Александр Падей Изгой

– Ты что, творишь? – Хват грубо оттолкнул девушку.

Силы не рассчитывал, не до того. От лёгкого, вроде, толчка Ильсура отлетела на пару шагов и, споткнувшись, упала навзничь. Охотник лихорадочно тянул тетиву, торопясь заложить стрелу, но время было упущено.

Вот беглец, а следом за ним погоня скатились в ложбину и пропали из виду. Хват бросился вперёд; путаясь в прошлогодней траве, выскочил на косогор, пытаясь догнать, помочь. Тщетно. Море, огромное зеленоватое море травы, и больше ничего. Медленно, с трудом переставляя ноги, он вернулся назад. Ильсура всё ещё сидела на земле. Сжавшись в комочек, она с испугом смотрела на юношу. Тут же вскочила на ноги и бросилась к нему, вцепилась в одежду и заплакала, запричитала, вымаливая прощение. Всю злобу Хвата, все его горькие, полные недоумения упрёки смыл этот солоноватый поток.

– Ну ладно, будет, перестань, – он принялся неуклюже поглаживать девушку по голове, плечам.

Та зарыдала ещё сильнее и, прижавшись к нему всем телом, всё повторяла и повторяла одно слово.

– Прости, прости.

Насилу успокоив спутницу, Хват продолжил путь. Надо было уносить ноги. Альбе не поможешь, так зачем гибнуть зря? Они шли, не останавливаясь, до вечера. Тропа всё так же виляла меж луговин, то взбираясь на косогор, то змеясь в низинках. Путники устали. С трудом преодолели очередной тягун и замерли, не веря своим глазам. Тропа закончилась, она вывела к долгожданной цели. Жёлтая дорога, укатанная множеством колёс, утоптанная многими ногами, лежала перед скитальцами. Мало того, на повороте темнело неказистое сооружение.

– Что это? – спросил Хват у девушки.

– Хижина. Они стоят вдоль дорог на тот случай, если кто-нибудь задержится в пути.

– Что-то вид у неё запущенный, похоже, за ней толком не следят.

– Ты прав, – девушка замолчала, потом тряхнула головой, как будто отгоняя непрошеные мысли, – ты прав, – повторила вновь, – ГОРОД переживает непростые времена, и до всего просто не доходят руки. Давай не будем об этом. Вот придём на место, и я тебе всё покажу и расскажу. Хорошо?

– Хорошо, – Хват направился к хижине, девушка последовала за ним.

Вблизи строение имело ещё более жалкий вид. Покосившиеся стены, местами тронутые гнилью, подслеповатое окно, затянутое мутной плёнкой. Дверь скособочено висела на петлях, приоткрыв чёрную пасть проёма. И всё же это было жильё, пусть и заброшенное, но тем не менее способное оградить путников от опасности. Юноша, не раздумывая, шагнул через порог. Внутри оказалось не так уж и плохо. Был здесь топчан, был и очаг, около которого заботливые руки приготовили запас дров.

Ильсура, измученная долгой дорогой, издёрганная страхами, с трудом добрела до топчана и без сил присела на край. Она безучастно смотрела, как Хват возится с очагом. Юноша торопился, но трапезы Ильсура не дождалась. Когда он подошёл к топчану, держа в одной руке кус варёного мяса, а в другой плошку с чаем, девушка спала. Подложив под щёку руку, сжатую в кулачок, она барахталась в тенётах беспокойного сна, вздрагивая, изредка что-то бессвязно восклицая. Парень постоял немного у изголовья, подумал и, решив не будить, вышел из избушки. Он жевал свинину, запивая её кипяточком, с надеждой вглядываясь в сгущающиеся сумерки.

