Полная версия:
Александр Иванович Муленко Вкус «изабеллы»
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Мы не туда попали, – сказала Лена.
Тяжёлые снежные карнизы висели над нами, как тучи, отбрасывая далёкие тени на нижестоящие камни.
– А я-то, думаю, почему нет ветра? Он гуляет за гребнем. А тишина-то какая!..
– Как в морге, – добавил я.
– Ты не шути, – рассердилась Лена.
В это время крыса у меня за спиной запищала. Я снял рюкзак и освободил её из клетки. Лена вздрогнула.
– Ты же обещал мне не брать крысу в горы!
– Она сбесилась!..
Лариска стремительно выскочила из плена и, вытягиваясь, как ленточка, по снегу помчалась обратно за чёрные скалы, откуда мы только что вышли.
– Значит, у животных тоже съезжает крыша от недостатка кислорода? – печально отметил я в надежде на снисхождение инструктора.
Вы видели, как спасаются восходители в горах от приближающейся опасности? Как они несутся по скользкому фирну или по шаткой морене в поисках надёжного убежища от стремительно летящих с неба камней?.. Или от лавины снега. Как они спотыкаются на ходу, падают грудью на острые склоны, поднимаются в спешке, и раненные, опять убегают прочь от смерти, надрывая при этом лёгкие и сердце? Как оно бешено колотится – воздуха мало, из носа кровь…
– Саша!.. Бежим!.. Лавина!
Крыса и нашла среди рыхлых скал ту нишу, тот грот, куда мы с Леной успели спрятаться, задыхаясь от болей. Спустя мгновение с неба рухнули первые камни, и целый водопад горной пыли засвистел около нашего убежища, далеко разбрызгивая липкую грязь. Толкаемая лавиной ударная волна потревожила сонные скалы. Нарастающий её шум превратился в грохот, когда неуправляемая снежная масса ухнула по месту, где остался лежать мой рюкзак.
Вскоре всё смолкло. Осторожно разгребая завалы горного мусора, я выкарабкался из нашего убежища наружу, выпрямился; колени тряслись. И когда мне показалось, что самое страшное осталось уже позади, один таки камень сорвался невесть откуда и ударил меня по каске.
Я так и не стал замечательным альпинистом. Но мне повезло. Со мною в горы ходил настоящий инструктор. Она хлопала меня по щекам, искала пульс на сонной артерии, рвала на мне одежду, освобождая для дыхания живот.
– Ты цела? – спросил я, очнувшись.
Мои липкие губы еле растягивались в розовой пене.
– Цела, – с облегчением всхлипнула Лена.
– Тошнит…
– Твоя крыса умница!.. Она нашлась.
Лариска отыскала у меня в кармане кожаный футляр для очков и грызла его.
– Отдай! – потянулся я к ней.
Крыса жалобно запищала.
– А тебе его жалко? – вступилась Лена. – Я думала, что ты умрёшь… Мне стало страшно!.. Ты хватал губами воздух, наслаждался, захлёбываясь от счастья, и вдруг метаморфоза. Упал лицом на камни и не дышишь. Еле-еле тебя я на спину перевернула – тяжёлый, как слон.
– Надо подняться на пик, – промямлил я и отключился вторично.
– Хорошо тебя камнем ударило… Ты – контуженный, – баюкала Лена.
В лагере увидели нашу сигнальную ракету, и спасательный отряд немедленно выступил навстречу. Из палатки меня в ту ночь перевели в домик, где жили инструкторы. Там было тепло и уютно. Я слышал, как Лена уговаривала начальника лагеря зачесть мне это восхождение, мотивируя тем, что основная часть маршрута была нами пройдена, что во всём виновата она одна: не нашла дорогу наверх, просмотрела геодезический знак и поздно сообразила, что мы далеко зашли…
– Если бы не его крыса – мы бы погибли.
Я лежал на спине, голова гудела от боли, бредил.
– Все-таки крепко меня зацепило камнем, Пик Солнечный… А ты, Лариска, умница, ты понравилась всем. Мы ещё с тобой поднимемся в горы…
Рассказ третий. Где ваша крыса?
– Удивительную историю вы рассказали, мой друг!
Врач-патологоанатом медленно ощупывал больное животное.
– Я полагаю, что у неё рак, и – она скоро подохнет.
Так принято говорить о животных.
