Александр Падей Изгой

– Ну и что из того, дочь? Дело было сделано, и прошлое не воротишь. Ты лучше скажи-ка мне, что с ним делать будем. Ведь если прознают! А ты точно уверена в его истинности?

– Да. Собаки не тронули нас. Сбили его с ног и ушли. Какие тут ещё нужны доказательства. И это ещё не всё!

– Что ещё? – Фархад внимательно глянул на дочь; он хоть и не обладал магической силой, умел немало.

По крайней мере, такой пустяк, как прочитать чужие мысли. Лишь мгновение смотрел в глаза дочери, и всё как на ладони. Но и Ильсура, к слову сказать, зашиты не ставила. А иначе как знать, смог бы или нет. Ей проще было вот так, без лишних слов и объяснений.

– Значит, вот такие у нас дела? – произнёс Фархад, не произнёс даже, а выдохнул с лёгкой грудной хрипотцой, – и что же, сладилось?

– Пока не знаю, но очень хотелось бы. По звёздам если, так должно получиться.

– По звёздам, говоришь? А если нет? Ты зачем его врагом сделала? Неужели подождать не могла?

– Это сейчас легко рассуждать. Подождать, не подождать. А мне каково было, ты не подумал? А ребёнок? Где он? Как всё объяснить? Если ребёнка не сберегла, то и сама, значит…. Слухи, поди, уже поползли по городу.

– И то верно. Умна ты, моя дочь, умна и хитра. Что же сейчас нам с ним делать? Убрать, да и дело с концом? Нет человека, нет и боли головной. Хорошо бы, но торопиться не надо. А знаешь, что? Давай-ка пока упрячем его поглубже да понадёжней, а убивать повременим. Семя его ещё может пригодиться, а уж каким путём оно попадёт к тебе, так-то не имеет значения. Верно, дочка?

Ильсуру слегка передёрнуло от откровенного цинизма отца, но она тут же подумала, что и в самом деле, какая разница? Главное – цель, а какие средства – не имеет значения!

– Да, отец, ты прав.

– Ну ладно, иди спать, а завтра посмотрим на твоего истинного и проверим, кстати.

– Ты не веришь мне, отец? – Девушка дёрнулась, как от пощёчины, – и как ты собрался проверять? Отправишь его к псам? А если он уйдёт? Ты даже не представляешь, на что он способен. Отец, он – истинный, и он не знает своей силы. Пока не знает, а она огромна.

– Хорошо, хорошо, дочка, успокойся, ничего проверять мы не будем. Иди спать.

Давно стихла лёгкая поступь дочери, а Фархад всё сидел с кувшином в обнимку. Тёмные мысли будоражили возбуждённый алкоголем и разговорами мозг. Такие мысли, что не поделишься с самым близким и верным соратником, даже если этот соратник – дочь родная.

Под утро встал и направился вон из покоев. Несмотря на бессонную ночь и количество выпитого, содержимое кувшина он таки добил, поступь великого была тверда и решительна. Он шёл плохо освещёнными переходами, не обращая внимания на стражников, которые при виде величавой фигуры резво брали на караул, сбрасывая с плеч невесомые покрывала предрассветной дремоты. Шёл, пока не упёрся в неказистую, изрядной крепости дверь. Её охранял бравый воин. Страж не знал, что за тайна хранится за дубовым створом, для верности крест-накрест опоясанным железными полосами. А ведомо было только одно – пост этот, случись чего, охранять пуще жизни своей. И если смерть на благо города почётна, то на этом посту она почётна вдвойне. В случае обратном жить всё одно не суждено, вот только кончину придётся принимать позорно, разделяя трапезу со псами. Вернее, быть подношением на этой трапезе. Поэтому стояла здесь не простая серая стража, а элита, никак не ниже копейщиков с алыми шевронами.