Время шло. Ночь давно вступила в свои права, набросив тёмное покрывало, а Хват всё сидел на сыроватых ступенях. Прислушиваясь к каждому шороху, он ждал, что вот раздвинутся кусты, и лукавая мордочка хитровато посмотрит на него. Прикрыв веки, он в мыслях своих пытался докричаться до Альбы, но никакого ответа не получил. Охотник встал и направился в хижину. Притянул покрепче дверь и обнаружил нехитрый засов, которым не преминул воспользоваться. Он подбросил в очаг дровишек и присел рядом, невидящим взором глядя в огонь. Не вернуть друга, не проглотить застрявший в горле горький комок утраты. Две тёплые ласковые ладошки легли на плечи, принялись легонько оглаживать. Ильсура присела на корточки, прижалась к нему, прожигая грубую ткань ветхой одёжки горячим телом. Она скользнула к нему на колени, обвила руками шею. Губы их встретились, реальность перевернулась.

Проснулись они одновременно. Луч солнца нашёл лазейку в мутном пузыре оконного проёма, и нахальный солнечный зайчик заплясал, запрыгал по земляному полу. Хват присел, тряхнул головой, прогоняя остатки сна. Разом вспомнилось вчерашнее. Он с испугом огляделся. Ильсура лежала рядом. Ни капельки не стесняясь своей наготы, она с улыбкой смотрела на парня. Протянула к нему руки, груди задорно качнулись в такт. И вновь они плыли в волнах любви, не скупясь на неистовые ласки, а потом лежали, тесно прижавшись друг к другу.

Еле слышный посторонний звук вернул Хвата к действительности. Парень сел и наспех натянул штаны, потянулся за арбалетом. Он разрядил его на ночь, потому как незачем держать тетиву натянутой, коль надёжны запоры. Зарядив стрелу, тихо ступая босыми ногами, подкрался к двери. Копьё стояло у порога; поправил его, чтобы сподручно было схватить. Постоял, прислушиваясь. Ничего. Правой рукой держал наготове оружие, левой принялся осторожно очинять запор.

– Не открывай, – испуганно выдохнула Ильсура.

Хват выждал немного. Тишина. Конечно, можно и через окошко попробовать разглядеть, что там творится за дверями. Но чутьё подсказывало: всё в порядке, опасности нет. Охотник покончил с запором и, не тратя попусту время, толкнул дверь ногой. Та нехотя распахнулась. Альба сидел у крыльца как ни в чём не бывало, чесал лапой загривок. Он, конечно, слышал всю суету за дверью, но себя не выдал и теперь наслаждался произведённым эффектом.

– Альба, ты? Ах ты, паршивец!

Хват отставил в сторону арбалет, в один прыжок очутился рядом и сгрёб побратима в крепкие объятья. Когда первая волна ликования схлынула, он принялся ощупывать, осматривать мохнатого друга, пытаясь определить, насколько сильно тот пострадал. Альба терпеливо вынес осмотр. Он только морду отворачивал недовольно, а когда решил, что с него хватит, просто вывернулся из рук и отпрыгнул в сторону. Вновь завалился на бок и принялся что-то там выкусывать, вычёсывать из шерсти.

– Я вижу, с твоим зверем ничего не произошло. Зря ты так переживал.

Холодком просквозило с крыльца. Хват медленно повернулся.

– Его зовут Альба!

– Я знаю, – Ильсура вновь натянула на себя маску неприятия и отчуждения. Непонятно куда запропастилась та девушка, что совсем недавно шептала ему слова, полные страсти и любви. Хват оторопело смотрел на неё снизу вверх.

– Что с тобой? В чём дело?

Альба возник сбоку и, не отрывая от тоненькой фигурки пристального, ненавидящего взгляда, зарычал.

– Альба, нельзя. – Хват легонько хлопнул его по холке.

Зверь отступил на шаг и прилёг, клыки спрятал, но в горле его еле слышно рокотал небольшой камнепад. Охотник встал с земли и поднялся на крыльцо. Ильсура проскользнула в дверной проём, Хват последовал за ней.

