Александр Александрович Мироненко Респаун

— Что? — Лена улыбнулась. Профессиональная улыбка. Улыбка медсестры, которая улыбается умирающим пациентам по двенадцать часов в сутки.

— Ничего. Хороший салат.

— Да ладно, ты его даже не пробовала. Ешь свой рис.

Я ела рис. Без вкуса — нет, вкус был, рис и есть рис. Без запаха. Текстура, температура — есть. Остальное — вычтено.

И думала: если Версия В — правда (а я всё ещё не верю, что она правда, и не поверю, пока не получу неопровержимых доказательств, потому что я рациональный человек, чёрт возьми) — если правда, то что означает «+1 восприятие»? Что я теперь вижу людей насквозь? Что каждый разговор — как открытая книга? Что я буду знать — про Лену, про Марова, про каждого встречного — то, что они прячут?

И зачем?

Зачем мне это?

Дверь кухни открылась. Маров заглянул — быстро, как воробей:

— Маргарита Андреевна, Елена, извините. Маргарита Андреевна, к Аркадию Петровичу приехала дочь. Незапланированный визит. Может быть, вы

— Иду.

Я встала. Контейнер с рисом — в холодильник. Три шага к двери. Маров посторонился — и в этом движении, в том, как он качнулся вправо, освобождая проход, я прочитала: он хотел, чтобы я прошла близко. Не коснулась — просто прошла близко. Чтобы между нами было десять сантиметров вместо пятидесяти. Этого было бы достаточно.

Я прошла на расстоянии метра. Не специально. По привычке. Моя привычная дистанция — метр. С каждым. Всегда. Метр — это «я здесь, но не подходите ближе». Метр — это моя стеклянная стена.

Маров ничего не сказал. Застегнул манжету. Пошёл в свой кабинет.

Лена за моей спиной прошептала — думая, что я не слышу, но я слышала, потому что слышала всё:

— Господи, Маров, ну скажи ты ей уже.

Дочь Аркадия Петровича — Анна, тридцать девять лет, Петербург, бухгалтер — сидела на стуле в коридоре и грызла ноготь большого пальца. Она не видела меня — смотрела в пол, и я заметила: её туфли не подходили к юбке. Не по стилю — по степени изношенности. Юбка — новая, с биркой, которую она срезала, но забыла убрать нитку. Туфли — старые, разношенные, со стёртым каблуком. Она оделась для визита: купила юбку, но не купила туфли. Потому что — я знала — у неё не хватило денег на обе вещи. Или времени. Или и того, и другого.

— Анна?

Она подняла голову. Лицо — похожее на Аркадия Петровича: те же скулы, тот же острый подбородок. Но без его спокойствия. Её лицо было — я читала — полем битвы: вина, усталость, раздражение, любовь, снова вина. Всё одновременно. Всё на максимальной громкости.

— Вы настройщик? Марго, да?

— Да.

— Как он?

— Стабильно. «Достоинство» высокое. «Искра» снижается, но медленно.

— А «связь»? — Она спросила это так, как спрашивают «ну и сколько я должна?» — с готовностью к плохому ответу.

— Низкая, — сказала я. Честно. Настройщики не врут — в этом смысл нашей работы. — Он скучает. Не говорит, но я вижу.

Анна закусила губу. Ноготь большого пальца — снова во рту. Привычка с детства, я готова была поспорить. Привычка, от которой отучивали, которую прятали, которая возвращалась в моменты, когда «принятие» — на нуле.

— Я стараюсь. Я правда стараюсь. Но Петербург, работа, у Кости — это мой сын — аденоиды, и каждый раз, когда я приезжаю, папа смотрит на меня так

Она не закончила. Не нужно было.

— Он не осуждает вас, — сказала я.

— Я знаю! В том-то и дело. Он не осуждает. Он понимает. И от этого ещё хуже. Было бы проще, если бы он кричал. Если бы обижался. Если бы — я не знаю — манипулировал. Но он просто понимает, и это «понимание» — как как

— Как зеркало, — сказала я.

Она посмотрела на меня. Остро, быстро, удивлённо.

— Да. Да, именно. Как зеркало. Он понимает меня, и я вижу себя в его понимании, и мне не нравится то, что я вижу.

Тишина.

