Александр Юрьевич Сегень Циньен – пора цветения

– Он застрелился ночью. И упал за борт, – рассказывал Трубецкой. – Видел один из матросов. Но к тому все шло. От бедняги Лопаткина ушла жена, он потерял все свое состояние, победы Красной армии подействовали на него угнетающе. Он уже давно стремился к суициду.

– Жаль беднягу, – горестно вздохнул Дубов.

– Я не жалею самоубийц, – холодно возразил полковник.

– Я тоже, – поддержал его Арнольд. – По-моему, они вырожденцы. Только вырожденец может добровольно стремиться к смерти.

– Это верно. Хотя и мне жаль бедного Лопаткина, – отозвался Самсонов.

– А мне не жаль, – сказал как отрезал Трубецкой. – Тоже мне, персидская княжна!

– При чем здесь княжна? – ерепенился Самсонов. – Персиянка же не сама себе пулю в лоб пустила – ее Стенька, выродок… Кстати, может, эти косоглазые сами Лопаткина за борт выбросили? Почему тот негодяй смеялся над его фамилией?

– Потому что окончание на «кин» у китайцев звучит неприлично, – пояснил Дубов, давно уже работавший здесь. – Они стараются все наши такие фамилии произносить иначе: вместо Пушкин – Пусицин, вместо Кошкин – Косицин, и так далее.

– Сволочи! – скрипнул зубами Самсонов. – Они у меня еще попляшут!

– Как тут обстановка? – поинтересовался Арнольд.

– Пока все спокойно, – ответил дипломат. – Консульству подняли плату за услуги, но пока выживаем неплохо.

– Радуйтесь, господа, скоро будет бал-маскарад! – сообщил Григорьев.

– Ого! Это хорошая новость! – Самсонов даже стряхнул с себя жалость по Лопаткину.

– Наверное, Арнольд, твой двоюродный дядя отмечает юбилей? – спросил полковник.

– Да, по всей видимости, – сказал Гроссе-младший. – Двадцать лет с тех пор, как Виктор Фёдорович был назначен генеральным консулом Российской империи в Шанхае.

– Российской империи… – печальным эхо отозвался Дубов.

– Не вздыхайте, Леонид Петрович! – сказал ему Трубецкой. – Лопаткин тоже начал с того, что все вздыхал: «Ах, Волга!.. Ах, Россия!..»

– А главное, господа, у нас теперь новый предводитель дворянства! – сообщил Григорьев.

– Кто же?

– Генерал Донской. Александр Васильевич.

– Да ну! Предводитель? Хотя этому паркетному генералу как раз и руководить дворянством. Арнольд! Опять твоя родня! – засмеялся полковник. – Ведь, если не ошибаюсь, Донской женат на твоей родной тетушке?

– Так точно! На тете Марго.

– Ну ты и обложился тут родственниками!

– А главное, господа, у них дочка – пальчики оближешь! – лукаво подмигнул куда-то в небеса Григорьев.

– Моя кузина. Елизавета Александровна, – живо откликнулся Арнольд и повернулся к полковнику: – Борис! Ты же у нас теперь вдовец. Давай женим тебя на ней? А что, приданое генерал даст богатое.

– Лиза, Лиза, Лизавета… Моя сладкая конфета… – промурлыкал в ответ Трубецкой.

* * *

Тем временем в другом автомобиле, едущем в это утро по шанхайским улицам, тоже шел оживленный разговор.

– Мы разместимся на территории французской концессии, в общежитии женской гимназии Бовэнь, – оповещала приехавших Ван Хуэйу. – Там же будут проходить заседания съезда. Заранее приношу извинения: условия весьма простые, но, сами понимаете, денег у нас не много, а директор гимназии госпожа Хуан Шаолань, моя знакомая, согласилась за все про все взять лишь двадцать юаней.

– Не беспокойтесь, уважаемая Ван, – успокоил ее Мао Цзэдун. – Древние римляне говорили: «Удобствами разрушается достояние отечества».