– Теперь ты понял, почему я не люблю его? Этот зверь ненавидит меня. И когда-нибудь он набросится на меня. Я просто его боюсь. Прогони его, – девушка присела на краешек топчана и заплакала.

«Вот же гадство», – подумал Хват, – «стоит ей только развести сырость, как тут же опускаются руки».

И сейчас он присел рядом, неумело обнял девушку и принялся успокаивать её, наговаривая ласковые слова. Старания его не пропали зря. Вскоре глаза красавицы высохли и вернули прежнюю благосклонность.

Ещё немного помешкав, они наконец-то выступили в дорогу. Альба внимания на девушку не обращал совсем, всем своим видом выказывая полное пренебрежение к спутнице. Ильсура отвечала тем же. Хват решил оставить всё как есть. Лучше худой мир, чем добрая свара.

Они не торопясь двигались по дороге, направляясь в город. Темп задавал Хват, а он особо не торопился. Неизвестно, как там ещё всё обернётся, в этом самом городе. А главное, почему он тянул время, там ему придётся расстаться с девушкой. Вот он и тянул шаг, отсрочивая разлуку.

Город показался внезапно. Они устало брели, преодолевая очередной тягун. Глянули вперёд и обомлели, то есть обомлел Хват. Такого великолепия и величия он не видел никогда, даже на картине, что висела в доме собраний. А ведь на ней, на той картине нарисован был не какой-нибудь заштатный городок, а сама метрополия! И художник красок не пожалел, расписал, как следует. Но ведь ни в какое сравнение!

– Вот это и есть мой ГОРОД! – голос Ильсуры звенел от еле сдерживаемого ликования, – пойдём скорей!

Она схватила Хвата за руку и потянула за собой. Он засмеялся от переполняющего его странного веселья, как будто и ему это место было родным и близким, и они бегом ринулись к стенам. Тёмная тень мелькнула сбоку. Альба легко обогнал их и, выскочив вперёд, резко затормозил, развернулся, преградил путь, зарычал. Ильсура ойкнула и спряталась за спину юноши.

– Я же тебе говорила!

Хват присел на корточки и протянул руку.

– В чём дело, брат?

Волна, тёмная липкая волна ненависти окатила его, окатила и схлынула назад, оставив ощущение промозглой вонючей сырости.

Хват посмотрел вперёд, и на мгновение ему показалось, что над городом парит чёрная зыбкая тень. Но лишь мгновение это длилось, он моргнул, и вновь заиграло золото куполов. Да нет, ничего особенного. Белая стена, а над ней плывут в синеве сверкающие шпили. Не может быть зла, ему просто-напросто нет здесь места! И словно подслушав его мысли, Ильсура с иронией спросила:

– Ты что же задумался, герой? Что ты там увидел? А может, это тебя зверь морочит?

– Да нет, всё в порядке, – Хват не стал её поправлять и даже подумал: «может быть и в самом деле морок?»

– Пойдём, – девушка вновь взяла его за руку.

Они обошли Альбу и двинулись вперёд. Тот прилёг и положил голову на лапы, горестно поскуливая. Уже у самых ворот Хват обернулся и призывно засвистел, закричал:

– Альба, ко мне!

Зверь встал, услышав свою кличку, глянул пристально и бросился наутёк. Быстрые ноги уносили его прочь. Хват смотрел ему вслед, и виделось, что вот так же побратим уходил от погони, когда на его плечах висела стая псов.

Громкий резкий звук стёр воспоминания. Ильсура держала в руках молоток. Она размахнулась, ударила, и вновь бронзовое било запело, застонало. В узкой бойнице появилась голова, увенчанная шлемом.

– Что за нечестивцы беспокоят стражу в неурочное время?

– Открывай немедленно, если тебе дорога твоя жалкая жизнь. Сама Ильсура – дочь Фархада, снизошла до вас!

Девушка отшвырнула молоток в сторону и, гордо подбоченившись, смотрела на стражника. Даже не смотрела, испепеляла взглядом, она и ростом стала выше, и одежда её как будто преобразилась и перестала выглядеть рванью.