— Идите к нему, — сказала я. — Не на «сессию». Просто посидите. Поиграйте в шахматы. Он подыгрывает — не делайте вид, что не замечаете.

Она улыбнулась. Маленькая, дрожащая улыбка — как огонёк спички на ветру.

— Спасибо. Марго.

— Не за что. Это моя работа.

Она ушла в палату 8. Я стояла в коридоре.

И думала: раньше я бы провела этот разговор на автопилоте. Сказала бы правильные слова — у меня есть набор правильных слов для каждой ситуации, как набор инструментов в ящике. Отвёртка для «дочь чувствует вину». Молоток для «пациент отказывается от общения». Пассатижи для «родственники ссорятся у койки».

Но сегодня я не доставала инструменты. Я видела. Видела юбку с ниткой от бирки и стёртые каблуки и ноготь во рту и поле битвы на лице — и слова пришли сами, не из ящика, а из понимания. Настоящего, живого, неудобного понимания, после которого нельзя сделать вид, что не заметил.

Это было — я не знала, что это. Лучше? Хуже? Больше?

Больше. Определённо — больше. Мир стал больше. Или я стала больше в мире. Или мир стал меньше вокруг меня. Не знаю. Не понимаю.

Было три часа дня. Понедельник. 12 марта 2037 года. До мокрых ступеней — три дня. Или ноль дней. Или бесконечность.

Мой телефон пискнул. Сообщение от мамы:

Маргоша, не забудь: тётя Люда приезжает в субботу. Я пришлю тебе варенье с ней. И новое мыло — жасминовое, помнишь, ты любишь? Целую. Мама.

Жасминовое мыло. Мама. Калуга. Тётя Люда с вареньем. Суббота.

Суббота — 17 марта. Через пять дней. Через два дня после того, как я — если верить Версии В — умру на ступенях метро. Мама пришлёт мыло, которое я не смогу понюхать. Если буду жива. А если нет —

Я набрала ответ:

Хорошо, мам. Буду ждать. Целую.

Нажала «отправить».

И подумала: завтра я пойду к врачу. Сделаю МРТ. Проверю нос. Найду рациональное объяснение. Потому что рациональные объяснения существуют. Потому что люди не респаунятся. Потому что жизнь — не игра.

А потом подумала: но если всё-таки игра — то какой у меня уровень?

И разозлилась на себя. И пошла в палату 9 — к новому пациенту, Ивану Тимофеевичу, семьдесят один год, инсульт, «речь» утрачена, «достоинство» — критически низкое.

Работа. Ящик с инструментами. Понедельник.

Понедельник, которого не было.

Который я проживала заново.

Который пах — ничем.

Вечером я сидела на полу ванной — моё любимое место для кризисов, если у меня бывают кризисы, а они, кажется, бывают — и составляла список.

Бублик сидел на стиральной машине и наблюдал с видом психотерапевта, который берёт пятьсот долларов за час.

Список выглядел так:

ЗА «сон/бред/аносмия» (Версия А + Б):

Люди не путешествуют во времени

Люди не получают «уведомления» после смерти

Аносмия — задокументированное медицинское состояние

Я не спала нормально две недели

Всё это можно объяснить стрессом

ЗА «я умерла и вернулась» (Версия В):

Я помню 15 марта. Детально. С точностью до запаха — вернее, до последнего запаха, который я чувствовала

Обоняние исчезло мгновенно, без простуды, без травмы, без предвестников

«+1 восприятие» — я вижу то, чего не видела вчера. Это не стресс. Стресс не учит тебя читать микровыражения за одну ночь

Я знаю, что Лена трогает волосы, когда врёт. Я знаю, что Маров влюблён. Я знаю, что Клавдия Ивановна шьёт. Это не наблюдательность — это что-то другое

Список был несбалансированным. «За» Версию В было меньше пунктов, но каждый пункт весил больше. Как на весах: пять пёрышек против двух гирь.

— Буб, — сказала я. — Предположим — чисто гипотетически, — что Версия В.

Бублик зевнул. Пасть — розовая, с миниатюрными белыми зубами — и язык, свёрнутый в трубочку. На кошачьем языке это означало: «Продолжай, я слушаю, но без энтузиазма.»

— Предположим, что я умерла. На ступенях. По-настоящему. И вернулась. На три дня назад. И потеряла обоняние. И получила что-то. Какое-то усиление восприятия. Зачем? Для чего? Какой в этом смысл?