Фархад, порывшись в глубине нагрудного кошеля, достал ключ затейливой формы. Ключей таких было всего три. Один у него, второй у двух престарелых хранителей, третий лежал в тайнике, на случай потери вышеупомянутых. Небрежным жестом руки отстранил воина. Тягучий скрип сопровождал каждый поворот ключа. Великий давненько сюда не наведывался, и потому музыка эта была полной неожиданностью. Скривившись, как от зубной боли, с неудовольствием подумал, что Тимур с Тимером, похоже, совсем обленились, и стоит задать им хорошую трёпку.

– А давно сюда заходил кто-нибудь из ветеранов? – спросил он у стражника.

– Каких ветеранов? Я здесь всего второй день, никого не видел, – запинаясь, ответил тот, боясь попасть впросак и чувствуя вину непонятно за что.

– Вызвать ко мне этих старых олухов. Быстро.

– Кого?

– Тимура и Тимера.

Стражник сорвался с места, как будто получил плашмя боевым мечом чуть пониже спины. Сорвался и тут же затормозил, мелко семеня сапожищами. Ведь как тут быть-то? Пост оставлять нельзя не при каком случае! Он стоял и с совершенно обалделым видом смотрел на Фархада. Тот вновь поморщился; мол, и это элита – кость те в горло… И спокойно, даже размеренно произнёс:

– Гони до первого на повороте, отдай мой приказ и стрелой – назад. Я дополню караул.

Сквозняк не летает по переходам дворца быстрее. Миг, и топот ног прогрохотал по коридорам, второй – и вот он, стражник, обезумевшим кабаном прёт назад. Не-е, кабанчик-то в памяти, замер, шага не добежав, и браво доложил:

– Исполнено.

Титула не произнёс, не положено. Так что стражник был молодец, традиции даже в перепуге блюл. Фархад хмыкнул удовлетворённо и, прежде чем шагнуть через порог, ещё раз посмотрел на воина. Запомнить, такие шустрые малые всегда могут пригодиться.

За дверью были крохотная площадка и лестница, струящаяся вниз. Факелы, освещающие ступени, горели через раз, и потому сумрак сожрал конец спуска. Казалось, ступени ведут в никуда или, что ещё хуже, в КУДА, в тёмную обитель погибших воинов и псов. Великий выбрал из кучи, что хламом проглядывалась рядом с дверью, факел, запалил его и направился вниз, освещая неверным светом осклизлые ступени. Ноги ставил осторожно, хоть и торопился, не хотел сверзиться вниз. Как ни долог был спуск, но и он закончился. Вновь – небольшая площадка и дверь, точь-в-точь такая же, как наверху. Она и ключом отпиралась тем же. Вновь надсадный скрип, и вот, приложив толику усилий для отворота, Фархад шагнул вперёд. Шагнул и оказался в небольшой келье – каменном мешке без окон. Свет давал один единственный светильник, смрадно чадивший в недосягаемой для человека высоте. Благо, хоть отдушина была, широкий зев свой раззявила в центре потолка. Капала из неё какая-то мерзость, капала и, скопившись лужицей на каменном полу, стекала зловонным ручейком в приямок возле стены. Он, похоже, служил отхожим местом, потому как воняло – не передать словами; приямок же этот уходил в дыру под стеной. Даже не дыру, а дырищу, и несло из неё соответственно. Вонючий и сырой воздух промозглой кисеёй ложился на лицо и одежду. В дальнем углу на небольшом помосте кто-то зашевелился. Насмешливый, с хрипотцой голос медной монетой цокнул о камни каземата.

– Фарх, ты ли это? Ну, проходи поближе, гость редкий, но желанный.

Фархад бросил свой факел в приямок; тот зашипел, негодуя, и, стрельнув белесой струйкой пара, умер. В углу зловредно хмыкнули. Великий постоял ещё немного, привыкая к неверному свету, и направился к помосту.

– Я думал, ты умер, – вместо приветствия произнёс он.

– Думал или надеялся?

Говоривший худ был до чрезвычайности. Худ и наг. На нём совершенно не было одежды, которая могла бы хоть как-то скрыть немощь узника. Грязная кожа туго обтягивала костяк, грозя порваться на выпирающих мослаках.

