Александр Юрьевич Сегень Циньен – пора цветения

– Париж… Опять иммигранты… Ну хорошо, пусть даже Париж. Но как мы поженимся? По-русски или по-китайски?

– Как ты захочешь.

– Мне нравится твоя решительность. Ее так не хватает у наших белых офицеров! Я хочу и по-русски, и по-китайски. Для этого ты должен будешь покреститься.

– Да? Это обязательно?

– Ну конечно. Я хочу, чтобы все было по-настоящему.

– Я подумаю об этом.

– Ну вот, ты уже сомневаешься…

– О нет, луна моя светлая! Я не сомневаюсь! Все, что ты пожелаешь, я сделаю. Креститься – значит креститься!

Они вышли к маленькому очарованному озеру, озаренному луной. Здесь же поблизости шумел водопад. Ронг и Ли уселись на скамейке в уютной укромной беседке и снова целовались.

– Нет, нет… Я уже задыхаюсь от тягостных желаний! – выдохнула Ли, отрываясь от губ своего возлюбленного, которого еще несколько часов назад знать не знала.

– Я тоже, Ли! Я тоже.

Ли взъерошила волосы на голове у Ронга:

– Мой Тигрёнок Мяу!

– Как будет по-русски «я люблю тебя, Ли»? – спросил он.

– Я люблю тебя, Ли, – ответила она по-русски.

– Я люлю тиба, Ли, – повторил он.

– Сам ты люлю! – засмеялась она. – Боже, как мне хорошо! А ведь все так плохо! Как я буду жить дальше без своего Мяу!

– Что ты лопочешь? Я по-русски знаю пока только «Я люлю тиба, Ли».

Она прижалась к его груди щекой.

Пожар в консульстве Российской империи потушили, но праздник был безнадежно испорчен. Гости разъехались, и по парку ходили только Гроссе, Донской, Донская, Арнольд, Трубецкой да еще несколько человек. Все они оставались в маскарадных костюмах, кроме слуг. Пожарные, намереваясь уехать, сворачивали своих «удавов», вновь превратившихся в голодные кишки. Самсонов шастал по парку в поисках Григорьева.

– Как мы будем жить теперь там, в такой вонище? – сокрушался генерал. – Мало нам было русских пожарищ – теперь еще будем дышать китайскими.

– О чем ты горюешь, Александр Васильевич! Где мы будем искать нашу дочь – вот что скажи мне! – переживала Маргарита Петровна.

– Она отыщется. Вздорная девчонка. Воспользовалась суматохой и сбежала с китайцами. Это видели лакеи. Какой стыд! – негодовал Донской.

– Видели и не остановили, мерзавцы! – произнес охотник И. – Пора нам, господа, переодеться. Позвольте откланяться. – И охотник И навсегда ушел с театра истории, чтобы снова превратиться в полковника Трубецкого.

– Полагаю, и пожар устроили те же китайцы, – высказал предположение штабс-капитан Арнольд Гроссе. – Мне сразу показалась подозрительной их компашка. Этот молодой богач привел с собой троих бандитов-поджигателей. Надо разыскать его и взять за жо… за шкирку. Забыл только, как его зовут.

Самсонов, наконец, нашел где-то в кустах Григорьева. Пьяный приятель сидел, обхватив голову, и рыдал:

– Малютка! Маленькая крошечка! Ребенок! Сгорел в пожаре, а мне не дали его спасти.

– Дружище, опомнись! – стал трясти его Самсонов. – В здании не было ни одной штуки детей. Даже подростков, не говоря уже о младенцах.

– Нет, нет, ты не знаешь. Маленький-маленький малыш. Остался один и сгорел, – не унимался Григорьев.

– Вот заладил! Пойдем лучше выпьем еще. Хорошо, что хоть водка и вино не сгорели.

– Малыш, малыш… Остался один и сгорел. – Григорьев в страшнейшем горе красными глазами посмотрел на своего приятеля: – И этот малыш был я!

Певица Лули в клубе «Ночная красавица» пела о том, как сердце разговаривает с ногами, руками и головой, спрашивая их, почему они еще способны ходить, действовать, думать, если тот, кого сердце любит, перестал являться на свидания, и оно, сердце, не хочет больше работать бесполезно, привыкшее стучать в такт другого сердца, которое отныне бьется не для него.

Лули пела, осторожно поглядывая на тот столик, где когда-то сидел ее Тигрёнок Ронг, а теперь восседал какой-то другой китаец. Он расплатился и ушел, столик ненадолго остался пустующим, и вдруг она увидела, как за этот столик садится тот русский офицер, что пытался ухаживать за ней на пароходе «Речная красавица». На душе стало еще тоскливее. Русский офицер примерно ее лет смотрел на нее, не отрывая взора. А когда она закончила песню о сердце, он встал и решительно подошел к сцене. Обратился к ней по-французски:

– Позвольте угостить вас вином, прекраснейшая Лилу.