– Поездка в горы не прошла для неё бесследно. Она безнадёжно простыла, штурмуя ледники вслед за хозяином, но более точный диагноз ей может поставить только врач-ветеринар, и то если ему приходилось иметь дело с грызунами. А кто с ними хочет иметь это дело?.. Крысы – они…
В этот момент в комнату зашёл другой человек, не слышавший мой невероятный рассказ.
– Бегут с тонущего корабля! – торжественно закончил он мысль врача и рассмеялся. – Они предатели!
– Неправда! – ответил я, скрывая обиду. – Крысы указывают нам путь к спасению. Вы же не знаете эту историю!
Он достал из кармана бутылку водки и согласился:
– Может быть, вы и правы… Пить будете?
Только четыре года спустя я наконец нашёл время и силы опять подняться в горы и посетить альплагерь моих друзей.
– Она ждала тебя три сезона и рассказывала ученикам о странном восходителе, который на одном дыхании прошёл самый крутой ледник. «И с ним, – восхищалась она, – была его верная спутница – крыса. Она учуяла неразличимый человеческим ухом треск карниза и бросилась искать спасение, а я догадалась вовремя поглядеть наверх и побежала за ней. Крысе удалось найти убежище от летящих камней и лавины снега. Он обязательно вернётся к нам – мой первый ученик Саша, и с ним его подруга – Лариска». Вы бы видели, как волновались слушатели…
– Но почему она не приехала сейчас?
– Лена вышла замуж… Она нашла своё счастье. У неё маленький ребёнок. А вы?.. Как вы?.. Где ваша крыса?
Я молчал…
Сказание об Эльвире-летчице
Честного судью можно узнать по заштопанной мантии.
Народная мудростьЧадили промышленные трубы.
Рассекая дымы ножами крыльев, в небе кружился биплан.
– Или мне показалось? – удивился директор чёрной металлургии.
Он был единственным в нашем забытом богами, забитом городишке кандидатом технических наук. Если случалась важная пьянка, деляга оставался в управе заночевать. Вчера ему за великое усердие в экономике вручили дюралевую медаль и объявили, что она – золотая. Солнце ещё не взошло, а матёрая секретарша уже раскисла от притязаний великого управленца. Она натянула строгое платье и стала стройной.
– Вам не показалось, Андрей Иваныч, – жеманно ответила служебная женщина, подкрашивая губы. – Эта небесная железяка носится больше часа.
Грохотало важное производство. В разбитых окнах обветшалых цехов мерцали незатухающие огни сталеплавильных процессов.
Кукурузник взмыл в небо, сделал широкий круг над высокими отвалами шлаков и, возвращаясь, промчался между кирпичными трубами мартенов. В эту минуту сталевары запустили в переплавку сырую шихту. Взрыв оказался сильнее прежних. Пламя взметнулось в небо через аэроционные фонари. На крыше возник пожар. С бодуна управляющий комбинатом директор подумал, что в город пришла война. Его перегруженное сердце устало от эмоций. Он упал, хватаясь за штору. Упала гардина.
Биплан завис, как хищная птица, и задним ходом вернулся к мартену. Из самолёта широким потоком хлынула вода. Огня не стало. Парила крыша.
В то раннее утро Эльвира Макаровна Ротоенко катала доченьку Машу на «пернатой» машине. Мамка работала пилотом в спортивном клубе «Стрижи». Эльвире было около тридцати, а мелкому штурману Машеньке – семь лет. После успешного налёта в металлургию они умчались в сторону восходящего солнца.
Пилотов нашли. На скорую руку собрали скорый суд. С директорской стороны заявились лучшие правоведы. Они имели корпоративные заслуги, амбиции и большие зарплаты. Этим пронырам приказали начать участие в споре, как потерпевшим. Известные крючкотворцы, ловкачи и шаромыжники – запевалы процесса огласили претензии: лётчица нарушила запретное небо над комбинатом, стояла тёмная ночь, и во время полёта имелась высокая опасность разрушения зданий. Вдобавок у директора, осознавшего это несчастье, случился тяжёлый приступ стенокардии. Напоследок обвинители доложили, что полёт Эльвиры Ротоенко – самовольный, к тому же в биплане на месте второго пилота присутствовал ребёнок.
– Да, – подтвердила лётчица. – Я катала дочку.
– В близости от важных объектов, где работают люди? Между высоких кирпичных труб? Используя своё служебное положение? – удивилась судья.
– Это не так опасно, Ваша честь, как вы представляете. Знаменитый лётчик Валерий Чкалов, поспорив однажды с друзьями, пролетел даже под Троицким мостом в жилом массиве города Ленинграда – и ничего не случилось.