– А ты всё играешь словами? – Фархад присел на край помоста, служившего страдальцу топчаном.

Лежанка эта была огромной деревянной колодой, наспех обработанной нерадивым плотником. Неровная, бугристая поверхность её, отполированная до блеска телом узника, сыто блестела в неверном свете далёкого огонька.

– Играю, ведь больше нечем, – заключённый с трудом приподнял иссохшее тело и, спустив ноги вниз, присел, стараясь держаться прямо, – пришёл зачем?

Мотнул головой, откидывая сальные сосульки волос, и посмотрел в глаза, настойчиво посмотрел, без страха. Фархад взгляд выдержал и не торопясь полез в кошель. Пальцы его, на вид такие неуклюжие, шевелясь, как толстые черви, покопались немного и достали амулет. Великий отвёл руку в сторону и, как бы любуясь изящными линиями оберега, держал паузу. Узник, мельком глянув, вновь опустился на топчан и даже глаза прикрыл равнодушно.

– Узнаёшь? – Голос Фархада дрогнул, выдавая волнение.

– Узнаю, – ответил и даже глаз не открыл, – ты пришёл зачем?

– Ребёнок-то, похоже, выжил.

– Как – выжил?

Истощённое тело, подброшенное невероятной пружиной, казалось, взлетело над колодой. Взлетело и с сухим костяным стуком приземлилось рядом с вельможей. Рука вцепилась в плечо. Да нет, вцепилась – сказано слишком сильно. Все силы доходяги ушли на этот невероятный прыжок, потому пальцы только слегка сжали бархат халата. Сжали и, бессильно цепляясь изломанными ногтями, соскользнули. Тело мешковато посунулось, и узник завалился боком. Сознание не потерял, но был не далек от этого.

– Как выжил? – Уже тише повторил вопрос, – ты уверен?

– Не знаю. Но хочу узнать. Ты мне поможешь?

– Чем я тебе могу помочь? Я человек без будущего и без прошлого, без имени и даже вот без одежды. Я даже не нищий, я – никто. И всё благодаря тебе! Ты бог мой и мой палач. Так чем я могу помочь тебе, о всевышний?

– Не юродствуй. Да, у тебя нет ничего, но ты богаче меня – ты ВИДИШЬ. И ты сможешь разглядеть, кто перед тобой. Ну, так что, ты хочешь посмотреть на этого человека?

Узник помедлил чуть, как бы раздумывая, но глаза его радостно сверкнули, обнажая потаённые мысли. Поняв, что выдал себя, он утвердительно кивнул головой. Фархад встал и направился к выходу, на пороге обернулся.

– Я скажу, чтобы тебя помыли и покормили как следует.

– И пускай принесут одежду и жаровню. Не бойся, я не воспользуюсь огнём, ни к чему. Оргень давно мёртв.

– Что ты сказал? – Великий, обернувшись, застыл нелепой статуей.

– То и сказал. Оргень мёртв, и уже давно. Неужели ты не увидел? Пускай ты слепой, но даже слепец не может не заметить перемен. А поэтому прикажи принести жаровню и одежду. Прятать от меня огонь теперь уже ни к чему.

– Поклянись! – слова с трудом вырывались из враз пересохшей гортани.

– Хорошо. Брось мне амулет, и я поклянусь на нём.

Фархад сделал шаг к топчану, покачнулся, как будто страшное известие непосильным грузом легло на плечи. Ухватившись за дверь, с трудом сохранил равновесие. Посмотрел на узника. Тот, полулёжа на своей колоде, ждал.

– Ну, что же ты? Бросай.

Рука плавно пошла вперёд, и амулет золотой звездой полетел через склеп. Бросок не удался; оберег не достиг цели, упал рядышком с отхожим местом. Всё та же чудо-пружина метнула живой скелет с топчана. Рухнув на камни пола, нисколь не заботясь о состоянии худосочной своей плоти, он устремился к цели. Боком проехав по склизким камням, схватил в горсть амулет и прижал к груди. Приподнялся на свободной руке, пополз к стене. Прислонился, прижался к граниту глыб и, голову подняв, посмотрел на Фархада. Губы раздвинул в пёсьем оскале.