Бублик прыгнул со стиральной машины на пол. Подошёл к своей миске. Миска была пустая.

— Ты прав, — сказала я. — Нет смысла. Жизнь не обязана иметь смысл.

Но та штука в темноте — тот текст, та строка, тот интерфейс — выглядел так, как будто смысл был. Как будто кто-то — что-то — проектировал. Как будто мои потери и приобретения были частью системы. Баланса. Игрового баланса.

Потеряно: обоняние (минус один канал связи с миром). Получено: восприятие (плюс один канал связи с миром). Не ноль — обмен. Не наказание — обмен.

Но зачем?

Я насыпала Бублику корма. Он ел, не обращая на меня внимания. Мир был прост: миска, корм, полная миска — лучше пустой. Философия кота.

Я открыла телефон. Набрала в поисковике: «путешествие во времени + потеря обоняния + повышение восприятия».

Результаты: научная фантастика, аниме, форум конспирологов, статья про COVID.

Набрала: «реальность как игра + возвращение после смерти + потери и приобретения».

Результаты: буддизм, индуизм, геймдизайн, и — одна ссылка, последняя на странице, фиолетовая, уже посещённая (когда? я не помнила, чтобы заходила):

«Глитчеры. Форум для тех, кто сбоит.»

Я открыла.

Форум был старым — дизайн из 2020-х, чёрный фон, зелёный текст, как в терминале. Пахло — нет, не пахло, но выглядело как — подвал, пыль, энергетики, бессонница. Десяток разделов: «Дежавю или глитч?», «Изменения в теле после сбоя», «Ткач: руководство пользователя (НЕОФИЦИАЛЬНОЕ)», «Истории респаунов».

Истории респаунов.

Я нажала. Три темы. Последняя активность — 2034 год. Три года назад.

Первая тема: «Кто-нибудь ещё терял вкус после второго раза? (НЕ ТРОЛЛЬ)» — автор [glitch_kid_99], один ответ: «Забанен за нарушение правил (пункт 3: запрещены посты без доказательств)».

Вторая тема: «Мне кажется, моя кошка тоже сбоит» — без ответов. Я бы посмеялась, но посмотрела на Бублика, который как раз вылизывал лапу с подозрительно осмысленным выражением морды.

Третья тема: пользователь [VOID_WALKER], заголовок — «Если ты это читаешь после третьего цикла.»

Один пост. Длинный. Без ответов.

«Если ты это читаешь после третьего цикла — поздравляю, ты не сумасшедшая. Ты респаунер. Нас немного.»

Я читала. Каждое слово — как удар тока.

«Правила, которые я выяснила (возможно, неполные):

1) Каждая смерть = откат на точку сохранения (обычно 72 часа назад).

2) Каждый откат = потеря чего-то + способность чего-то.

3) Потери необратимы.

4) Ты не можешь перестать умирать. Реальность найдёт способ.

5) Конечная цель неизвестна.

Если хочешь поговорить — я в Москве. Кафе Блик», четверг, 14:00. Закажи чай без сахара. Я найду тебя.»

Пост был датирован 17 января 2034 года. Три года назад. Ни одного ответа. Ни одного комментария. Ни одного просмотра, кроме — судя по счётчику — семнадцати. Семнадцать человек за три года прочитали этот пост.

Я перечитала. Ещё раз. Ещё.

«Ты не можешь перестать умирать. Реальность найдёт способ.»

Бублик закончил есть и пришёл сесть рядом. Я погладила его — рука дрожала, я видела дрожь с новой, ненужной чёткостью: 4 Герца, мелкая, адреналиновая, — и сказала:

— Буб. Может быть, я сумасшедшая.

Он боднул мою руку головой. На кошачьем: «Может быть. Но ты ещё и кормилица, и это важнее.»

Я закрыла телефон. Положила на пол. Сидела в ванной, на холодной плитке, с котом под рукой, и смотрела на стену.

Стена была бежевой. Три слоя краски: бежевый, белый, снова бежевый. Я видела каждый слой. Каждый мазок кисти. Каждую микротрещину.

Мир был невыносимо подробным.

И абсолютно лишённым запаха.

12 марта 2037 года, 23:47.

До мокрых ступеней — два дня, восемнадцать часов и тринадцать минут.

Если считать, что они наступят.