– Госпожа Ван, ведь вы – жена Ли Дачжао, не так ли? – спросил Мин.

– Верно.

– Я очень уважаю вашего мужа. Я, как и он, убежденный конфуцианец.

– Мин наизусть знает всего Конфуция! За это все его прозвали Красным Конфуцием, – сообщил Ронг.

А Мао важно заявил:

– Пришло время китайцам жить не одним Конфуцием.

– А директор гимназии знает, кто мы такие на самом деле? – спросил Усатый.

– Нет. Поэтому прошу вас как можно более старательно изображать из себя профессоров и студентов, участников научной конференции, – строго объявила Ван.

* * *

Во дворе российского консульства в Шанхае на изумрудном английском газоне лежал футбольный мяч. Женская ножка, обутая в белую туфельку на невысоком каблуке, сильно ударила по нему. Мяч полетел подобно выпущенному из пушки снаряду и весьма метко попал в спину Веры Михайловны Ландышевой, довольно молодой и весьма энергичной полноватой, но подвижной женщины.

– Ах ты демон! – возмутилась Вера Михайловна, подбежала к мячу и тоже ударила его.

Мяч направился в сторону клумбы с цветами и убежал в заросли пышных разноцветных гортензий. Девятнадцатилетняя Лиза Донская полезла в клумбу и прямо оттуда выбила мяч обратно на лужайку.

За этим уже наблюдала появившаяся мать девушки Маргарита Петровна, одних лет с воспитательницей, то бишь неполных сорока. Любуясь дочкой, она одновременно сердилась на нее:

– Осторожнее, Ли! Ты все цветы измяла! Такие превосходные гортензии. Как не стыдно!

Лиза, в отличие от большинства русских иммигрантов, охотно и, можно сказать, жадно шла навстречу всему китайскому и даже свое имя сократила до двух букв, требуя ото всех, чтобы ее так и называли – Ли.

– Ей можно! Она сама как цветочек! – сказала Вера Михайловна.

Красивое и величественное здание консульства Российской империи на улице Хуанпу, дом 20, при впадении реки Сучжоухэ в более широкую реку Хуанпуцзян, все еще было увенчано трехцветным знаменем Российской империи. В те минуты, пока на лужайке перед ним шел футбольный «матч», появился зеленый линкольн, остановился перед главным входом. Из автомобиля вышли дипломат Дубов, полковник Трубецкой, штабс-капитан Гроссе, подпоручики Самсонов и Григорьев. Им навстречу уже выдвигались генерал Александр Васильевич Донской и консул Виктор Фёдорович Гроссе, обоим по пятьдесят два года от роду. Оба словно из рассказа Чехова – генерал толстый, чуть ли не семипудовый, с окладистой густой бородой, а консул – высокий и тонкий, с пышными усами, подвинченными кверху.

Поздоровавшись со всеми прибывшими, коих он уже знал, генерал одышливо произнес:

– Позвольте вам представить: Виктор Фёдорович Гроссе, генеральный консул Российской империи в Шанхае.

– Здравствуйте, господа! – коротко поклонился консул.

Все пожали ему руку, а Арнольд сказал:

– Здравствуй, дядя. Если не ошибаюсь, вы с генералом Донским ровесники?

– Мы одногодки. И даже оба родились в мае, – ответил Гроссе, подкручивая ус.

– Отчего нам теперь и придется тут маяться! – засмеялся генерал, потряхивая пузом. – Позвольте, Виктор Фёдорович, представить вам полковника Трубецкого Бориса Николаевича. Отважнейший вояка, я не раз видел его в деле.

Разговаривая и знакомясь, встречающие и приехавшие неспешно двигались по двору консульства. Самсонов и Григорьев, откланявшись, поспешили удалиться от офицеров выше их по званию.

Трубецкой сообщал о невеселых новостях:

– Дела на Дальнем Востоке из рук вон плохи. Скоро сюда хлынут толпы наших соратников, разбитых Красной армией. Отсюда, из-за стен «недвижного Китая», как назвал его Пушкин, мы начнем новый освободительный поход.