– Но разве вы получили на это письменный приказ? Я что-то его не вижу.
Чёрная, как ворона, в заштопанной мантии пожилая судья устало, но твёрдо поглядела на Эльвиру.
– Нет, – ответила смущённая лётчица. – Приказа я не получила. Чтобы слетать ко мне на родину в Украину на лайнере – в Харьков… Это нам с дочкой не по карману, а девочке в жизни нужно повсюду побывать. Она, как и я, очень любит бескрайнее небо и хочет учиться на пилота в той же самой лётной спортивной школе, в которой училась я.
Ответчица заикалась. Блестели слёзы.
В начале этого века, в новорусские, подлые, проклятые времена законную зарплату не выдавали годами. К тому же у пилотов аэроклуба она была мала. Лётное дело стало не важным. «Стрижу» помогали, да немного. И всё-таки случалось, что спортсмены тушили в жару горевшие лесные посадки и степи, распыляли в полях отраву против саранчи, а в майские праздники устраивали шоу, петляя в небе, бросая при этом в город поздравительные открытки.
Судья не сдержала эмоций:
– Странные капризы у вашей дочки.
– Вы меня неправильно поняли, Ваша честь.
– А кто у неё отец?
– Олесь Иванович Ротоенко. Он рано погиб во время испытаний нового самолёта. Я тогда ещё училась в секции планеризма.
– И после гибели мужа вы, молодая особа, продолжаете безумно носиться ночами на допотопной машине вместе с ребёнком? Рискуя при этом жизнями?
– Только единожды, Ваша честь. Бипланы – это самые надёжные в мире самолёты. Для пущей поддержки в небе они имеют спаренные крылья.
В прениях соперники доложили, что около их управы старый, ослабший летательный аппарат остановился на полминуты в небе и помчался по ветру обратно к мартену задом наперёд. Это движение попало в зону просмотра видеокамер. Очевидцы подумали, что налётчица оплошала.
– Вы были неуправляемы? – спросила судья Эльвиру.
– Неправда, – ответила женщина. – Мы были умелые. Я дважды была чемпионкой Украины по самолётному спорту.
– Мамка тушила на горевшей крыше пожар, а я держала в руках штурвал, – важно добавила Машенька, перебивая ход процесса. Она спешила выглядеть взрослой.
Судья обомлела. Потерпевшие заорали:
– Это – уголовное преступление. Вы, пожалуйста, занесите признание девочки в протокол, иначе мы его не подпишем.
Директорские юристы дорожили карьерой на комбинате, они хотели победы в суде любой ценой.
– Не ваше слово, – ответила озабоченная судья.
В перерыве, когда арбитры удалились на совещание, мамка обняла доченьку и шепнула, глотая горечь:
– Павлуша ты, Павлуша… Ты погляди на этих упитанных учёных приматов, живущих в тепле под шкурами своих администраций, не знающих ни ветра, ни слякоти, ни зноя, ни радости полётов. Они желают нашей разлуки. Запомни их лица…
Ржали, травили байки, ковырялись в зубах юристы чёрной металлургии.
– А кто такая Павлуша? – спросила Маша.
– Он, как и ты сегодня за меня, заступился за брата Федю. Это были маленькие мальчишки. Их обвинили ни за что и зарубили взрослые дядьки, хотевшие крови.
– Нас тоже убьют?
– Тебя отправят на воспитание в детский дом, а меня побреют на лысую и посадят на много лет. Я стану зэчкой.
На оглашение приговора приехал директор чёрной металлургии. Он увидел заплаканных ответчиц и ядовито спросил:
– А вы почему такие немые?
– Молчание – золото, – отрезала Эльвира.
– Откуда у вас столько много богатства? – расхохотался учёный.
Судьи вернулись. Как один монолит поднялись испуганные мама и дочка. Лениво, развязно, долго вставали самоуверенные директорские подлизы.
– Садитесь, – приказала судья пилотам. – А вы, – повелела она юристам, – постойте.
Бегло и машинально старушка перечитала напыщенные претензии к оболганным людям и огласила решение государства.