– Ильсура, говоришь. Ну, подожди, девчонка, сейчас я спущусь и взгрею и тебя, и оборванца, что притулился рядом.

Недобрые предчувствия зашевелились в груди у охотника, он забросил за плечо арбалет и покрепче сжал копьё. Убивать никого не хотелось, но и давать себя в обиду тоже не годится.

– Не, ты только глянь, – донеслось сверху, – да наша Ильсура не одна, с ней великий воин.

Наконец сбоку от ворот открылась небольшая дверка. Она настолько хорошо была замаскирована, что даже цепкие глаза следопыта не смогли её обнаружить. Пригнув головы, чтобы не задеть невысокий косяк, друг за другом в проём вынырнули четыре стражника. Ловко так вынырнули и встали по двое с обеих сторон двери, опустив копья остриём вниз. Вслед за ними, не торопясь, медлительно, как бы смакуя чувство собственного достоинства, появился пятый. Ясно было сразу, это – главный. Он мазнул небрежно взглядом по девушке и уставился на Хвата. Резко повернув голову, опять впился глазами в девушку и вдруг бухнулся на колени, как будто ему подрубили ноги.

– Ты забыл, червь, как нужно встречать меня?! Открыть ворота!

Ильсура подошла вплотную к распластавшемуся телу и небрежно толкнула ногой. От лёгкого толчка голова старшины дёрнулась в сторону, шлем свалился в пыль и покатился под уклон. Старшина как будто позабыл о шлеме, пополз на карачках к двери и юркнул за порог. Стражники, не столь сообразительные, как их предводитель, тупо таращили глаза. Потом и до них дошло; взяв на караул, они вытянулись в струнку и ели девушку преданными взглядами, ожидая приказа. За воротами завопил горн, слышно было, как ему отозвался второй, третий, и дальше, дальше понёсся серебристый клич, то ли кого-то упреждая, то ли вызывая.

Ворота дрогнули и нехотя поплыли в стороны. Ни скрипа, ни шороха, только плавно расходящиеся врозь огромные створки. Вот они распахнулись настежь, и вновь запел горн. Ему вторил громогласный клич. Две шеренги воинов выстроились вдоль дороги, по ту сторону от ворот, они и вопили, салютуя мечами. Ильсура шагнула вперёд, а Хват, слегка растерянный, ошеломлённый всем этим гвалтом, застыл на месте. Он не знал толком, что делать дальше, и мелькнула мыслишка, пока на него никто не обращает внимания, воспользоваться случаем и смыться.

Девушка повернулась и небрежно так махнула ему рукой, мол, что ты там? Пойдём! Воины завопили ещё громче и к тому же принялись охаживать мечами щиты. Ильсура, забыв про парня, обернулась. К ним быстро приближалась процессия.

Четыре рослых полуголых мужчины бегом несли роскошные носилки. За ними, мерно топоча, рысили две шеренги воинов. Вечернее солнце играло на богатом убранстве носилок, многократно отражаясь в сверкающих доспехах эскорта. Носилки остановились, воины замерли по бокам. Горн взял уж совсем несусветную ноту, взвыл и – тишина. Рослый воин шагнул к носилкам и открыл дверцу. Пожилой мужчина, оттолкнув его в сторону, легко ступил на землю.

– Дочь! Ильсура! Жива! Что с ребёнком?

Он быстро направился к девушке, прижал к себе. Отстранил, вглядываясь и как будто не веря. Прижал вновь.

Хват почувствовал лёгкий укол беспокойства. Не нравилось ему здесь и вновь показалось, что чёрная зыбкая тень на мгновение накрыла город. Воспользовавшись тем, что всё внимание было приковано к отцу с дочерью, парень повернулся и сделал первый шаг. Он сделал один только шаг.

– Кто это с тобой, дочка?