– Вы полагаете?.. – спросил консул с большой неуверенностью в голосе.

– По крайней мере, хотелось бы так полагать, – услышав эту неуверенность, с иронией промолвил полковник. – Я…

В это мгновение футбол ударил ему прямо в грудь, отскочил и наглой жабой медленно заскакал в сторону. Тотчас пролетел ветерок в виде легкой и озорной девушки, подхватил мячик и понесся дальше, успев лишь выпалить:

– Пардон!

– Ли! Несносная девчонка! Как не стыдно! – воскликнула стройная и привлекательная генеральша, подходя к гостям. – Здравствуйте, господа!

– Позвольте представить: моя несравненная супруга Маргарита Петровна, – заговорил генерал. – Полковник Трубецкой. Ну а своего племянника ты сама знаешь.

– С приездом, Арнольд!

– А несносная девчонка – наша дочь Елизавета Александровна. Увы, пока еще во многом ребенок.

– Ах, это «увы» довольно скоро проходит, – засмеялась Маргарита Петровна. – Как сказал Конфуций, жизнь наша стекает быстро, как струи дождя по окну. Ли! Прекрати бить футбол! Подойди к господам офицерам!

– Ли? – удивился Трубецкой.

– Е-ли-завета. Придумала, что теперь ее надо звать на китайский манер – Ли. А нам всем и понравилось.

– Очень даже миленько – Ли. Ей подходит, – улыбнулся Арнольд.

– К тому же у меня одна из дочерей тоже Елизавета, так чтоб не путать, – добавил Виктор Фёдорович.

Девушка, наконец, подошла к компании с капризным видом ребенка, которого оторвали от игрушки.

– Здравствуйте, господа офицеры!

– Здравствуйте, очаровательная Ли! – промурлыкал Трубецкой тем же в точности тоном, как давеча на пароходе обращался к певице.

– Все-таки не смогли справиться с большевиками? – неожиданно очень по-взрослому спросила генеральская дочка. – А все потому, что государя свергли. Такого хорошего. Керенскому присягали.

Все с раскрытыми ртами замерли от подобной бестактности, простительной разве что лишь юному неразумному существу.

– Лиза!!! – отчаянно воскликнула Донская, пылая гневом.

Генерал и консул почему-то посмотрели на Трубецкого. Он на мгновение растерялся, но тотчас захохотал:

– Браво! Устами младенцев глаголет истина! Младенцев и ангелов. Хотя лично я Керенскому не присягал.

– Ли до сих пор влюблена в покойного Николая Александровича, – извиняющимся тоном заговорил Донской. – Ведь он был восприемник при ее крещении. Ступай, дочка, а то еще чего наговоришь, – отпустил девушку генерал, и та не заставила себя упрашивать остаться. Она радостно убежала, а Донской вздохнул: – Когда государь отрекся от престола, она три ночи напролет плакала.

– А когда его расстреляли, наверное, плакала неделю? – спросил Трубецкой, на что генеральша, не заметив иронии, тоже вздохнула:

– Почти. Почти неделю.

* * *

В тот же вечер на сцене одного из шанхайских ночных клубов снова блистала несравненная певица Лули. Название этого клуба, расположенного вблизи порта, было почти списано с наименования парохода – «Ночная красавица».

Когда в помещение клуба вошел Ронг, Лули пела щемящую и томную песню о том, как соловьиха влюбилась в сокола, и сколько бы ни были прекрасны песни окружающих ее соловьев, она все смотрит и смотрит в небо, ожидая, когда же по нему снова пролетит ее возлюбленный. Лули пела в сопровождении такого же оркестра, как на пароходе, только теперь добавился скрипач. В зале было накурено, за столиками сидели разношерстные компании – британские офицеры, французские торговцы, китайские коммерсанты, менее богатая публика тоже присутствовала. И всех их певице было противно видеть.

Но вдруг вечер озарился радостью – вошел ее долгожданный речной паренек. Он направился к столику на одного человека в углу, присел за этот столик, заказал что-то официанту. Посмотрел на Лули и слегка помахал ей рукой.