– В деле Эльвиры Макаровны Ротоенко нет криминала. Её накажут в служебном порядке в аэроклубе «Стрижи» за самовольный полёт. Напротив, сталевары мартеновского цеха той ночью нарушили технологии заправки в печь металлического скрапа и виноваты в пожаре, возникшем после выброса шлака. Пролетавшая в небе над комбинатом лётчица Ротоенко увидела горевшую крышу и умело потушила на ней огонь. Она без всякой корысти пришла на помощь пострадавшему цеху. Разбирая это важное дело, нами были дополнительно опрошены специалисты по надзору за состоянием зданий в период эксплуатации. От них мы узнали, что руководство чёрной металлургии не уделяет внимания профилактическим ремонтам. На промышленных трубах, между которыми летала Эльвира Макаровна Ротоенко, уже в течение многих лет не горят ночные светильники, необходимые для ориентации пилотов, и сами трубы не окрашены сигнальными красками. Мы обязуем дирекцию комбината исправить эти просчёты…
Как юридическое лицо учёный руководитель был оштрафован и обесславлен. Да ненадолго. На следующий день он написал приказ о создании подучастка ремонта промышленных дымовых труб при участке «Огнеупорные работы» в цехе ремонта металлургических печей, где я трудился много лет. Старых юристов в управе поменяли на молодых, ещё неизвестных, трудолюбивых, не обнаглевших. Эльвиру на целый год лишили права пилотирования самолётов.
– И пусть, – бурчала она, вернувшись в аэроклуб. – Я всё равно останусь в небе парашютисткой.
– И я, – повторяла дочка.
Скрап[1]
Рассказ первый. Старый кабель
В ненастную пору, осенью, экскаваторщик Кротов Иван Иванович откапывал у подножья шлакоотвала глыбу огнеупорных кирпичей, закозлованную металлом. Неподатливая на клык, она лежала мёртвая, поглощённая оползнем, окованная морозом. Врываясь в затвердевшую землю, машинист зацепил ковшом экскаватора медный кабель.
– А ну-ка, посмотри, что такое? – приказал он низовому рабочему, пособляющему в добыче лома.
Его помощник послушно качнулся в сторону рваных проволочных огрызков, припал на хромые ноги и осторожно коснулся меди костяшками пальцев.
– Да ты не бойся, – ухмыльнулся наставник, – меня бы убило первым.
Кротов прожил в городе сорок шесть лет и помнил его историю. Когда-то рядом с шлакоотвалом стояло электрохозяйство. В стабильные годы плановой экономики оно питало цеха завода железобетонных изделий. Но новые рыночные реформы сокрушили хозяйствование, закупочные цены поднялись до невероятных размеров, и производить железобетон стало не по карману. Заводик остановился, опустел, а следом началась приватизация госимущества. Душевные струны у обывателя гудели новой идеологией – частную собственность объявили приличной, а государственную – безликой, позорной, враждебной народу. В голодном страхе разбирали постройки люди. Боялись, что от брошенной на драку собаку страны им не достанется ни камня, ни бруса, ни арматуры. «В хозяйстве всё сгниёт», – говорили они стыдливо друг другу в оправдание суеты.
Поодаль дымили мартеновские трубы. Чтобы грабежи не перекинулись в металлургию, было приказано обнести высоким забором всю округу, и руины никому уже не нужного железобетонного производства, как бы случайно, тоже оказались под патронатом у металлургов. На заре возрождения капитализма в России брошенная недвижимость порою стоила дешевле, чем шуба для секретарши. «Прикупили задаром», – бубнили завистники, поминая при этом недобрым словом старого, сердитого красного коммуняку-директора, остановившего грабежи, создавшего свой промышленный анклав. Но всё же развалины присвоенного придатка округлились без дела и обросли беленой, как волосами покойник. Только внимательно приглядевшись с высоты шлакоотвала, можно было увидеть среди высокой травы остатки битого кирпича и рыхлые плиты перекрытий подвалов. Целым осталось одно бомбоубежище, сделанное во время о́но на случай атомной войны.