– Хват, постой, не уходи.

– Постой-ка, незнакомец, – говоривший привык к повиновению.

Хват остановился, медленно повернулся; всё, момент упущен, и не уйти, не дадут. Ильсура с отцом были рядом, воины брали всех в кольцо.

– Опусти оружие, незнакомец!

Отец Ильсуры рисковать не любил, и шутить – тоже. Раздвинув кольцо воинов, появился злосчастный старшина, твёрдо ступая, направился к Хвату. Он, похоже, хотел искупить вину, загладить чёрный след неразумных своих слов, тяжёлую руку положил на плечо.

– Брось наземь, не медли!

Хват понимал всю незавидность этого положения, но вот так просто сдать своё оружие он никак не мог.

– Хват, не горячись. Отдай, таковы традиции, – Ильсура шагнула к нему.

И вот она уже рядом. Потянула арбалет, сняла с плеча и передала старшине. Копьё Хват отдал сам. Девушка сделала два шага назад.

– Схватить его.

Воины шагнули вперёд, разом ощерившись сверкающим частоколом. Хват почувствовал, как остриё копья, проколов шкуру на спине, царапнуло кожу. Цепкие пальцы схватили за локти, сжали стальным капканом. Потянули вверх, выворачивая руки в плечах.

– Отец, этот человек виновен в смерти младенца. Он убил его. Вот доказательства!

Ильсура вновь подскочила к парню, рванула ворот. Завязки треснули, амулеты закачались у всех на виду, поворачиваясь из стороны в сторону. Девушка схватила золотой оберег и дёрнула на себя, стараясь порвать шнурок. Тесьма обожгла шею, но не поддалась. Боль вывела Хвата из состояния бревна, в котором он находился. Взревев, как раненый бык, он рванул в сторону. Мрак упал сверху.

Глава 2

Фархад, глубоко задумавшись, сгорбился за столом. Челядь давно угомонилась, забившись по каморкам, и лишь только глава дома сидел один на один с кувшином крепкого вина. Что могло беспокоить второго человека в городе? Какой неведомый червь грыз сердце честолюбца?

Верховный жрец стар и дряхл, он давно отошёл от дел, переложив всю тяжесть управления на плечи Фархада. Да, нелегка была ноша, но сладость безраздельной власти стоила того. Или не безраздельной, и его положение зависит от прихоти выживающего из ума старика?! Давно надо бы отменить, сломать старые, отслужившие своё традиции. Давно, но чернь, этот тупой и охочий лишь до жратвы и зрелищ зверь, не терпел перемен. Да что там чернь, когда даже высшее сословие, погрязнув в косности своей, полностью одобряло существующее положение вещей. И никому не было дела до того, что город терял своё величие, терялась, уходила, как вода в песок, высшая сила.

Вот и плёл жрец тонкую паутину заговора, состоящую из лести, лжи и подкупов. Иной раз приходилось и убрать неугодного свидетеля или просто лишнего человечка. Но не для себя ведь старался, для города. Фархад стёр нечаянную улыбку с лица. Перед собой-то что кривить душой; город городом, но и о себе он пёкся немало. О себе и своей семье. И в деле этом великом не жалел ни себя, ни самых близких родственников.

Дочь, которую он считал безвозвратно пропавшей и уже не чаял увидеть, вернулась живой и невредимой. Но лишь только прошёл, схлынул первый поток счастливого изумленья, как смурные мысли принялись червоточить, истончать радость встречи. Ну, нашлась и нашлась. Но дело, которое он вынашивал и пестовал, почитай, полжизни своей, не сладилось. А что до дочери, так он уже оплакал её и смирился с потерей.

Фархад потянулся к кувшину, плеснул в бокал. Часть благодатной влаги разлилась по столу. Поднёс питие ко рту и принялся жадно глотать, не отрывая взгляда от багряных росплесков. Золото амулета, сорванного с шеи оборванца, попутчика дочери, тревожно мерцало, омытое терпким вином. Великий отставил бокал, взял оберег и принялся бездумно крутить его в пальцах.