– Мое имя не Лилу, а Лули, – холодно ответила певица. – И если я захочу вина, то могу сама его себе преподнести.

Потом она снова пела, а он сидел, напивался и угрюмо смотрел на нее весь вечер, пока не разошлись гости «Ночной красавицы» и ранний июльский рассвет не оповестил о своем приближении легкими дуновениями ветерка. Оркестранты стали складывать свои инструменты в футляры, пианино накрыли льняным балахоном. Лули, как водится, поблагодарила музыкантов за их добросовестную работу и спустилась со сцены, чтобы идти к себе домой, но русский офицер перегородил ей дорогу и теперь просто молча смотрел на нее.

– В чем дело? – спросила она по-французски.

– Я дам вам денег, – сказал Трубецкой почему-то по-английски. – Много денег. Сколько вы получаете за месяц своим пением?

– Bastard! – сказала Лули тоже по-английски и влепила ему сочную пощечину.

Негоже было ему, представителю одного из самых славных русских княжеских родов, получить пощечину – и от кого! – от расхожей китайской певички с каким-то условным именем Лули.

Борис Николаевич знал свое генеалогическое древо от единого для всех Трубецких корня – то бишь от великого князя Литовского Гедимина, а стало быть, аж с XIII века от Рождества Христова. Внук Гедимина Дмитрий Ольгердович, участник Куликовской битвы, владел Трубчевском, и от того-то и пошла фамилия Трубецких. Один из сыновей Дмитрия Ольгердовича перешел в услужение к московским государям, и от него пошла та ветвь, к которой принадлежал получивший пощечину от китаянки Борис Николаевич. В разные века разные его предки имели славу, служа государству Российскому; среди них были и опальные, и опричники, и храбрые воеводы, и перебежчики в стан вражеский, и собиратели, и расточители, и строители, и разорители. Во времена Смуты один из них сверкал среди соискателей короны царской и потом возненавидел Романовых. Потомки его унаследовали неприязнь к царствующей династии, и сия неприязнь стала особой семейной традицией – хорошо отзываться о ком-либо, кто в данное время сидел на троне, считалось не просто дурным тоном, а пощечиной всем представителям этой ветви Трубецких. Служить верой и правдой являлось для них главной честью, но произносить искренние хвалебные слова – увольте!

Предок Бориса Николаевича в восьмом колене родился в один день с Петром Великим, был его полным тезкой – Петром Алексеевичем, во всем поддерживал царя-реформатора с самого «начала славных дел», можно сказать, сидел на краешке «гнезда Петрова» и почти был одним из птенцов оного гнезда, отличился в Полтавском сражении и искренне оплакивал преждевременную кончину русского исполина… Но в домашнем кругу он не называл первого российского императора иначе, чем Петрушкой или голландским коньком.

Сын того Петра Алексеевича Игнатий Петрович вместе с Долгоруковыми способствовал восхождению на престол юного царевича Петра II, но дома говорил:

– Сего легоглавого Романёнка в обозрении его пристрастия к пианству, унаследованному равно от папаши и деда, следует и впредь спаивать, дабы пресечь династию, бесполезную для Отечества нашего.

Кстати, сей же Игнатий Петрович первым из Трубецких столкнулся с китайцами, когда империя Цин, пользуясь размножением своих подданных в сибирских землях, вознамерилась отхватить себе немалый кусок Сибири, вплоть до Тобольска. Вместе с графом Рагузинским Игнатий Трубецкой участвовал в горячих спорах и устрашении китайских дипломатов, в результате чего был заключен мирный договор, китайцам предоставили больше свобод в торговле, а земли остались российскими.

Василий Игнатьевич, будучи молодым гвардейцем, находился в той самой гренадерской роте Преображенского полка, что ворвалась в Зимний дворец и возвела на престол незаконнорожденную дочь Петра Великого и Екатерины I. В знак благодарности веселая незамужняя Елизавета Петровна ввела хорошенького гвардейца в число своих любимчиков. Когда он обзавелся семьей, ничуть не считал зазорным помнить об этой мимолетной близости, и всякий раз, услышав имя Елизавета или прочитав его где-нибудь, Василий Игнатьевич мурлыкал себе под нос:

– Лизавета, Лизавета, моя сладкая конфета.

И сия поговорка вошла в традицию данной ветви князей Трубецких.

В битве при Кунерсдорфе, сражаясь под знаменами славного Петра Семёновича Салтыкова, Василий Трубецкой вкупе с другими славными воинами уничтожил прусскую армию, а затем победоносно вошел в Берлин.

