Александр Юрьевич Сегень Циньен – пора цветения

На другой день утром Григорьев и Самсонов шли по Торговой площади с озорными лицами.

– Который день мы в Шанхае и до сих пор ни разу не почесали кулаки. Разве это дело, друг мой? – говорил Самсонов.

– Ты-то всего лишь третье утро здесь встречаешь, это я уже второй месяц живу.

– И ни разу не подрался с косоглазыми?

– Тебя ждал.

– Да уж! Как вспомнишь китайские отряды у большевиков под Читой… Они ведь государя императора расстреляли!

– Нет, государя – мадьяры, – возразил Григорьев.

– Ну по Кремлю в семнадцатом из орудий лупили.

– Там тоже мадьяры и чехи.

– Да какая разница! Главное, что китаезы в рядах у красных воевали. Скажешь, нет?

– Воевали. А за нас – не воевали.

– Ну так а я о чем говорю!

Они шли дальше, разглядывая бушующее море товаров и примеряясь, над кем сподручнее учинить расправу.

Женское общежитие стало роддомом, из которого ребенка вскоре перевели в более удобные помещения. Второй день «лингвистического съезда» новорожденной Коммунистической партии Китая проходил в богатом доме Ли Ханьцзюня на улице Ванчжилу.

Супруга Ли Дачжао, изрядно накормив голубей, слетавшихся к ее угощению, казалось, со всего Китая, сбросила остатки корма с тарелки на асфальт, вошла в дом, прошла через внутренний дворик и заглянула в гостиную.

Не сказать, что зал второго дня заседаний был намного больше. Комната восемнадцати метров, посередине – большой четырехугольный обеденный стол, а вокруг него – стулья и табуретки. Но внутреннее убранство гостиной отличалось куда большей роскошью и изысканностью, нежели простенький общий зал в женском общежитии. На столе красовался изящный чайный сервиз, возвышалась дорогая стеклянная цветочная ваза, рядом – целое озеро меди, обрамленное берегами, украшенными деревцами, среди которых блуждал олень – пепельница. В углу поставили маленький столик, за которым сидели Чжан, Чжоу и Мао.

Мао вел протокол. В отличие от остальных, он сегодня неожиданно явился в длинном традиционном халате и был похож на даосского монаха.

За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда – Ли Дачжао, Хэ, Дун, Таньцю, Гунбо, Лю, Ли Ханьцзюнь, Ван Цзиньмэй, Дэн, а также Бао, коминтерновцы Сневлит и Никольский.

Ван почувствовала, как в зале растет напряжение, разгораются споры. Делегаты вскакивали, махали руками.

– Вы что, действительно верите в возможность захвата власти? – шумел ее муж.

– А почему бы и нет? – воскликнул Лю, и Ван с неприязнью подумала о нем: «Молокосос! Еще смеешь перечить моему мужу! Книжный Червь».

– Юношеский максимализм! – возразил девятнадцатилетнему пекинскому делегату Дэн Эньмин.

«Правильно», – подумала Ван.

– Впереди великие сражения! – с пафосом объявил Цзиньмэй. И вдруг сильный кашель стал его колотить.

И первое сражение было не за горами. Пока второй день съезда бурлил дебатами, по той же Торговой площади шли Го Лиан, Мин Ли и Мяо Ронг. Покупали на вечер еду и выпивку.

– Сами там решают судьбу Китая, а нас отправили за выпивкой и закуской, – проворчал Конфуций.

– Да ладно тебе! Хорошо, что дом Ли Ханьцзюня не надо охранять, – возразил Го.

– Смешно, что полиция, которой мы боялись, теперь нас же и охраняет, – улыбнулся Тигрёнок.

Го заметил Самсонова и Григорьева:

– Противно, что мы боремся за коммунизм, а здесь, в Шанхае, находят прибежище недобитые белогвардейцы.

– Вот нам и надо их добить! – сжал кулаки Мин. – С чего-то ведь следует начинать борьбу за дело коммунизма!