– Ну, вот ты и попался, Фарх. Сочтёмся, брат?

Великий жрец почувствовал, как противная слабость легла на плечи, судорогой скрутила желудок и покрыла тело мерзкой влагой кельи. Это продолжалось мгновение. Воин сжал в кулаке труса; сжал, и липкий студень страха протёк между пальцев. Фархад отёр ладонь о тёмный бархат, посмотрел на узника.

– Сочтёмся, Фаттах.

– Вот ты и имя моё вспомнил. Глядишь, скоро вспомнишь, что я брат тебе. Ну да ладно, – узник поднёс амулет к губам, поцеловал его, – я клянусь памятью об Оргене; говорю, умер он, и развеян прах его между звёзд.

Силы оставили Фаттаха; он завалился на бок и на этот раз точно потерял сознание. Жрец подошёл к брату и, взяв на руки невесомое тело, отнёс его к топчану. Аккуратно уложил и попробовал разжать пальцы, высвобождая амулет. И у него точно бы получилось, но дружный топот отвлёк. Мешая друг другу, в узость проёма протиснулись два ражих старика. Протиснулись и грохнулись на колени, вымаливая пощаду.

– Встаньте, олухи, – Фархад уже полностью владел собой, и потому голос его ничуть не дрожал.

Стражники вскочили и преданно ели господина глазами.

– Пленника накормить, напоить, помыть. Только не вздумайте выводить его отсюда! Или впускать кого сюда. Сами всё принесёте, и лохань, и жаровню. Да постель ему постелите. И ещё, приберите здесь, а то воняет, не приведи Оргень!

Он споткнулся словом, упомянув Оргеня. Споткнулся, но тут же продолжил.

– Всё ясно?

Тимур и Тимер радостно замычали, кивая седыми головами. Они знали, если хозяин не наказал сразу, значит, пронесло. Фархад был крут и на расправу быстр, но никогда не оставлял на потом.

Великий, не мешкая более, направился вверх по лестнице. Старики эти верны были и надёжны, проболтаться во хмелю не могли, потому как были немы. Они лишились языков, по странному совпадению получив одинаковые ранения в голову, во время бойни в трущобах города. Тогда подавляли бунт последователей Инада. Тот, кстати, тоже утверждал, что Оргень умер. Но одно дело какой-то Инад, и совсем другое дело Фаттах – зрячий!

Выбравшись из подземелья и ступив под арочные своды перехода, Фархад проследовал в покои. Конечно, не мешало бы посмотреть на странного провожатого дочери, но усталость бессонной ночи притупила чувства. А в таком деле торопиться не следует, лучше повременить. К тому же его не покидало ощущение лёгкой тревоги. Он не был зрячим, как брат, но долгие годы обучения и тренировки не прошли даром. Вот и сейчас он буквально кожей ощущал – грядут перемены. И что они несут городу, это одному Оргеню известно. Которого, если верить Фаттаху, и нет уже! Да и как тут не поверишь, ведь не смог брат воспользоваться силой амулета! Не смог или не стал?

«А что же Верховный? Он что, не видит?» – поражённый внезапной крамольной мыслью, Фархад застыл на мгновение, – «Да нет, не может этого быть. Или может?»

Укладываясь на широкой постели, он громко приказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Ильсура проснётся, разбудите, – и тут же провалился в темноту.

Казалось, вот только голова коснулась подушки, и смежились веки, а уже кто-то осторожно потряс за плечо. Фархад открыл глаза. Дочь, присев на краешек постели и забавно склонив голову набок, ожидала полного пробуждения.

– Мне сказали, что ты приказал разбудить, как только проснусь. Ну, я и разбудила.

– Хорошо. Умница. Ну что же, сейчас перекусим и пойдём знакомиться с твоим спасителем.