Преданно служа Романовым и одновременно тайно презирая их, предки Бориса Николаевича Трубецкого неизменно богатели, несмотря на то что и среди них попадались транжиры, как сын Василия Игнатьевича – Дмитрий Васильевич. Во время убийства Петра III он находился в Ропше, но к восшествию на престол Екатерины II не мог быть причастен, ибо пребывал еще в десятилетнем возрасте. И в отличие от своего отца не стал одним из фаворитов великой женщины, которая, лишь овдовев, стала государыней императрицей. И в семье не появилось поговорки: «Катерина, Катерина, моя сладкая перина».

Молодым офицером Дмитрий Васильевич вместе с генералом Александром Васильевичем Суворовым участвовал в пленении Пугачёва, присутствовал при первых допросах самозванца, но, вместо того чтобы еще более ожесточиться против кровавого бунтаря, вдруг попал под некое очарование этой личности и даже позволял себе в нетрезвом виде высказываться в таком духе:

– Русский мужик. Вот кого на трон бы. Зачем служим немке?

Когда Пугачёва везли в Москву на двухколесной арбе в клетке, Трубецкой даже пытался устроить ему побег, но не получилось, и попытка, к его счастью, осталась незамеченной. А когда на Болотной площади в Москве при огромном скоплении народа голова Пугачёва откатилась от тела, Дмитрий Васильевич плакал и среди кучки единомышленников скрипел зубами:

– Покатятся и их головушки, придет пора!

Но бунтовщика из него не получилось: после тридцати лет он стал бражничать и едва не прокутил все богатства, собранные его предками.

От этого Дмитрия Васильевича произошел прапрадед Бориса Николаевича – Кирилл Дмитриевич. С детства болезненный, он тем не менее являл стойкий и боевой характер. Горячий поклонник Наполеона и столь же пламенный ненавистник Романовых, он, однако, участвовал в Бородинском сражении, в котором погиб геройски, защищая нелюбимую Россию от наполеоновской Франции, пред которою восторженно трепетал.

Ровесник Пушкина, прадед Бориса Николаевича, Василий Кириллович, как и его отец, слывший отъявленным галломаном, никогда не имел склонности к военной карьере, писал стихи и считал свои окропленные вдохновением строки во сто крат лучше пушкинских. Он даже издавал свои произведения под ярким псевдонимом Аполлон Трубящий, но их почему-то никто не ценил, не читал, не хвалил.

– Немудрено, – говорил Василий Кириллович, – коли в Отечестве нашем процветают ничтожества с бакенбардами.

Поэтические сборники Аполлона Трубящего «Марево зари», «Туманы и росы», «Песня соловья», «Колокол надежды», поэмы «Веспасиан» и «Калигула», роман в стихах «Олег Печенегин» и другие сочинения так и не вошли в сокровищницу русской литературы – точнее, как он уверял, вошли, но в ту заветную кладовую поэзии, которую откроет и войдет в нее один только Господь Бог. Ведь недаром Он спас поэта от участия в восстании на Сенатской площади, куда тот стремился попасть: по пути ему перешла дорогу баба с пустыми ведрами, и он вернулся домой. Не то бы делить ему сибирские уроки с другим Трубецким, известным декабристом. А так он остался в городе на Неве и продолжил свое соперничество с «потомком негров безобразных».

Автора непризнанных толпою шедевров неизменно утешала и поддерживала любящая супруга Елизавета Семёновна, которую он ласкал семейной присказкой:

– Лизавета, Лизавета, моя сладкая конфета.

Она была намного моложе своего мужа, и если Василий Кириллович родился в один год с Пушкиным, то дедушка Бориса Николаевича появился на свет как раз в тот год, когда солнце русской поэзии закатилось, подстреленное на Чёрной речке французским шуаном. И, как ни странно, ненавидя своего соперника, Аполлон Трубящий дал новорожденному сыну имя Александр. Впрочем, как видим, подобные противоречия нередко проявлялись в семействе Трубецких.

Василий Кириллович стал автором нового презрительного прозвища Романовых:

– Что может быть путного в России, покуда в ней царят ромашки! – произнес он однажды, и домочадцы мгновенно с восторгом подхватили новую цветочную классификацию царствующей династии.

При нем же в семействе Трубецких галломания сменилась англоманией, в доме заговорили по-английски, обращались друг к другу только на «вы», носили платья исключительно лондонского покроя, ели бифстейки, порридж, «фиш», пили не чай, а «ти», не молоко, а «милк», не пиво, а стаут или эль, неукоснительно соблюдали «файф-о-клоки», а когда дождь лил как из ведра, у Трубецких он падал кошками и собаками. В церковь ходить окончательно перестали, поскольку православие немедленно нуждалось в реформе по образцу англиканства во главе с архиепископом Кентерберийским – в русском варианте такой фигурой мог бы стать митрополит Александро-Невский, а пока таковой нет, то и ретроградские русские храмы следовало «to ignore». Вместо «Боже, Царя храни! Сильный, державный…» Трубецкие пели «God, save and shield the Tsar, mighty and sovereign…».