– А что Конфуций говорил о поверженных врагах? – ехидно спросил Ронг.

– Они еще не до конца повержены, – возразил ярый конфуцианец. – Кстати, вон – два русских офицера. Один из них был пьяный на пароходе, когда мы плыли в Шанхай. Все на нас пялился злобно.

– Давайте их лучше обойдем стороной, – предложил Мяо Ронг, предчувствуя, что эта встреча добром не кончится.

– Ты что, Тигрёнок, струсил? – усмехнулся Го Лиан.

– А ты предлагаешь подойти и спросить у них, кушали ли они сегодня?

Самсонов и Григорьев неуклонно двигались им навстречу.

– Вон, глянь, какие рожи! – сказал Самсонов. – Постой, постой… Вон того я на пароходе видел. А еще раньше – как раз в бою под Читой. Бог мне судья, но это он. За большевичков кровь проливал, стервяка!

И оба подпоручика с неприязнью воззрились на идущих им навстречу Го, Мина и Ронга. Встали у них на пути.

– Здравствуйте, уважаемые! Куда путь держим? – грозно спросил Григорьев.

А Самсонов дал ускорение:

– По мордасам не желаете ли получить?

Китайцы не понимали по-русски, и Го поспешил поставить иммигрантов в известность об этом.

– Что он сказал? – спросил Самсонов.

– Говорят, не понимают по-русски, – перевел Григорьев, поверхностно успевший нахвататься расхожих китайских слов и выражений.

– По зубарикам не хотите огрести? – снова поинтересовался Самсонов, говоря столь милым голосом, будто спрашивал, не хотят ли молодые китайцы принять приглашение за его счет в ресторан. И тотчас, без промедления, ударил Мина в лицо. Мин рухнул навзничь.

Ронг, растопырив руки, встал перед Самсоновым и Григорьевым как ненавистная им пятиконечная звезда и воззвал по-французски:

– Постойте, вероятно, тут какая-то ошибка!

Однако его чистейшее парижское произношение не помогло.

– Ты тоже хочешь? Будьте любезны! – И Самсонов нанес ему удар в лицо.

Однако Ронг ловко увернулся и сам ударил Самсонова в ухо. Тем временем Григорьев точным ударом сбил с ног Го Лиана. Мин, вскочив, ударил Самсонова в живот, но тотчас получил удар со стороны Григорьева и снова упал.

Людей на Торговой площади было много, но никто не вмешивался, все расступались, с любопытством взирали на то, как разворачивается драка. После подавления Боксёрского восстания за двадцать лет англичане сумели заново привить уважение к иностранцам, которые, что бы ни делали, всегда останутся правы. Ненависть к некитайцам кипела внутри, но боялась даже носа высунуть наружу.

Самсонов, Григорьев, Ронг, Мин и Го продолжали обмениваться ударами. Мин в третий раз был сбит с ног.

– Вставай, я тебя еще не до конца угостил! – стал поднимать его Самсонов, чтобы еще раз врезать, но тут Ронг ударил его в другое ухо, и Самсонов взвыл.

Григорьев пытался сбить Ронга ударом, но Тигрёнок снова ловко увернулся, пытался достать ударом Григорьева, но тот был умелый драчун. Они встали друг против друга в позе боксеров.

– За что вы на нас напали? – спросил Ронг.

– А, так ты по-французски лопочешь? Ну так regarde toi! – И Григорьев сделал выпад.

Трое молодых китайцев не выдержали и бросились из толпы на помощь своим сверстникам и соотечественникам. Тут же обнаружилось еще двое русских офицеров, которые приняли сторону своих. Драка стала расширяться.

Случайно на площади оказался Арнольд Гроссе. Видя дерущихся, поспешил на помощь русским, охотно влился в стихию драки, сильными ударами свалил с ног одного, второго, третьего китайца.

Ронг заметил приближающийся наряд полиции.

– Уходим!