В эту их третью ночь певица решилась, наконец, узнать, кто он такой. Доселе она знала лишь, что его зовут Ронг Мяо и ему двадцать с небольшим.

– Я студент, – сказал он, лежа на спине и отдыхая после любовной бури. – Мы приехали сюда со своим преподавателем на лингвистическую конференцию.

– Значит, ты лингвист? И что же ты изучаешь?

– Лингвистику, – засмеялся Ронг. – Я пока еще только осваиваю азы этой науки, а в будущем решу, чему именно посвящу свои изыскания.

– Зато науку любви ты уже хорошо освоил, – сказала Лули, у которой давно не было такого хорошего любовника. – В каких университетах ты изучал ее?

– Самый лучший университет – жизнь, – хвастливо заявил Тигрёнок. – Но есть и хорошие книги. Например, «Искусство любви» древнего римского поэта Публия Овидия Назона. Кстати, она у меня с собой. Французский перевод. Ты ведь понимаешь по-французски?

– Да.

– Могу принести тебе.

– И почитаешь мне вслух?

– Если захочешь, почитаю.

– Ты славный малыш.

– Я не малыш, я уже большой, – игриво отозвался Ронг, изображая, как эти слова произнес бы мальчик лет пяти.

– Мы снова сегодня будем спать урывками? – засмеялась Лули.

– Что поделать, придется. Нам так много задали домашних заданий! По науке любви. Их надо выполнить.

– Мне нравится твой острый ум, малыш. Ну что ж, приступим к домашним заданиям?

* * *

Над входом в здание общежития женской гимназии Бовэнь утром 23 июля красовалась вывеска, написанная на длинном куске простой материи: «Всекитайская лингвистическая конференция». Перед зданием важно прогуливались Мин Ли и Го Лиан, следя за тем, чтобы все было в порядке.

А тем временем в небольшом общем зале этого женского общежития, поставив стулья кружком, рассаживались участники «лингвистической конференции», прибывшие в Шанхай из разных концов Китая. Из Пекина – Чжан Готао и Лю Жэньцзин по прозвищу Книжный Червь, из Чанша – поэт Мао Цзэдун и Усатый Хэ Шухэн, из Ухани – Дун Биу и Чэнь Таньцю, из Гуанчжоу – Чэнь Гунбо, из Цзинани – Ван Цзиньмэй и Дэн Эньмин, от Шанхая тоже двое представителей – Ли Дачжао и Ли Ханьцзюнь, а один – Чжоу Фохай – приехал из Токио.

Эти двенадцать человек являлись делегатами и имели решающие голоса. Кроме них приехали участники, имеющие совещательные голоса, – Бао Хуэйсен из Гуанчжоу и два иностранных гостя, представители Коминтерна – Хендрикус Сневлит, более известный в Китае под псевдонимом Маринг, и Владимир Абрамович Нейман, носивший псевдоним Никольский; при них два переводчика: один, Чжан Тайлэй, переводил Сневлиту на немецкий, другой, молодой журналист Цюй Цюбо, Никольскому – на русский. Из собравшихся здесь молодых людей только Ли Дачжао, Хэ Шухэну и Сневлиту-Марингу было за тридцать. Остальные – совсем еще юноши от девятнадцати до тридцати. Все достали тетрадки и ручки, чтобы записывать происходящее.

В наступившей тишине первым взял слово Мао Цзэдун:

– Итак, нас здесь двенадцать делегатов съезда. По двое от Пекина, Шанхая, Чанша, Ухани, Цзинани и по одному от Токио и Гуанчжоу. В качестве присутствующих – спецпредставитель от Чэнь Дусю – Бао Хуэйсен, наблюдатель от Коминтерна Сневлит и наблюдатель от Дальневосточного секретариата Коминтерна Никольский. Учитывая конспирацию, предлагаю сразу перейти к делу. Наша цель – создание Гунчаньдана – Коммунистической партии Китая!