Если считать, что я дам им наступить.

Если считать, что у меня есть выбор.

Правило 4: Ты не можешь перестать умирать. Реальность найдёт способ.

Я выключила свет. Легла в кровать. Бублик лёг под бок — тёплый, тяжёлый, живой.

Закрыла глаза. И перед тем как провалиться в сон, увидела — на внутренней стороне век, как проекцию, как послевкусие — мерцающий курсор.

Мигает.

Ждёт ввода.

Я уснула.

Глава 2 Нити

Я увидела их в парке.

Не сразу. Не как вспышку, не как озарение — не было никакого момента «до» и «после», никакого рубильника, никакого щелчка (хотя щелчков в моей жизни в последнее время было достаточно). Это проявлялось постепенно, как фотография в проявителе — если кто-то ещё помнит, что такое плёночная фотография, — сначала контуры, потом тени, потом детали. Только я проявляла не фотографию. Я проявляла изнанку мира.

Был вечер. Семь часов. Чистопрудный бульвар — мой обычный маршрут от хосписа до дома: через сквер, мимо пруда, мимо лавочек с пенсионерами и собачниками, мимо памятника Грибоедову, который стоял с таким лицом, как будто тоже прочитал форум «Глитчеры» и не знал, что думать.

Март в Москве — это сумерки в семь вечера, рыхлые, синеватые, с фонарями, которые уже горят, но ещё не нужны. Люди возвращались с работы — коконы, пуховики, наушники, экраны телефонов, светящиеся в полутьме, как карманные луны. Обычный вечер. Обычный парк. Обычная Марго, которая идёт домой, не чувствует запахов и видит слишком много деталей.

И вот — где-то между памятником Грибоедову и лавочкой с мужчиной, выгуливающим таксу, — я заметила. Первую.

Нить.

Тонкую. Полупрозрачную. Золотую — но не того золота, которое на украшениях: скорее, цвета старого мёда, тёплого, тягучего, светящегося изнутри, как будто кто-то взял солнечный луч и растянул его в струну. Она шла от мужчины с таксой — от его груди, примерно из области сердца, хотя «примерно» и «область сердца» звучит как плохой роман, но я не знаю, как описать иначе — нить шла от него куда-то влево, через сквер, через дорогу, через дома, за горизонт. Длинная. Бесконечная. Как луч лазерной указки, только тёплый и живой.

Я остановилась.

Моргнула.

Нить не исчезла.

Моргнула ещё раз. Сильно, до искр под веками. Открыла глаза.

Нить была на месте. Тянулась от мужчины с таксой — от его сердца, от его груди, от того места, где, по идее, не должно быть ничего видимого — и уходила за горизонт.

Я стояла на аллее, и прохожие обтекали меня, как вода обтекает камень, и никто не смотрел на нить, и никто не останавливался, и никто —

Я посмотрела на прохожих.

И мир перевернулся.

Нити были везде.

Не одна. Не две. Сотни. Тысячи. От каждого человека — нити, тонкие, светящиеся, полупрозрачные, уходящие в разные стороны, на разные расстояния, разных цветов. Город был опутан ими. Как паутина. Как нервная система. Как — я не знала, с чем сравнить, потому что ни с чем в моём опыте это не сравнивалось. Москва выглядела так, как будто кто-то взял миллионы людей и соединил их световыми проводами — хаотично, плотно, нежно, жестоко — и провода эти светились, каждый своим цветом, и каждый уходил к кому-то, тянулся через стены и расстояния к другому человеку, к которому этот был привязан.

Женщина в бежевом пальто — три нити: одна золотая (яркая, плотная, уходящая на юг — муж? дома, ждёт ужин?), одна серебряная (тоньше, прохладнее — подруга? коллега?), одна серая (еле видная, выцветшая, как карандашный рисунок, который стирали, но след остался).

Подросток на скамейке, в капюшоне, с наушниками — четыре серебряных нити (друзья, компания, чат, общие мемы) и одна — тонкая, тоненькая, как паутинка, — алая. Красная. Цвета артериальной крови, цвета заката, цвета — я знала — первой влюблённости. Она шла от его груди куда-то на восток и дрожала, как струна, по которой ударили и забыли.

Старик на лавочке, с газетой — одна золотая нить, толстая, мощная, почти как канат, уходящая вертикально вниз. В землю. К кому? Жена? Похороненная жена? Нить к мёртвому человеку? Нити работают и после смерти?