– Трус! – воскликнул Го.

– Полиция!

Мин и Го тоже увидели полицейских и вместе с Ронгом поспешили убежать с поля боя.

– Ага! Трусливые зайцы! – вопил Самсонов.

– Господа, нам тоже пора давать деру! Фараоны! – призвал Арнольд.

При виде приближающихся полицейских русские офицеры разбежались во все стороны.

А в доме Ли Ханьцзюня тоже накалялись страсти.

– Я требую четко определить в партийной программе, что только диктатура пролетариата может спасти Китай, – кипятился Лю Жэньцзин.

– Он требует! – возмущался Усатый.

– Да, я требую!

– Наш маленький Книжный Червь недавно прочитал «Критику Готской программы» Маркса, – засмеялся Дэн Эньмин.

– Да, прочитал! А все ли тут собравшиеся ее читали? – Лю с вызовом обвел товарищей взглядом.

– Да уж умеем читать-то! – возмутился хозяин дома Ли Ханьцзюнь.

– Маркс четко пишет, что в переходный период от капитализма к коммунизму может осуществляться только диктатура пролетариата… – отчеканил Лю.

– Это у них, на Западе, – заметил Ли Дачжао.

– Только диктатура пролетариата! Иначе я готов покинуть съезд! – заявил Книжный Червь, похожий сейчас на воробушка, пытающегося перед кошкой изобразить из себя коршуна.

Мао наклонился к Чжану и вполголоса потребовал:

– Председатель, скажите же что-нибудь.

– Я как раз и собирался это сделать, – вскинул брови Чжан и громко объявил: – Уважаемый Лю Жэньцзин напрасно так кипятится. По-моему, здесь все разделяют его точку зрения.

– Я не разделяю! – сказал Ли Ханьцзюнь.

– Вот так новость! – удивился Таньцю, словно только что проснувшись.

– Давайте послушаем Ли Ханьцзюня, он прекрасно разбирается в экономическом учении Маркса, – предложил Гунбо.

Ли Ханьцзюнь выдержал паузу, пока не наступило подобие тишины, и произнес:

– Маркс призывает к осторожности и не советует спешить с социалистической революцией в отсталой стране. Вы можете спорить, но Китай – страна отсталая.

Он еще говорил минут пять, пока Книжный Червь не осмелился перебить его:

– Наша программа с самого начала должна быть зубастой, как акула!

– Прекрасно сказано, Лю Жэньцзин, – поддержал его Мао.

– Пустые слова! – зло произнес хозяин дома.

Мао Цзэдуна внезапно горячо поддержал Ли Дачжао:

– Простите, Ли Ханьцзюнь, мы приняли во внимание все ваши доводы, но, похоже, вы остались в одиночестве. Все поддерживают Лю Жэньцзина.

Все это время молчавший Ван Цзиньмэй вдруг словно взорвался:

– Наш первый съезд должен выстрелить, как из лука! – И снова стал сильно кашлять.

Все посмотрели на него, и Лю Жэньцзин сказал более сильно:

– Как из пушки!

– Хватит осторожничать! – поддержали его Мао и Дэн.

Ли Ханьцзюнь обиженно сел на свое место.

– Ну, как знаете…

Слово вновь взял председатель съезда:

– Давайте, наконец, перестанем бушевать и перейдем к трезвой выработке программы партии.

Постепенно к полудню на съезде восстановилась деловая обстановка.

– Я думаю, надо в первый пункт еще вставить слова о возрождении нации, – предложил Мао, и все снова обратили внимание на его национальный костюм.

– Верно, – согласился председатель Чжан.

– Согласны! – сказал Дун Биу.

– Впишите, Мао, – приказал председатель. – Со вторым пунктом покончили, переходим к третьему.

В комнату, где проходил съезд, вошли Го и Мин, потрепанные, со следами драки на лицах, а за ними Ронг, чистенький, лишь плечо пиджака порвано.

– В чем дело? – спросил Мао.