Экскаватор у Кротова остался после ликвидации дорожно-строительного кооператива. В последние годы социализма его зачинщики сорвали немалый куш. Они поделились дурными деньгами с людьми, утвердившими сметы, что-то заасфальтировали, а излишние вырученные копейки перевели в торговлю, где оживили их для частного блага. Два года этот кооператив просуществовал на льготном налогообложении, пуская пыль в глаза инспекций. Когда отменили поблажки, он закрылся. Избыточное добро отцы-председатели решили распродать и поделить добытую выручку по-братски, пропорционально участию каждого члена в деле кооперации. Предвидевший это Иван Иванович тайно увёл артельный экскаватор в село, где доживали родные, и припрятал его в овражке. Он вернулся в контору пешим и объявил собранию, что машину у него угнали из-за ротозейства неизвестные лица в сторону Казахстана. Не удручая себя поисками истины, у Кротова высчитали остаточную стоимость пропажи и обездолили в остальном. Его выгнали с позором, не давши ни копейки от распроданного имущества. Но деньги через год обесценились, открытая было зачинщиками торговля задохнулась, а экскаватор нашёлся. На нём Иван Иванович приехал в город, как на парадном коне, покачивая ковшом, словно флагом победы, торжествуя и злорадствуя над незадачливыми друзьями, потерявшими место в жизни. И действительно, недальновидные совки-кооператоры остались без хорошей работы и пришлись не ко времени: обветшали, состарились у своих опустевших витрин и прилавков. Он же, Иван Иванович Кротов, катился в гору и пользовался успехом на строительстве индивидуальных домов. Ломал какие-то мелкие постройки у богатых заказчиков, расчищая им пространство для новой жизни, обсыпал обломками этих построек ручейные берега, рыл траншеи для прокладки канализационных труб, тягал по бездорожью старые рельсы, профилированные уголки, швеллера, забытые на «замороженных» объектах растяпами социализма. Брал на лапу звонкой монетой, но дешевле нежели коммунальные службы. Кротов изучал маркетинг не в академиях, а на деле. В нём ожил хозяйственник. Какая-то хромосома зудела о прошлом. Его рачительные пращуры наверняка когда-то глумились над другими бездарными человечками так же, как и он, жили в достатке, имея лошадей и коров. Но когда появились колхозы, их нестойкие хозяйственные образования загнулись от классовой зависти и жадности голытьбы. Через полвека, сегодня, Кротов за пядью пядь возвращал награбленное совками добро себе. Недавно он разобрал систему мелиорации на старом поле за городом, где уже ничего не росло, кроме бурьяна да конопли, от нехватки исторических хромосом в генофонде у сельсовета. Ивана хотели привлечь к ответственности понаехавшие на сладкое менты, плодовитые во все времена до денег и взяток, но, когда узнали, что заказчиком нержавеющих труб был не кто иной, как градоначальник Дубровченко, отступили с позором, не отжавши у Кротова ни копейки.
Плохо лежавший в округе металл скоро закончился. Строительные конторы безмолвствовали. Вчерашние кротовские вельможи-заказчики подтянули ремни и закрыли свои амбары. Это настало время дефолта девяносто восьмого года. Даже на кладбище, где объёмы работ не упали, а премного возросли, механизаторы жили бедновато, дрались, как таксисты, за каждого клиента. Родные покойных рассчитывались за рытьё могилок только самогонкой и объясняли понуро, что сами, мол, выживают на молочные талоны за вредность на производстве, покупая на них лиловые пирожки в рабочий полдень, дабы не загнуться до вечера от перевыполнения всяких планов. В такие минуты кладбищенские копатели, хмелея, горевали совместно с ними в унисон, оправдываясь за своё излишнее скотское жлобовство, уверяя, что существуют на подножном корму от смерти до смерти и живут солидарно со всею Расеей в ногу, как честные люди.
Наличность выдавали только в пунктах по приёму металлолома. Бесформенного железа было много на шлакоотвалах, куда и подался Кротов работать на себя и на Гвоздя – хозяина скрапа. Так называли в народе рэкетира, державшего все дороги на металлургический комбинат под контролем. Гвоздев скупал у добытчиков их металлы. Он их перепродавал на переплавки. И боже упаси, было мешаться под ногами у этого человека. Самодеятельные старатели пропадали без вести в тургайской степи.
Рассказ второй. Флаги
У ковша экскаватора сверкнуло богатство. Обесточенный кабель пролежал в земле без дела пятнадцать лет. Рэкетиры не знали о нём, потому что были молодыми, а доживающие в честности старожилы по инерции ковырялись лопатами в садах, выращивая картошку.
– Золотая жила, а, Фима? – тихо спросил Иван Иванович у помощника.
– В свинцовой оплётке, – также тихо ответил напарник.