Я стояла и смотрела. И не могла остановиться. Каждый человек — текст. Каждая нить — строка. Каждый цвет — слово.

Золотые — любовь. Я не знала, откуда это знание, но знала. Так же, как утром знала про Ленины волосы и Маровскую манжету. Золотые нити — любовь: к жёнам, мужьям, детям, родителям. Разной толщины, разной яркости, но всегда — тёплые. Как мёд. Как свет сквозь закрытые веки.

Серебряные — дружба. Прохладнее, тоньше, подвижнее — они колебались, когда люди двигались, как будто у дружбы был свой ритм, своё дыхание, своя нестабильность. Серебряные нити могли истончаться до невидимости и снова крепнуть — я чувствовала это, хотя не могла объяснить, откуда.

Серые — безразличие. Бывшие связи. Тени нитей. То, что когда-то было золотым или серебряным, а теперь выцвело, как обои на солнечной стороне. Не обрыв — угасание. Медленное, тихое, как батарейка, которая садится.

Чёрные — я увидела одну. Одну чёрную нить, и этого было достаточно.

Мужчина и женщина шли по аллее в двух метрах друг от друга. Не вместе — рядом. Между ними — чёрная нить. Плотная, непрозрачная, как жгут, как резиновый шланг. Она не светилась — она поглощала свет. И я знала: это не ненависть. Это зависимость. Связь, которая держит не потому что хочется, а потому что не можешь разжать пальцы. Женщина смотрела в телефон. Мужчина смотрел на женщину. Чёрная нить между ними пульсировала — медленно, тяжело, как вена.

Меня затошнило.

Не от нити — от всего. От объёма. От количества. Москва в семь часов вечера в марте — это, по самым скромным подсчётам, несколько десятков тысяч человек в радиусе видимости. И от каждого — нити. Три, пять, десять, двадцать. Миллионы световых линий, пересекающихся, переплетающихся, уходящих вверх, вниз, во все стороны горизонта. Мир выглядел как распределительный щит, в который воткнули слишком много проводов, и ни один не подписан, и всё искрит, и пахнет — должно было пахнуть — горелой изоляцией, но я не чувствовала запаха, потому что не чувствовала никакого запаха, и от этого сочетания — бесконечная визуальная перегрузка плюс абсолютная обонятельная тишина — меня качнуло, и я села на ближайшую лавочку, и закрыла глаза, и схватилась за голову.

В темноте — легче. Нитей не видно. Только красные пятна под веками, фосфены, привычные, нормальные, не-сумасшедшие.

Версия Б, сказала я себе. Опухоль мозга. Зрительные галлюцинации. Синестезия. Эпилепсия. Всё, что угодно — любой диагноз, любой, даже самый страшный, — лучше, чем «я вижу светящиеся нити между людьми». Любой диагноз можно лечить. А от этого — от этого таблетки нет.

Я открыла глаза.

Нити были на месте.

Старик с газетой. Золотой канат в землю. К мёртвой жене.

Я встала. Ноги держали — не уверенно, но держали. Пошла. Не домой — куда-нибудь. Подальше от людей. Подальше от нитей. Подальше от мира, который оказался устроен не так, как я думала двадцать восемь лет.

Но в Москве нельзя быть «подальше от людей». В Москве люди — это ландшафт. Они везде. В переходах, в магазинах, в подъездах, на тротуарах. Москва — это тринадцать миллионов нитей, и деваться от них некуда.

Я свернула с бульвара в переулок. Здесь было тише — жилые дома, закрытые дворы, один продуктовый магазин на углу. Я шла быстро, почти бежала, и старалась не смотреть по сторонам, но периферийное зрение — моё новое, обострённое, проклятое периферийное зрение — ловило нити автоматически. Мужчина в окне второго этажа — две золотые вниз (дети? на первом этаже? этажом ниже?). Женщина на балконе с сигаретой — серая нить назад, в квартиру (муж, которого она больше не любит, но не уходит). Кошка на подоконнике —

Стоп. Кошка. У кошки на подоконнике была нить. Одна. Серебряная. Тонкая. К кому-то внутри квартиры.

У животных тоже есть нити?

У Бублика — есть?