– Кто это вас так разукрасил? – спросил Чжан.

Мин Ли, как положено, процитировал Конфуция:

– Лучше всяких украшений – следы битвы на лице мужчины.

– На нас напали! – куда менее пафосно выпалил Го.

– Кто?

– Где?

– На рынке, – пояснил Тигрёнок. – Двое русских офицеров.

– Потом к ним еще присоединились несколько, – чуть не плача, сказал Го.

Мин Ли продолжал украшать случившееся:

– О, это была превосходная потасовка! Мы дрались, как тигры. Я вырубил двоих напрочь. Вот этим боевым кулаком. Если б не полиция, мы бы их всех перебили!

– Надеюсь, полиция вас не засветила? – спросил Чжан Готао.

– Нет. Мы успели удрапать.

– Драпать надо было сразу. Не хватало только, чтобы вас сцапали, – недовольным тоном пробурчал Ли Дачжао.

– Напрасно вы так говорите, уважаемый Ли Дачжао, – возразил Мао. – Разве это плохо, что молодые коммунисты дрались с белогвардейскими офицерами, подобно тиграм? Пока мы здесь вырабатываем программу, они уже вступили в бой с классовыми врагами!

Все дружно рассмеялись. Один только Ли Дачжао продолжал выказывать недовольство:

– Не вижу ничего смешного! Нам приходится соблюдать конспирацию, мы боимся арестов, а белые русские офицеры спокойно переселяются в Харбин, а теперь и в Шанхай, свободно разгуливают по улицам да еще нападают на мирных китайцев.

– Возражаю! Мы не мирные! Видели бы вы, как мы им врезали! – воскликнул Мин Ли.

– Поддерживаю товарища Ли Дачжао, – сказал Мао, стараясь время от времени выказывать уважение к одному из признанных лидеров китайского революционного движения. – Это возмутительно: пока наши красные братья добивают в России белую сволочь, китайские власти попустительствуют иммиграции недобитых контрреволюционеров.

– Ну ничего! – сказал Мин. – Я слышал, у них в консульстве скоро будет бал-маскарад. Мы зададим им перцу!

Тут вмешался председатель:

– От лица Первого съезда Коммунистической партии Китая запрещаю вам какую-либо самодеятельность в отношении белых иммигрантов.

– И вообще, вы мешаете работе съезда, – возмутился Бао Хуэйсен.

– Идет выработка программы, а вы сбиваете нас с толку! – добавил Дун Биу.

– Ступайте, юноши, – махнул рукой Усатый Хэ, этим жестом выпроваживая участников сражения на Торговой площади.

– Пойдемте, ребята! – обиженно буркнул Го Лиан.

– Да, у них своя программа, у нас – своя, – с презрением добавил Мин Ли. И все трое покинули помещение.

Тигр по прозвищу Рыжий Дракон носился по клетке шанхайского зверинца, с ненавистью глядя на посетителей. Его злые зеленые глаза выстрелили и в новых посетителей, подошедших к клетке. Ими были Маргарита Донская и ее дочь Елизавета.

– Хорош тиграша! – сказала Маргарита Петровна. – Твой отец был очень похож на него, когда мы впервые встретились с ним в Массандре.

– А этот Трубецкой совсем не тигр, – сказала Елизавета.

– Не тигр, так лев, – возразила мать. – Блестящий офицер. К тому же богат. Это, знаешь ли, тоже немаловажно.

– И не лев вовсе. От чего умерла его жена?

– От чахотки. Если я не ошибаюсь.

– Я на ее месте тоже бы зачахла и умерла.

От клетки с Рыжим Драконом Донские вскоре перешли к вольеру, в котором паслись горные козлы. Один из козлов забрался выше всех и гордо посматривал на мир свысока.

– Во! Вот этот козел очень похож на вашего Трубецкого, – засмеялась дочь.

– Лиза! Как не стыдно! Бессовестная.

