Марина Адлер Вершитель хаоса

Двери дома приглашают войти. Их множество. Я вижу их везде: на стенах, на крыше. Каждая дверь другого цвета, другого размера, другого стиля. Красные, синие, зеленые, желтые. Деревянные, металлические, стеклянные. Старые, новые, полусгнившие. Это, как если бы весь мир дверей был собран в одном месте.

— Входи! — кричит кот, толкая меня к ближайшей двери, когда пересекаем мост. Она красная, с золотой ручкой, и выглядит так, словно ведет в какой-то дворец. — Быстро!

Я не раздумываю. Просто открываю дверь и вхожу внутрь. Кот следует за мной, и как только мы оба оказываемся внутри, дверь захлопывается с громким звуком, словно сам дом живой и только что проглотил нас. Оборачиваюсь, чтобы возмутиться его грубости и спешке, но вместо Чеширского Кота передо мной уже стоит... мистер Хаос?

Челюсть буквально отвисает. Я смотрю на него, потом на дверь, потом снова на него. Это невозможно. Это просто невозможно! Но его лицо, глаза, — все это именно он. Мистер Хаос в полный рост, в своей бордовой рубашке, с тату на шее, с той же хищной улыбкой. Желудок опять сжимается, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Мужчина теперь несколько отличается от своего первоначального образа в клубе. Черные когти на длинных пальцах, улыбка хищная, широкая, немного кривая с изгибом на одну сторону... прямо как у самого настоящего Чеширского Кота. Во рту виднеются гораздо более длинные, чем у простых людей клыки. Мне кажется, или нет... но даже передние зубы словно немного заострены. Он смотрит на меня своими синими, переливающимися неким злорадным блеском глазами, зависнув... Паря прямо в воздухе?

Я мотаю головой, стараясь спугнуть помутнение разума. Но это не мираж.

Теперь на мужчине штаны в фиолетово-белую узкую полоску и лаковые вычурные туфли. Шляпа на голове синего насыщенного оттенка с ценником. Черт... Я начинаю понимать, что это не просто шляпа по этому ценнику. Это цилиндр Шляпника из сказки про девочку в Стране чудес: «десять шиллингов и шесть пенсов». Мир перед глазами начинает качаться. Я дышу, понимаю почему кодовая фраза для входа в клуб была такой странной. Стараюсь не поддаться панике, но у меня не выходит. Цепляюсь взглядом за детали и вижу, как из-за спины мистера Хаоса словно змея, выгибающаяся волной, выглядывает полосатый пушистый серо-синий кошачий хвост.

«Это невозможно! То, что я вижу невозможно!» — Кричит разум внутри черепной коробки. Пытаюсь сморгнуть, избавиться от видения вновь, мысленно себя успокоить.

— Привет, Элис, — говорит он с весельем, игриво махая ладонью, и его голос звучит так же сладко и опасно, как в клубе. — Добро пожаловать в мой дом. — Разводит мистер Хаос свои когтистые руки в стороны. Встает прямо передо мной, приземляясь, или как это можно вообще назвать, ведь он буквально исчезает в одном месте и тут же возникает в другом, нависая надо мной своей высокой фигурой.

Дышать не помогает, осознать — не помогает.

Я смотрю выше, цепляясь взглядом за помещение, обширный холл дома, вещи в нем, и ища хоть что-то возможное в этом кошмаре. Но тут нет ничего кроме огромной лестницы из темного дерева с вычурно богатыми позолоченными перилами. Она закручивается вверх бесконечной спиралью этажей. В самом верху не видно конца, крыши или выхода, только тьма. Тусклое освещение дарят винтажные бра на стенах с зелеными абажурами. Там же висят часы. Множество разных часов и картины, изображающие сюрреалистичные образы от которых кружится голова. Или это не от них?

Но самое примечательное — двери между пролетами бесчисленного количества этажей. Их сотни. Нет — тысячи! Одни маленькие, другие огромные. Все они разные по размеру цвету, стилю исполнения. Желтые, синие, красные, черные... Старые, богато украшенные, стеклянные, с металлическим блеском, царственной фурнитурой. Но все не так просто. Они то появляются, то исчезают. На месте исчезнувших, возникают совершенно другие двери. Это нереально... Это еще более нереально, чем Чеширский Кот в облике самого настоящего мужчины с кошачьим хвостом.

«Враг, предатель, хитрый лжец!» — шевелятся губы, извергая обвинения, когда снова опускаю глаза к лицу мистера Хаоса. Или это мои мысли?