Я остановилась посреди переулка. Стояла и смотрела на кошку на подоконнике, и кошка смотрела на меня, и между нами не было ничего — ни нити, ни связи, ни даже общего любопытства. Просто два существа, одно из которых видело слишком много, а другое — ровно столько, сколько нужно.

Мне нужно было зайти в аптеку. Да — аптеку. Если это галлюцинации — нужны лекарства. Если опухоль — нужно направление на МРТ. Если я сошла с ума — нужно хотя бы знать это наверняка, а не гадать на лавочке в парке.

Аптека была через дорогу. Зелёный крест. Стеклянная дверь. Внутри — белый свет, белые полки, белый халат фармацевта.

Я вошла.

И остановилась на пороге, потому что фармацевт разговаривал по телефону.

Он стоял за стойкой — невысокий мужчина лет сорока, с усталым лицом и залысиной, которая начиналась робко, как рассвет, — и говорил в трубку:

— Нет, зая, я не забыл. Молоко и хлеб. И огурцы. Да, солёные, я помню. Я всегда помню.

И от его груди — от того места, которое я уже научилась считать «якорем» — шла нить. Золотая. Яркая, насыщенная, ровная, как хорошая виолончельная струна. Она выходила из его груди, проходила сквозь стену аптеки, пересекала переулок, и уходила — я проследила взглядом — на северо-запад. В сторону жилого квартала. К ней. К «зае». К жене, которая ждала дома с пустым холодильником и списком из трёх пунктов.

Нить была красивой. По-настоящему красивой. Она светилась ровно, без мерцания — не как лампочка, а как угли в камине. Тепло, которое не требует топлива. Горит, потому что горит. Молоко и хлеб и огурцы, да, солёные, я помню, я всегда помню.

Двадцать лет, подумала я. Может, двадцать пять. Столько длится эта нить. Столько длится «зая» и солёные огурцы. И нить не тускнеет.

— Девушка? Вам помочь?

Я моргнула. Фармацевт уже убрал телефон и смотрел на меня — с профессиональной готовностью и лёгким беспокойством, потому что я, видимо, стояла на пороге с выражением лица человека, который увидел привидение. Или золотую нить. Что, в общем, примерно одинаково странно.

— Да. Мне нужно — Я замолчала. Что мне нужно? Лекарство от зрительных галлюцинаций? Таблетка от того, чтобы видеть чужую любовь? — Мне нужен сосудосуживающий спрей. Для носа.

— Оксиметазолин? Ксилометазолин? Какой предпочитаете?

— Любой.

Он повернулся к полке. Золотая нить качнулась вместе с ним — как будто была привязана не к телу, а к чему-то внутри, к чему-то, что не зависело от движения.

За моей спиной звякнул колокольчик на двери. Я обернулась — в аптеку вошёл подросток. Пятнадцать, может шестнадцать. Худой, длинный, с тем неловким телом, которое бывает, когда кости растут быстрее, чем мышцы. Наушники. Капюшон. Лицо в телефоне.

Пять серебряных нитей — разной толщины, разной яркости, — расходились от него веером, как лучи. Друзья. Пять друзей. Или пять человек, которых он считал друзьями — что не одно и то же, но нити не различали, нити показывали связь, а не её качество. Хотя — нет. Различали. Одна из серебряных была толще других: лучший друг. Тот, с кем делишь наушники и секреты и ту особую молчаливую близость, которая бывает только в пятнадцать лет.

И — шестая нить. Алая. Тонкая, как волос. Дрожащая. Она выходила из его груди и уходила — я проследила — куда-то на юг. Не далеко. Может быть, в соседний дом. Может быть, в соседний подъезд. Она была такой тонкой, такой хрупкой, такой свежей — как росток, пробившийся через асфальт: ещё не цветок, ещё не дерево, ещё даже не уверен, что выживет, — но уже красный. Уже горячий. Уже — неостановимый.

Первая влюблённость. Ему пятнадцать. Он ещё не знает, что нить уже существует. Или знает — на том интуитивном уровне, на котором все мы знаем свои характеристики после «Ткача». Чувствует жжение в груди, когда думает о ней (или о нём — нить не уточняла). Чувствует, что мир стал другим, что воздух другой, что музыка в наушниках — другая. Не знает, что от его сердца к другому сердцу — тонкая алая паутинка, дрожащая от каждого вдоха.