физически более крепкие зенитчики время от времени отодвигали полудохлую массу новобранцев то в одно, то в другое место на площади. Опустевший за ними асфальт поливали холодной водой из пожарной машины, разгоняя на время зной. Из громкоговорителя выкрикивали название или номер той или иной призывной команды, приглашая её людей для прохождения медицинского осмотра. Ближе к обеду радисты включили музыку. Играли марши далёких лет.
По ту сторону периметра военной управы возвышались душистые тополя. Их нижние ветки протянулись на запретную территорию, цепляясь за колючее ограждение забора. Деревья были в соку. Дрожали листочки. Набухшие серёжки раскрывались и отдавали ветру ватные семена. Пух носился над плацом, щекотал…
– Ты погляди на забор, – захихикали в округе.
На деревьях сидели девицы, которым отказали в свидании. У кого-то из них не было с собою паспортов, другие не успели заматереть, чтобы считаться родными, – не поменяли фамилии. Были и такие, которые познали близость с мужчинами в объёме, что иной женщине и в зрелом возрасте не приснится. Одни сидели на толстых ветках, болтая тонкими ногами, другие стояли на них, обнявши стволы, и выкрикивали в поиске знакомых парней их имена. Но поди увидь в большой толпе любимые лица. Поди различи их на деревьях в богатой зелени, глядя в сторону солнца. Услышишь ли ты, напрягаясь, под бравурные марши, о чём пекутся любимые люди? От места, где находились оцеплённые парни, и до забора было не близко.
Музыка перестала играть. Из громкоговорителя послышался зычный голос дежурного по части.
– Эй-й, за забором, кошёлки, а ну-ка быстро попрыгали наземь!
На мгновение стихло и вдруг:
– Козёл, – понеслось в ответ с деревьев чириканье девчонок.
Плац расхохотался.
– Ты погляди на концерт, – толкнул Ивана сосед.
Две обезбашенные подружки, стоя на ветках, задрали платья и повернулись задом к радиорубке.
Дежуривший по части вояка поспешил к забору, чтобы вразумить бесстыдниц, но в ответ полетели камни. Возвращаясь, он потирал ушибленные места, ругался. Перед открытой дверью командного пункта радиорубки вояка долго жестикулировал, показывая рукою в сторону пожарки.
– Марш славянки, – сказали из рубки.
Грянула музыка. К забору подъехала красная машина. Нарядчики раскатали рукава, включили насосы, пробуя на асфальте напористость струи, вылетающей из сопла. Когда давление воды поднялось, дежурный отобрал у солдата ствол и направил его на деревья. Первая, самая ближняя к нему, девчонка упала сразу, ломая ветки. Другие держались стойко, глотая воду. Офицер переводил свою пушку то на одно, то на другое, то на третье дерево, злорадно ругая людскую похоть во всех её проявлениях. Матерь божья стала блудницей, зачатье – порочным, оргазм – ненасытным. После второго куплета марша жертвы расстрела не выдержали напора холодной воды и покинули деревья. Но самые отчаянные ещё держались. Вода потрепала их летние платья, местами порвала их. Офицеру хотелось отомстить за брошенные в него камни особо, со вкусом, раздев последних упрямиц водою догола.
– Так им и надо! – кричали отовсюду его солдаты.
Плац улюлюкал. Дежурный повёл огонь по последнему оплоту сопротивления. Три беспокойные, самые стойкие девицы ещё находились наверху. Отрезая им пути к отступлению, лейтенант распластал поток, как стену: обрывались свежие листья, ломались ветки, леденило живое тело. Одна девица, обессилев, упала, вторая бросилась вниз сама. Третья стояла твёрдо, хватаясь за тополь, словно за брата. Среди листвы и шабаша она не выделялась, как прежние, не обзывала военных козлами, но, когда осталась одна на оборванном дереве, все взгляды с плаца сфокусировались на ней. Кротов её узнал – его Алёна. Она приехала к нему на свидание вместо родителей. Ни жена, ни сестра – без документов. Не пропустили.
Дежурный как будто угомонился. Он убрал водяную завесу, разрешая девчонке уйти, и водитель пожарной машины тоже махнул рукою: «Спускайся, – мол, – больше тебя не тронем». Алёна потянулась за авоськой, висевшей рядом на ветке. Из неё торчали наружу бутылки с водою и какая-то пища. Но кто-то крикнул: «Это – водка и закусон». Офицер поднял свою пушку. Авоська упала. Следом по мокрому тополю сползла Алёна, оставляя на свежих сломанных сучьях обрывки летнего платья. Исподлобья, стыдливо, Иван провожал свою подружку глазами, прислушиваясь к усмешкам окружающих людей.