Звали его Ефим Гудкович. Никудышного вида, почти калека, хромой на обе ноги, неопределённого, уже предсмертного возраста от сорока до шестидесяти лет (в России мужчины, как правило, дольше не живут.), грязный, несвежий, он появился на отвале недавно и поселился в сторожке, находившейся в бывшем клубе монтажной организации. Парализованная реформами эта шарага доживала, сдавая в аренду своё недвижимое хозяйство: склады, гаражи, бытовки. Чтобы рассчитаться с долгами за «кучерявое» прошлое, автомашины этой конторы были уже распроданы. В боксах теснилась помятая техника добытчиков скрапа. Чернели смотровые ямы, загаженные мазутом. На стеллажах ржавели неликвидные запчасти, уцелевшие от продаж; повсюду валялись инструменты: ломы, кувалды, гаечные ключи, зубила. Где-то ночами ютился сторож, по лаю собаки выглядывавший во тьму. Впрочем, запоздалых прохожих здесь почти не бывало, на окраине захолустья даже в погожий день немало грязи. Разве что некоторые подсобники, имеющие семью, нахлеставшись до положения риз, оставались заночевать. Лишь тогда появлялись их сердобольные близкие: жены ли, дочки ли, сыновья ли, внуки, уговаривая вернуться любимых забулдыг в родные пенаты, бывало, что уносили их, взяв под мышки или закинув за плечи, если те не шевелились совсем. Ещё при клубе проживали случайные люди. Такие, за которыми никто никогда не приходил. Немало их и доныне находят покой в теплушках старых промышленных зданий. Как правило, все они работают плохо и напиваются сразу же после первой подачки. Многие из них, уставши от жизни, умирали по дороге из магазина на шлакоотвал в старых коллекторных колодцах или каких-нибудь подвалах. Однако подсобники у Кротова не переводились ни на минуту, потому что по свету шло сокращение рабочих мест. За сотку рублей в день, которые выплачивали Иван Иванович и иные какие собственники бульдозеров или кранов, люди были готовы убить друг друга – шёл естественный отбор населения к лучшей жизни, обещанной реформаторами, захватившими власть в стране.
Фима, хотя и попахивал подвалом, но на забулдыгу был непохож, и поэтому Кротов, самый преуспевающий на отвале старатель, платил ему ежедневно по сто пятьдесят рублей в смену и ещё полстолька за сверхурочные часы, если где-то на стороне случался какой-нибудь аврал или халтурка – заказчиков у Ивана было не счесть. Неподконтрольный начальнику шлакоотвала механизатор, он в любое время мог умчаться в город на любую работу – копать траншеи барыгам или иным богатеньким «буратинам» со странностями. Иногда Иван Иванович брал на такие дела с собою Фиму, но чаще всего давал ему отдохнуть от безумных, бездомных, грязных будней или посылал его на заброшенные склады провести кое-какую инвентаризацию утиля. Однажды, перебирая на стеллажах ненужный хлам, Гудкович нашёл старинные шёлковые флаги. В советские времена с ними выезжали на первомайские праздники строители коммунизма. Поначалу Ефим равнодушно забыл про эти тряпки, но, когда через неделю-другую ударили морозы, на базе заметно похолодало. Всё тепловое отопление в клубе отключили за долги ещё пятилетку тому назад. Электричество всё же питало сторожку, минуя счётчики коммуналки. Но единственный маленький ТЭН-трамвайка не обогревал всю ночлежку. Гудкович пытался дрыхнуть в бушлате. Да, поди, поворочайся с боку на бок, когда отекающие ноги скрипят да ноют в суставах от всякой твёрдости, на которой ты лежишь. После такого сна к утру усталости в теле больше, нежели от работы на производстве.
Замерзая, бродяга вспомнил про флаги, лежавшие в боксе. Он перенёс их в сторожку. Уже на месте их раскроил и начал использовать как постельные принадлежности, покрывая ими свои матрацы, собранные из ватной одежды пропавших рабочих. Самый большой бархатный флаг с портретом Ленина днями висел на стенке ковром. Ночами Фима им укрывался как одеялом и жил вполне пристойно, по-божески – спал, раздеваясь до нижнего белья, чтобы не обовшиветь без горячей воды…
Как-то на шлакоотвал приехала комиссия по охране труда. Её ответственные работники прошлись по объекту, заглядывая под каждую машину, осмотрели грузозахватные приспособления, пересчитали обрывки прядей на каждом стальном канате и указали пальцами на нарушения техники безопасности. Они существенно заметили, что кадровые рабочие, занятые обвязкой грузов под механизмами, должны иметь на себе хотя бы красные куртки, чтобы не случился какой-нибудь несчастный случай. Потом зашли в сторожку и сделали необходимые предписания по производству работ.