– Позовите Ильсуру, – не оборачиваясь, приказал он.

Шелест осторожных шагов запутался в тяжёлых портьерах, запутался и умер, задушенный благородной парчой.

Решительная поступь оживила тишину покоев. Дочь не спала, ждала вызова, а иначе как смогла бы она так быстро явиться на зов отца? Девушка переступила порог и остановилась нерешительно, как будто вся отвага покинула её. Немного переигрывала, демонстрируя столь явно почтительность. Так ведь молода ещё.

– Проходи, садись, – Фархад встал и направился к дверям, дочь скользнула мимо, обдав лёгким запахом благовоний.

– Пошли все вон отсюда!

Он притянул дверь и направился к столу, не опасаясь ослушания. Дворня вышколена была отменно. Вышколена и преданна. А иначе как?

Вернулся к столу и, тяжело опустившись на скамью, принялся разглядывать дочь.

– Рассказывай.

– Что рассказывать? – Ильсура вопрошающе захлопала ресницами и наивной дурочкой посмотрела на отца.

– Прекрати, – Фархад раздражённо ударил ладонью по столу.

Мало кто мог вывести его из себя. Мало кто мог и мало, кто бы осмелился. Дочь могла. От резкого звучного хлопка она дёрнулась и, испуганно округлив глаза, продолжала молчать.

– Прекрати, – во второй раз и уже спокойно попросил великий, он давно уже понял, что криком и руганью от неё мало чего добьёшься, –прекрати и расскажи всё по порядку, с самого начала. С того момента, как вы покинули город.

– С самого начала? Хорошо, отец. Слушай. Как ты и велел, воины довели меня с ребёнком до хижины отшельника, где я и должна была переждать время. Ты был прав, как всегда, одержимые перебили всех собак, и никто нас не беспокоил.

Ильсура мельком бросила на отца изучающий взгляд, проверяя, как подействовала на него лесть. Фархад сидел, как ни в чём не бывало, казалось, он и не слушал её вовсе.

– Там прожила я несколько дней, за это время ведуны обшарили всё вокруг и в один голос утверждали, что опасности нет, и можно совершить обряд. Мы собрались и направились вдоль побережья в ритуальный обход. Когда же утром второго дня я проснулась, вокруг никого не было. Только я и ребёнок. Они бросили меня! Твои верные воины меня бросили. Все, до последнего кашевара!

Ильсура затравленно посмотрела на отца, лёгкий озноб потряхивал девушку. Казалось, она вновь переживает кошмар одинокого пробуждения.

– Они не бросили тебя, они все погибли.

– Как – погибли? Почему?

– Теперь это уже неважно. Продолжай.

– Хорошо. Когда я проснулась и увидела, что вокруг нет никого, то первым и единственным моим желанием было вернуться скорей в хижину. Я так и попыталась сделать, но не смогла пройти и сотни шагов, как услышала вой псов. Он доносился со стороны хижины и приближался. Я бросилась бежать. Я не хотела умирать! А то, что ребёнок не сможет меня защитить, я поняла в тот самый миг, как проснулась. А ты это знал всегда, с самого начала! Ведь он не истинный? Ты обманул меня, я не избранная, – Ильсура вновь замолчала, дожидаясь ответа, – ведь я не избранная?

Фархад отвёл взгляд и молвил еле слышно:

– Мне казалось, что это не так уж и важно.

– Не важно. Ты говоришь – не важно? Твоя дочь чуть не погибла, и это не важно? Ты отправил меня на смерть!

– Не говори ерунды, – от мнимой неуверенности не осталось и следа, – я всё продумал. Но я не Фаттах, и я ошибся. Так что с ребёнком?