Тревожные огоньки вспыхнули в глазах девушки. Вспыхнули и тут же погасли, затенённые бархатом ресниц. Она лишь тихонько выдохнула:

– Хорошо, отец.

Трапезу закончили быстро. Не в привычке Фархада тянуть время, ну а Ильсура была вся в него. И вот уже отец и дочь в сопровождении стражников проследовали к камерам. Старший ключник темниц, прознав о визите, бежал встречать высокопоставленных гостей. Не добежав пару шагов, остановился и ожидал, согнув спину в глубоком поклоне.

– Где у тебя находится вчерашний постоялец?

Фархад не стал произносить – отверженный, не к чему будоражить чернь; да и дочь, несмотря на напускное спокойствие, нервничала.

– В отдельной камере, во избежание чего. Слухи у нас быстро распространяются. Мало ли что; у нас хоть и преступники, убийцы там или ворьё, а всё же, хвала Оргеню, обычаи блюдут.

– Хорошо. Молодец. Ну что же, веди, показывай, – великий жрец благодушно потрепал ключника по плечу.

Тот сорвался с места и, мелко семеня кривоватыми ногами, поспешил впереди, спины так и не разогнув. Похоже, и не поклон это был вовсе, а немощь телесная. Войдя в полутёмный каземат, они направились вдоль зарешечённых келий. Свету было чуть; он поступал из узких окошек, часто забранных толстыми металлическими прутьями, да от пары факелов, что висели в начале и в конце коридора. Камер было немного. В городе преступников не жаловали и считали лишним зря на них тратить еду. Отпетых головорезов сразу ждали верёвка или топор палача. Мелкую сошку отправляли на каторжные работы.

Немногие узники, ожидавшие свою участь, при виде великого жреца и его дочери вставали с топчанов и, прижавшись вплотную к решётке, провожали процессию восторженными взглядами.

– Отдайте нам отверженного, – одинокий крик вспорол тишину каземата.

Вспорол и утонул в многоголосом вопле. Заключённые в неистовстве принялись трясти решётки, выкрикивая одно-единственное слово:

– Отдайте, отдайте. У-у-у.

Ключник что-то крикнул, неразличимое в диком хоре, махнул рукой и тут, невесть откуда, появились дюжие тюремщики. Вынырнув из сумерек каземата, они принялись стегать по решёткам кнутами. Причём так искусно, что острые жала бичей доставали сквозь прутья, оставляя кровавые рубцы. Миг – и тишина, лишь жалобный скулёж да обиженный шёпот. Подручные ключника пропали так же таинственно, а он, как ни в чём не бывало, повёл процессию дальше.

– Молодец, – во второй раз похвалил его Фархад.

– Вот здесь, – тонкая кисть указывала на одинокую дверь в конце коридора.

Дверь эта, в отличие от прочих, была сплошной, с небольшой дверкой посередине, похоже, кормушкой.

– Прикажите открыть? Он в сознании, если что, я с утра смотрел. А то ведь приволокли – труп трупом, вот я и беспокоился, – ключник принялся перебирать ключи на связке, выискивая нужный.

Великий посмотрел на дочь. Та прикусила губку и с некоторой опаской следила за действиями старика.

– Погоди немного, не открывай. Нет ли возможности посмотреть на него, чтобы он нас не видел?

– Почему нет, есть, извольте за мной. Вот только там места мало, все не поместятся.

– Всем и не надо. Стража, на караул.

Бравые гвардейцы, вытянувшись в струну и поставив у ног копья, застыли каменными истуканами, слегка украсив мрачность подземелья. Ключник нажал камень в стене, и огромная глыба в тупике коридора плавно пошла в сторону. Фархаду пришлось нагнуться, протискиваясь вслед за юрким проводником, дочь безропотно шагнула за ним. Несколько шагов, и вот они оказались в небольшой конуре, вырубленной в каменном массиве.

– Ну вот, мы на месте. Не беспокойтесь, он нас не видит и не слышит. Смотрите сюда, – тюремщик рукавом стёр толстый слой пыли с серого, на первый взгляд, камня.