Го и Мин, прогуливающиеся у входа в здание, имели задание следить за конспирацией. В случае появления подозрительных личностей, они должны были немедленно сообщить об этом внутрь, чтобы там принялись обсуждать вопросы лингвистики.

– Наш парижский Тигрёночек так до сих пор и не появился! – сказал Го с усмешкой.

– Опять у своей певички, – ответил Мин.

– Какой еще?

– Певица Лули. Поет то на пароходе «Речная красавица», то в ночном клубе «Ночная красавица».

– А, так я ее знаю. Бывал на ее выступлениях. Очень красивая. И поет очень красиво. Но постой… она же лет на пятнадцать его старше.

– Если не больше. Но разве это помеха для любви? Она действительно красива и поет волшебно.

– Но разве Мяо Ронг сюда для этого приехал?

– Получается, для этого. Конфуций сказал: «Я еще не встречал человека, который любил бы добродетель так же сильно, как любят женскую красоту».

В зале продолжалась «лингвистическая конференция». Снова выступал Мао Цзэдун:

– Предлагаю выбрать председателем съезда представителя пекинской делегации Чжан Готао, а секретарем – представителя от Токио Чжоу Фохая.

– Обоим по двадцать с небольшим, – возразил Ли Дачжао. – У нас есть делегаты постарше – Дун Биу, Хэ Шухэн… Конфуций учит всегда отдавать предпочтение старшим.

Шанхаец Ли Дачжао считался в зарождавшемся китайском коммунистическом движении одним из бесспорных лидеров, и к его мнению принято было прислушиваться, но тут вдруг второй делегат от Шанхая, молодой богач Ли Ханьцзюнь, дерзко возразил ему:

– Мы с порога отметаем устаревшие догмы Конфуция! Да и ты, Ли Дачжао, насколько мне помнится, в своих статьях развенчиваешь Конфуция как философа тирании.

Ли Ханьцзюня поддержал Чэнь Таньцю:

– Слушаясь его заветов, Китай соблюдал покорность и попал в зависимость от иностранцев.

Неожиданно на сторону молодых встал Усатый:

– И вправду, наша молодежь сейчас очень хороша!

– Кто за выдвинутые мной кандидатуры? – громко спросил Мао.

Все подняли руки. Кроме Ли Дачжао.

– Почти единогласно, – обрадованно произнес Мао.

– Предлагаю избрать не одного, а двух секретарей, – продолжил развивать успех Усатый Хэ. – И вторым – Мао Цзэдуна. Кто – за?

Снова все подняли руки. Кроме Ли Дачжао. Но, посмотрев на всех, он тоже на сей раз позволил своей руке устремиться вверх. И потом стал смущенно накручивать усы, которые у него были еще пышнее, чем у Хэ Шухэна.

– Мао так Мао. Кстати, очень хороший поэт, – бормотал он.

Перед входом в здание Го и Мин продолжали неспешно беседовать:

– Как думаешь, Конфуций: чья линия сегодня одолеет? Мао Цзэдуна или Ли Дачжао?

– Я за Ли Дачжао. Он конфуцианец. И он – сторонник Ленина, – без тени сомнений откликнулся Мин Ли.

– А я за Мао Цзэдуна. Он – сторонник Китая! – с вызовом возразил Го Лиан.

В зале продолжали решаться отнюдь не лингвистические дела. Теперь все сидели на стульях, а Чжан, Чжоу и Мао – отдельно за столом. Чжан руководил съездом, а Мао и Чжоу записывали.

– Переходим к первому и главному вопросу, – взволнованным голосом произнес Чжан и важным взором обвел всех собравшихся. Наступила благоговейная тишина. – Кто за то, чтобы сегодня и сейчас мы провозгласили создание Гунчаньдана – единой Коммунистической партии Китая?

Все делегаты подняли руки.

– Единогласно! – воскликнул Мао.

– Поздравляю! – выдохнул Чжан. – С этого момента начинается история нашей партии!

Все в зале дружно захлопали в ладоши.