– Я не знаю. Когда я убегала, наверное, бросила его. Я не знаю, точнее, не помню, как будто от страха у меня пропала способность мыслить и рассуждать. Я убегала, как животное, бессмысленно и в беспамятстве!

Ильсура вновь замолчала. Нет, она не плакала. Не пристало дочери великого лить слёзы вслед. Но и спокойствие это давалось ценой нелёгкой. Отец плеснул вина в кубок.

– Выпей.

Девушка взяла двумя руками бокал и мелкими глоточками осушила посудину. Поставила на стол и, отстранив от себя, продолжила:

– Я не знаю точно, да тут и знать нечего. Я потеряла ребёнка, выронила на бегу, псы наверняка его разорвали. Это дало мне время, но всё равно шансов у меня не было. Я убегала, насколько хватало сил, а когда звери догнали меня, потеряла сознание. Когда же очнулась, всё было кончено. Этот человек и его помощник разделались с погоней. Я не знаю, как так получилось, но они перебили часть стаи и спасли меня.

– Кто – они? С тобой был один человек, – Фархад встревоженно вглядывался в лицо дочери; в уме ли она?

– Человек был один, но с ним ещё зверь. Я никогда не видела таких зверей. А ещё мне показалось, что они общались между собой, по крайней мере, они понимали друг друга. Это непостижимо, отец, но это так, – девушка сглотнула комок рыданий, перекрывший горло и, помедлив немного, нарочито спокойно заговорила вновь.

– Так вот, они общались друг с другом. И немудрено; человек этот, грязный и нечёсаный, сам был, как животное. И говорить не мог, издавал какие-то возгласы, не назвать это разумной речью. Единственное, чем он отличался от своего дружка, так это одеждой, прикрывавшей наготу. Но как она воняла! Мне кажется, я вся пропиталась этим зловонием!

Ильсура поднесла руку к лицу и понюхала, смешно сморщив носик. Холодная маска взрослости на миг пропала, уступив место обаянию юности

«А ведь она ещё совсем ребёнок», – подумал Фархад, но мысль не озвучил, продолжая сохранять невозмутимое спокойствие.

– Что дальше, – только и сказал он.

– Едва ко мне вернулась способность мыслить, я пыталась понять, кто он. Вначале я решила, что это – одержимый, причём одержимый в крайнем смысле. Я решила, что он настолько одержим, что даже забыл речь человеческую, – Ильсура, вспомнив что-то, вновь зябко повела плечами, – отец, он снял первородные доспехи пса. И использовал потом, как будто это просто шкура, шкура какого-нибудь презренного животного, – она замолчала, выжидающе поглядывая на отца; не дождавшись отклика, продолжила, – а потом он заговорил. Взял и заговорил. Нёс, правда, чушь несусветную насчёт других людей и городов. У меня голова шла кругом, я уже ничего не понимала. А тут ещё этот амулет. Когда я увидела его, то не поверила глазам. Откуда на одержимом амулет истинного? Может быть, он подобрал его, случайно оказавшись свидетелем неудачного обряда? А потом в голову мне пришла крамольная мысль. А что, если он – истинный, по какой-то причине не сумевший вернуться в Город. Я сейчас понимаю, насколько безрассудна я была. Но там, среди враждебного мира, одна, под гнётом событий я, наверное, была немного не в себе. Одним словом, я решила проверить. И проверила. Отец, этот человек – истинный сын Оргеня! Он – Газван! А теперь я спрошу тебя. Ты знаешь, кто это? – девушка, замолчав, в упор смотрела на отца, дожидаясь ответа.

Тот медлил. Потом тяжело вздохнул и утвердительно кивнул головой.

– Я знаю, кто это. Если говорить откровенно, я сразу узнал его, как только увидел, несмотря на его вид. И если его вымыть, постричь и сбрить бороду, ты увидишь, что он совсем молод. Моложе тебя.

– Моложе меня? Но тогда и я знаю, кто он. Я была тогда совсем маленькая, но я слышала истории про сына Айгуль.