Стёр, и в конуре стало сразу светлее. Казалось, камень засветился тусклым светом. Ан нет, он просто пропускал свет факела, что горел в камере. Видно было плоховато, так, нечёткий контур человека, сидящего на краю лежанки.

– И это всё? – Фархад недовольно посмотрел на старшего ключника.

– Всё, к сожалению, – тот виновато развёл руками.

– Придётся открывать камеру, – жрец развернулся и вышел наружу.

Ключник торопился сзади. Ключ он нашёл загодя и, не мешкая ни на миг, скоро открыл дверь. Ухватился за ручку и потянул на себя. Старшина караула что-то рявкнул, стражники сделали несколько шагов и окружили жреца с дочкой плотной стеной ощетинившейся сверкающей стали. Отрадно глазу было наблюдать за этими слитными, чёткими движениями.

– Отставить, мы так ничего не разглядим!

Великий жрец воином был опытным, ему ли бояться дикого оборванца. Уж за себя постоять и дочь защитить он сможет без особых хлопот. Старшина опять рявкнул недовольно, отстраняя стражу, но сам остался рядом, держа копьё наизготовку. Даже среди копейщиков с алым шевроном он считался непревзойдённым мастером в деле метания копья, так что шансов у бедного узника не было вовсе.

А тот ничего и не предпринял, лишь только поднял голову да мельком глянул на вошедших. Небрежно мазнув взглядом, остановил глаза на Ильсуре. Недолго смотрел на неё, сплюнул презрительно себе под ноги и вновь голову опустил.

Девушка дёрнулась, как будто звонкая оплеуха пришлась по атласной щеке. Дёрнулась и, прижав к груди сжатые в судорожные кулачки руки, задышала часто.

– Пойдём. Делать нам здесь нечего, – Фархад уверенным голосом прервал неловкость паузы.

Неспешно пошёл прочь, стража двинулась следом. Ильсура на миг замешкала у порога, но старшина службу правил с толком, прихватил аккуратно под остренький локоток и повёл следом за отцом. Ключник мигом запер дверь и догнал процессию у выхода. Забежал вперёд и почтительно замер в неизменном своём поклоне, провожал, значит.

– На казнь кто-нибудь есть? – Остановился возле него жрец.

– Есть, трое. Два убийцы и насильник.

– Когда?

– На новый месяц, как обычно. Это значит, через, – он быстро посчитал, загибая пальцы и шлёпая губами, – значит, через три дня.

– Этого тоже казнить. Я пришлю Тимура с братом, они возьмут его на пару дней, поспрошают. А потом вернут, и он – твой, – Фархад величаво повернулся и вышел вон.

У Ильсуры хватило сил пройти следом; лишь только в покоях отца она обессилено опустилась на скамью. Облокотившись на стол и сжав голову ладошками, девушка бездумно смотрела на замысловатые завитки столешни.

Отец отлучился, отдавал за дверью какие-то распоряжения. Ей было не до того. Для неё время остановило свой бег, и в голове крутилось одно единственное роковое слово. Казнить! Она раньше никогда не задумывалась, насколько это страшное и необратимое слово.

Отец вернулся и, помешкав немного, с глухим стуком поставил на стол серебряный кувшинчик и два серебряных же миниатюрных бокальчика. Присел рядом, налил из кувшина прозрачную жидкость. В воздухе явно потянуло резким винным запахом. Один бокальчик протянул дочери.

– Выпей.

– Что это?

– Лекарство. Выпей, оно помогает забыться.

Ильсура послушно пригубила. Обожгло рот, пламенем прошлось по горлу. Она судорожно глотнула и зашлась в кашле. Слезы, сопли, всё смешалось в злом приступе. Девушка насилу отдышалась и с опаской отодвинула от себя бокал.

– Отец, почему ты решил его казнить? Что он сделал? Ведь мы всё продумали.

– Не он, девочка. Ты.

– Я? Что такого я сделала, что ты поменял решение?

– Этот человек небезразличен тебе. И пускай это не любовь, кто знает, что будет завтра. Я не намерен рисковать.