Тем временем перед зданием женского общежития наконец-то появился заспанный и взъерошенный Ронг, который не был делегатом, а таким же, как Го Лиан и Мин Ли, одним из рядовых организаторов Первого съезда Компартии Китая.

– А вот и наш Тигрёночек! – засмеялся Го. – Как спалось в объятьях влажного жасмина?

– Не сыро? – съязвил Конфуций.

– Песенками не замучила?

– Напрасно веселитесь, – сердито ответил Ронг. – Я не зря припозднился. Мне удалось подслушать разговор двух шпиков. Наша научная конференция кажется им подозрительной. Кстати, вон и они.

Ронг кивнул в сторону улицы, на которой появились два шпика. Они остановились, стали прикуривать. С подозрением посмотрели на здание общежития.

– Надо сообщить об этом, – сказал Мин.

Он помчался внутрь здания, вбежал в общий зал и сделал знак Мао Цзэдуну – ударил ребром правой ладони свою левую руку, как бы перерубая ее.

Увидев сигнал, Мао немедленно воззвал:

– Предлагаю вернуться к обсуждению лингвистических вопросов. У нас есть докладчик – Лю Жэньцзин. Пожалуйста, Лю.

И Книжный Червь неспешно принялся читать заготовленную заранее статью из малотиражного журнальчика «Родной иероглиф».

* * *

Солнце клонилось к закату, озаряя розовыми и оранжевыми красками сказочно красивые виды окрестностей горы Шэ. По реке в широкой лодке, любуясь закатом, плыли Мао, Хэ, Сневлит и Никольский, Мин налегал на весла, а Ронг переводил гостям с китайского на французский.

– Скажи, что все в порядке, – сказал Мао. – К счастью, среди делегатов есть один богач. Ли Ханьцзюнь, делегат от шанхайской организации. Он приходится младшим братом Лю Шучэну, одному из богатейших людей в Шанхае. И сам очень богат. В прошлом году Ли Ханьцзюнь построил новый особняк в Хуанпи Нан Лу. Это неподалеку от гимназии, в которой мы провели первое заседание. Ли Ханьцзюнь любезно предложил съезду переместиться туда. В его владения никакие шпики не сунутся.

Ронг перевел сказанное Мао, а Сневлит перевел Никольскому на немецкий, сильно укоротив информацию:

– Съезд перемещается в более надежное место, в какой-то богатый особняк.

– Ну и прекрасно! – отозвался гость из Советской России, встал, расправил плечи, любуясь красотами горы Шэ. Произнес по-русски: – Красота-то какая!

Мао и Хэ, отвернувшись от Сневлита и Никольского, смотрели на гору Шэ.

– Вот проныра этот Ли Ханьцзюнь! – усмехнулся Усатый. – Представитель богатой буржуазии в коммунистическом движении.

– Зато дом у него куда более надежный, чем выискала жена Ли Дачжао, – произнес Мао. – Не могла сразу обратиться к Ли Ханьцзюню!

Ронг, которому больше не надо было переводить, лег боком на край лодки, смотрел в воду, опустил в нее руку, наблюдал, как струи воды обтекают его кисть, и в голове его звучал голос поющей Лули.

– Струи любви… – произнес влюбленный юноша мечтательно.

– Что, дружок, уже скучаешь по своей певичке? – отдыхая от весел, спросил Конфуций.

– Нет. Не по ней. По той, кого еще не встретил, – вдруг неожиданно даже для самого себя признался Тигрёнок.

– «Скучаю по той, кого еще не встретил». Красиво сказано, Мяо Ронг! – похвалил поэт и стал снова задумчиво смотреть на гору Шэ. – Как пленителен наш Китай на закате! Гора Шэ… Изящная, словно молодая красавица…

Усатый хотел было попросить друга, чтобы тот прочел какое-нибудь из своих стихотворений, но Мао сам стал читать в своей певучей манере:

Горы!Их вершины вонзились в небесные синие взоры.Небо падало вниз,Но его – вершин поддержали опоры.