Но, приглядевшись к высокопоставленному козлу, Маргарита Петровна не выдержала и рассмеялась.

– Что? Видишь? Похож? Скажи, похож?

– Что-то есть… Но вообще, безобразие! Ты стала очень дерзкой в последнее время. Тебя тоже пора в клетку, как этих всех зверей. Пойдем от этих козлищ, от них пованивает. А полковник Трубецкой, да будет тебе известно, доблестно сражался с большевиками, трижды был ранен. Внешне он порою выглядит несколько артистично, ненатурально, но, поверь мне, это настоящий русский отважный воин! А как хороши его серебряные виски! Согласись, в этом есть несравненное очарование.

– Не удивлюсь, если он их нарочно подбеливает.

– Лиза!

Вечером того дня этот настоящий русский воин в обществе генерала Донского, а также обоих Гроссе, дяди и племянника, явился в «Ночную красавицу» и с удовольствием увидел на сцене притягательную Лули, завораживающую публику своим несравненным пением в сопровождении небольшого оркестра.

– Я же говорил вам, что это лучший ночной клуб Шанхая, – сказал Донской.

– Интересно – то, что она поет, это китайские народные песни? – спросил Арнольд.

– Ах нет, увольте! Французский шансон, сваренный по-китайски, – улыбнулся Александр Васильевич.

Лули запела новую песню о том, как река спешит на свидание с морем, и ей не терпится поскорее добежать, а берега все тянутся и тянутся вдоль равнин и гор, лесов и полей. И река грозит: «Вот возьму и выскочу из берегов, полечу в небо, чтобы поскорее долететь до моего возлюбленного и упасть на него в виде дождя!»

Лули увидела Ронга и засветилась радостью. Жадно ждала, когда он посмотрит на нее, а он не спеша сел, дал распоряжение официанту, лизнул взглядом газету и лишь после этого удосужился посмотреть в сторону сцены. Наглый мальчишка! Он улыбнулся и помахал Лули. Она сделала вид, что не замечает его. Но долго не продержалась и, воспользовавшись паузой, когда оркестр делал проигрыш, глянула на паршивца и улыбнулась ему.

Официант принес Ронгу пиво, и он стал пить, глядя на Лули теперь уже ласковым взглядом, и она, снова радостная и счастливая, отвечала ему взорами, полными огня.

– Что будем делать с Самсоновым и Григорьевым? – спросил Трубецкой.

– Их надо примерно наказать, – ответил генерал. – В кои-то веки нам с Виктором Фёдоровичем пришлось сегодня выслушивать претензии от властей.

– Я весьма вовремя подоспел, иначе их бы схватила полиция, – заметил Арнольд.

Трубецкой рассмеялся:

– Выпороть мерзавцев на конюшне! Хотя они и молодцы. У меня самого руки чешутся отомстить за то, что китайцы сражаются вместе с красными.

– Надеюсь, вы не пойдете на рынок драться с первыми попавшимися?

– Увы, Александр Васильевич, положение обязывает.

Лули продолжала петь с большим чувством, смотрела вверх, протягивая руку к небесам, куда река взмыла в виде дождя, чтобы поскорее полететь к морю. Закончив песню, она поклонилась, принимая бурные аплодисменты, шепнула оркестру, какую следующую песню хочет петь, и запела радостное: «Вот, наконец, ты ко мне пришел, мой милый рыболов, принес мне рыбу и, наконец-то, сегодня увидишь, как сильно я тебя люблю, и именно я – твой главный и лучший улов».

– А как движутся ваши свадебные хлопоты? Скоро помолвка? – с иронией спросил Гроссе-младший.

– Ничего, рано или поздно Лиза поймет, какую блистательную партию ей предлагают, – вздохнул Донской.

– Порой крепости приходится брать после длительной осады, – усмехнулся Борис.