– Небезразличен! Чушь, мне наплевать на него.

– Наплевать! Ну, тогда у тебя тем более нет причин для беспокойства. Не так ли?

Ильсура смотрела на отца, мучительно пытаясь подобрать, выискать нужные слова. Он вдруг стал двоиться, троиться, комната закрутилась в хороводе. Столешня встала на дыбы и понеслась навстречу.

Глава 3

Хват, покачиваясь, сидел на краю топчана. Иногда он срывался и метался по келье, потом вновь усаживался на одно и то же место. Заскрипел ключ в замке. Он знал, что это не Ильсура, как и в прошлый раз знал, что за дверью она. И только это знание дало ему время подготовиться, чтобы достойно перенести встречу, встречу с ней. Потому как остальных для него не существовало, были только он и она – предательница.

Жизнь не баловала его и на подарки скупилась. Но тогда он хотя бы не ждал лучшего и был всегда начеку. Но сейчас!

Ключ заскрипел, и дверь подалась в сторону. Два ражих старика друг за другом вошли в камеру. У одного в руках бренчали кандалы, другой держал копьё. Остановились, посмотрели друг на друга. Тот, который с копьём, мыкнул что-то и шагнул на пару шагов в сторону. Второй направился к Хвату; неспешно, вразвалочку, как тот медведь у солонца, и чувствовалась в нём такая же медвежья сила и ловкость. Во втором, кстати, тоже. Нет, Хват не испугался; ещё недавно, окажись в подобной ситуации, он бы попробовал. Но не сегодня, сегодня – случай не тот. Жить не хотелось! Коль всё вот так, то – зачем?

Старик приблизился и, встав на колени, принялся ладить ножные кандалы. Глаз с узника не спуская, делал всё на ощупь, ловко так делал. Закончил с ногами, потом замычал повелительно, потрясая ручниками.

– Ты чего мычишь, бычара?

В ответ старик закричал нечленораздельно, свирепея. Хват увидел, как в чёрной дыре рта ворочается куцый обрубок языка. Увидел и руки протянул перед собой. Ручники защёлкнулись с лёгким звоном. Стражник встал с колен и дёрнул головой в сторону двери, пошли, мол. Хват поднялся, неуклюже переступая скованными ногами, последовал за ним. Гадская цепь была настолько коротка, что приходилось семенить, с трудом поспевая за стариком. Тот, правда, особо не торопился. Медленно, вразвалку, как и положено косматому владыке, шёл по галерее. Второй старик бухал сапожищами сзади. Так они и проследовали неспешно мимо одиноких стражников. Те молча провожали процессию враждебными взглядами. Один не выдержал и, похоже, нарушая этикет, злобно процедил:

– Тимур, что он плетётся у тебя еле-еле. Подгони копьём урода, оно тебе зачем? И зря...

Хват не видел, что там произошло за спиной. Он только услышал лёгкий щелчок да прерывистый вздох, и всё. Говоривший поперхнулся, проглотил конец фразы. А сапоги сзади, ни на миг, не сбившись с неспешного ритма, всё так же бухали о плиты пола.

Окованная железными полосами дверь обозначила конец пути. Стражники, охранявшие её, расступились, давая дорогу. Щёлкнул замок, и дверь, отворяясь, обнажила проём. Шагнули вовнутрь; оказалось, это ещё не конец. Лестница, круто сбегая вниз, грозила неприятностями. Хват остановился у края площадки, примеряясь. Нет, с такой короткой цепью лестницы ему не осилить. Сопровождающие с полным пониманием оценили проблему. Помычав немного, помогая себе в решении непростой задачи усиленной жестикуляцией рук, они быстро пришли к согласию. Старик нагнулся и кандалы снял, встал во весь рост и погрозил Хвату сжатыми в огромном волосатом кулаке оковами. Мол, ты смотри у меня. Парень пожал равнодушно плечами и принялся спускаться вниз. Ещё одна дверь, и вновь неспешная возня с запором. Вот теперь уж точно конец пути.