– Он поет? – спросил Сневлит по-французски.

– Он читает стихи. Мао Цзэдун – превосходный поэт, – сказал Ронг.

– Поэзия и революция – сестры, – заметил Сневлит.

– Что он сказал? – спросил Хэ.

– Что поэзия и революция – сестры, – перевел Тигрёнок с французского на китайский.

– Нет, – возразил Мао. – Революция и есть поэзия.

* * *

В тот же вечер Гроссе и Донской решили устроить Арнольду и Трубецкому китайский вечер в ресторане на берегу пруда, примыкающего к территории консульства. Официант подавал весь джентльменский набор китайских блюд, и на столике для ознакомления даже появился графинчик с китайской водкой. Остальные напитки были традиционно-европейские и русские.

– Тут даже вечер не приносит прохладу! – сказал Арнольд, пробуя китайскую.

– Ни в коем случае не злоупотребляйте местной водкой, – предостерег его генерал. – У нас и у китайцев разный подход к крепким напиткам. Мы пьем, чтобы разгореться, чтобы встать перпендикулярно к жизни. «У бездны страшной на краю…», как сказал Пушкин.

– А китайцы? – спросил полковник.

– Китайцы пьют, чтобы расслабиться после трудового дня, ни о чем не думать, – продолжал свою лекцию Донской. – Поэтому на русский мозг китайская водка действует угнетающе, подавляюще. От нее хочется спать, исчезнуть, не быть. Победитель станет философствовать о том, зачем ему эта победа. Проигравший впадет в еще большее уныние. Влюбленный заметит в предмете своей любви недостатки, а тот, кто не способен влюбляться, сделается еще большим циником.

– Пожалуй, я перейду на более привычный коньяк, – засмеялся Трубецкой.

– Выпьем, господа, за то, чтобы не помнить о России! – произнес Гроссе-младший.

– Да уж, давайте пускать корни тут, в Китае, – поддержал племянника Гроссе-старший.

– Попали мы с вами, полковник, в лапы к немцам! – прорычал генерал.

Все стали чокаться, опрокинули в себя кто коньяк, кто русскую, кто вино, обратились к закускам.

– Вот у них и пельмени… – продолжал экскурсию Донской. – Сотни разновидностей. Кроме тех, что нам привычны.

– Заказывайте вашему повару, и он будет готовить на ваш вкус, – посоветовал консул.

– А что, Борис, приглянулась вам моя дочка? – изрядно закусив десятком пельменей, спросил генерал.

– А вы заметили?

– Еще бы мне, отцу, да не заметить!

– Прекрасная девушка. И главное, в ней есть нечто совсем необычное. Искра!

– Уж не высекла ли та искра в вас пламя? Помните, как там поется: «И в душе моей, хладной, остылой, разгорелося сердце огнем»?

– Может быть, может быть… – неожиданно по-французски произнес в задумчивости Трубецкой довольно артистично.

– Пора уже по-китайски говорить, – заметил ему генерал. – Виктор Фёдорович, как будет по-китайски «может быть»?

– Кененг ши, – отозвался Гроссе.

– Так вот, Борис, – кененг ши, довольно вам нести печальный образ вдовца! Нет иного лекарства от любви, как новая любовь.

Трубецкой в ответ улыбнулся грустной улыбкой и поднял рюмку:

– Кененг ши.

* * *

В «Ночной красавице» Лули снова пела в ожидании появления Ронга. С тревогой поглядывала она в тот угол, где стоял столик на одного, но столик по-прежнему оставался пуст.

Ронг так и не придет к ней сегодня. Наплававшись на лодке, его компания заночует на берегу реки в крошечной гостинице у однорукого Лао Бао, будет есть его пельмени восьми сортов, пить китайскую водку, чтобы поскорее уснуть и завтра пораньше проснуться.

Грустная Лули ляжет в свою кровать одна и будет ворочаться и сгорать от жажды по ласкам славного паренька Ронга, сходить с ума от того, что его нет рядом. И заплачет горестно.