Он посмотрел с нежностью на Лули, снова мечтая попробовать добиться свидания и горюя, что не может сейчас домогаться ее в присутствии генерала и консула. Арнольд бы отнесся спокойно, а эти двое – увы…

Продолжая счастливое пение, Лули в очередной раз бросила влюбленный взгляд на Ронга и вдруг с ужасом увидела, как он допил свое пиво, расплатился с официантом и ушел. Ей захотелось броситься следом за ним, и лишь гордость не пускала ее превратиться в реку, выскочившую из своих берегов в небеса.

После двух дней дебатов по разным организационным и идеологическим вопросам настало 27 июля, день подведения первых программных итогов съезда. И вот, стоя перед собравшимися, Мао Цзэдун в красивом китайском халате зачитывал текст программы:

– Первое: вместе с революционной армией пролетариата свергнуть капиталистические классы, возродить нацию на базе рабочего класса и ликвидировать классовые различия.

В то же время в российском консульстве Елизавета Донская в своей комнате одевалась перед зеркалом, а Ландышева и служанка Джиао ей помогали. Ли наряжалась к балу-маскараду в китайский национальный костюм, надевала юбку-плахту. В костюме преобладали ярко-красные цвета.

– Второе: установить диктатуру пролетариата, чтобы довести до конца классовую борьбу вплоть до уничтожения классов, – продолжал Мао зачитывать текст программы.

Ли пристегнула плетеными пуговицами пояс и сказала:

– Какой приятный ласковый шелест у этих тканей.

– Третье: ликвидировать капиталистическую частную собственность, конфисковать все средства производства (как то: машины, землю, постройки, сырье и так далее) и передать их в общественную собственность.

Ли прикрепила спереди богато украшенный фартук и сетку цветных шнуров с вплетенными нефритовыми кольцами.

– Ах, какая красота! – восхитилась Вера Михайловна.

– Это очень красивый свадебный наряд невесты, – произнесла Джиао по-китайски.

– Что она сказала? – спросила Ли.

– Джиао, ты бы по-русски научилась говорить! – проворчала воспитательница, на что воспитанница возразила:

– Зачем ей? Она у себя дома. Это мы у них в гостях. Нам надо учить китайский.

– Четвертое: объединиться с Третьим, то есть Коммунистическим, Интернационалом, – закончил Мао оглашать текст программы.

– Прошу проголосовать. Кто за такую программу? – обратился к съезду председатель Чжан.

Ли продолжала наряжаться. Надела головной убор из золотых лепестков, украшенный цветами из алого граната. На лицо с этого головного убора, подобно струям дождя, ниспадали нити нефритовых шариков.

– Ах, какое чудо! – восхитилась Вера Михайловна. – Будто струи дождя стекают тебе на лицо. До чего же ты хороша в этом костюме, Лизочка!

Ли в задумчивости посмотрела на себя в зеркало:

– Струи дождя… Струи любви… Я словно услышала чей-то голос, который произнес эти два слова: «струи любви». Только почему-то по-французски – les jets d'amour.

– Да пора уж тебе влюбиться-то! – засмеялась воспитательница. – И желательно в Бориса Николаевича.

– О нет! Только не Трубецкой, – мгновенно вспыхнула воспитанница. – Ты-то уж хотя бы не зли меня!

– Зря, – возразила воспитательница. – Отличная партия! Все голосуют за него единогласно.

Все присутствующие делегаты дружно подняли руки.

– Единогласно! – воскликнул председатель Чжан Готао.

– Теперь следует выработать и утвердить тактическую линию партии, – предложил Ли Дачжао.

Мао вдруг решил дерзнуть, сбить с лидера его спесь:

– Товарищ Ли Дачжао, у нас ведь есть председатель – Чжан Готао.

И тот смутился, забормотал:

– Да, да… Прошу прощения!

Ли закончила наряжаться. Она вертелась перед зеркалом, рассматривая себя в великолепном наряде.

– Чем вам не китаянка? – засмеялась она.

– И при том – прехорошенькая! – похвалила Ландышева.

Ли внимательно пригляделась в зеркало и вдруг увидела, как сзади к ней в китайском национальном костюме подходит какой-то юноша. И это не простой юноша, это… Видение длилось всего одну секунду. Ли вздрогнула в испуге, захлопала длинными ресницами.

– Господи, что это?

– Что именно? – спросила Вера Михайловна.

– Нет, ничего.

– Где-нибудь жмет?

– Да нет же! Говорю: все хорошо.

А в доме Ли Ханьцзюня продолжался съезд, и Ли Дачжао язвительно бросил в сторону Мао:

– Не пора ли тебе, дорогой мой, и косу отращивать? Очень не хватает к этому халату.

В лучах заката из дома Ли Ханьцзюня вышли сам Ли Ханьцзюнь, Мяо Ронг, Лю Жэньцзин и Мин Ли. Все они были одеты в праздничные китайские национальные костюмы – халаты, расписанные драконами, с просторными колоколообразными рукавами, украшенными манжетами, по талии – широкие пояса иного цвета, нежели сами халаты.

Возле дома стоял роскошный просторный трипль-фаэтон «Делонэ-Бельвиль» с открытым верхом, за рулем сидел Го Лиан в обычных одеждах. Ли Ханьцзюнь, Ронг, Лю и Мин расселись в салоне автомобиля, и его богатый владелец приказал водителю:

– Поехали!

И машина покатила по вечерним улицам Шанхая.

– Ли Ханьцзюнь, и много у тебя таких роскошных нарядов? – спросил Лю Жэньцзин.

– Хватило бы на всех делегатов съезда, – похвастался молодой богач. – Жаль, что только Мао Цзэдун воспользовался.

– Недаром говорят, что ты и твой брат – одни из самых богатых людей Шанхая.

– Есть такое дело.

– И машина у тебя – высший класс.

– У последнего русского императора была такая.

– А не боишься, что пролетарская революция отнимет у тебя все богатство?

Ли Ханьцзюнь задумался и не сразу ответил, но ответ его пришелся всем по душе:

– Революция – сама по себе богатство. Ради нее я готов всем пожертвовать.

– Прекрасно сказано, Ли Ханьцзюнь! – восхитился Ронг. – Конфуций, какое изречение есть у тебя на сей счет?

– Низкий человек суетливо поджидает удачу, а благородный муж с достоинством ожидает велений неба, – не моргнув глазом произнес Мин Ли.

– Все-таки, без Конфуция нам хреново! – засмеялся Лю.

И все тоже засмеялись, находясь в возбуждении от предстоящего события. Лю дергал ногой, и Ли Ханьцзюнь заметил это:

– Лю, ты чего ногой дрыгаешь? Перестань так волноваться!

– Благородный муж в душе безмятежен. Низкий человек всегда озабочен, – нашлась у Мин Ли цитата из Конфуция.

Лю взъерепенился:

– Слушай ты, благородный муж! Мало тебе тогда синяков понаставили? Я могу добавить.

Конфуций продолжал сыпать мудрыми изречениями:

– Если в человеке естество затмит воспитанность, получится дикарь. А если воспитанность затмит естество, получится Книжный Червь Лю Жэньцзин. Лишь тот, в ком естество и воспитанность пребывают в равновесии, может считаться достойным мужем.

– Заткнись, Конфуций! – сердился Лю. – Коммунистическая партия Китая не нуждается в твоих изречениях.

Но Конфуция уже невозможно было остановить:

– Прошу тебя, Лю Жэньцзин, будь более человеколюбивым! Для народа человеколюбие нужнее, чем огонь и вода. Я видел, как от огня и воды погибали, но не видел, чтобы кто-нибудь погиб от человеколюбия.

– Слушай, я ведь точно тебе сейчас врежу!

– Закрой ручей своего красноречия, Конфуций, не то его устье может и впрямь быть повреждено, – засмеялся Тигрёнок.

– Не поговорить с человеком, который достоин разговора, то же самое, что пройти мимо бесценного клада.