Теперь он кажется слегка обеспокоенным. Его синие глаза теряют тот задорный блеск, что видела еще совсем недавно. И моя голова. Она кружится... кружится... Понимаю, что ноги подгибаются. Сильные мужские руки смыкаются у меня на плечах, а зрение окутывает поволока тьмы. Чувствую даже через куртку его когти. Ужас пронизывает меня насквозь. Он — реален.

— Почему у тебя на голове шляпа Шляпника? — выдавливаю я сквозь спазм паники, и мой вопрос звучит так нелепо, так абсурдно в контексте всего происходящего, что я сама себе не верю.

Мистер Хаос — или Чеширский Кот, или кто бы он ни был — замирает. Его когти впиваются глубже в мои плечи. Но потом он усмехается и его дыхание касается моего лица.

Все. Это. Реально!

Я вижу, как его лицо искажается в выражении, которое я не могу расшифровать. Это удивление? Раздражение? Или... настолько кривая ухмылка?

Он открывает рот, чтобы ответить, и я замечаю, как его острые клыки блестят в тусклом свете. Ответ готов вырваться сквозь его губы, но... мир вокруг меня начинает вращаться еще сильнее. Черные точки танцуют перед глазами. Последнее, что я слышу перед тем, как сознание меня покидает, — это его низкий, почти музыкальный смех, который звучит одновременно как колокольный звон и как колыбельная.

***

Просыпаюсь я медленно, как человек, который всплывает с глубин океана на поверхность. Сначала появляется ощущение мягкости под спиной, под головой, везде. Потом — тепло. Затем — запахи. Лаванда. Свежее белье. Ваниль? Открываю глаза медленно, боясь того, что увижу. Все еще надеюсь, что произошедшее просто кошмар. Веки открываются с трудом, словно кто-то заклеил их скотчем, вижу потолок. Обычный плоский потолок, но не совсем. Он украшен фресками — сценами из сказки. Девушка в синем платье падает в кроличью нору. Девушка пьет из бутылки и растет. Потом сидит за столом с безумным Шляпником и Мартовским Зайцем.

Ощупываю себя и отбрасываю теплое, но легкое одеяло. Платье, в котором я была, исчезло. Вместо него на мне надета белая ночная рубашка из тонкого хлопка, украшенная кружевом. Раны перевязаны. Кто-то позаботился о них: перевязал исцарапанные руки и ноги, смыл грязь и кровь с тела, переодел в чистую одежду.

Мистер Хаос. Господи, он переодел меня, видел голой! Исследую себя более судорожно в поиске нижнего белья и с облегчением выдыхаю — оно на месте. Какое-то время злюсь на него, желаю растерзать, не понимаю, почему помогает и вообще не могу осознать мотивы безумного Чешира, но внутри понимаю — это хорошо, что он решил мне помочь, хоть это и настораживает. Очень, очень сильно настораживает...

Сажусь, располагаясь на огромной кровати, покрытой шелковыми простынями цвета спелой вишни. Вокруг висят балдахины из той же ткани, создавая уютный кокон. Но уют обманчив. Я знаю это. Знаю, потому что помню его лицо. Хвост, когти и клыки. А главное, что это именно он забросил меня в этот кошмар. Встаю на кровати, словно зверь готовый напасть на врага. Резко, но осторожно отодвигаю ткань балдахинов. Осматриваюсь.

Комната огромная, с высокими потолками, украшенными везде кроме места над кроватью лепниной в виде завитков и цветов. Стены оклеены обоями цвета слоновой кости с тонким узором из золотых вертикальных полосок. Здесь нет никого. Мистера Хаоса не видно нигде. Я одна, но от этого тревога внутри вовсе не утихает. Комната очень странная. На каждой стене висят часы. Часы везде. На полках, на столах, на стенах, на комоде, на туалетном столике. Часы всех размеров и стилей: карманные, на цепочках, напольные часы в деревянных корпусах, настенные с маятниками, с кукушкой, с римскими цифрами, с арабскими цифрами.

И все они молчат.

Стрелки не движутся. Маятники висят неподвижно. Ни одного тиканья, ни одного звука. Это выглядит так, словно время здесь остановилось. Я снова сажусь на кровати, мой сердцебиение ускоряется. Это не сон. Это не может быть сном. Сны не содержат такого количества деталей, не ощущаются так реально.

Я слезаю с высокой кровати и касаюсь босыми ногами пола. Он деревянный, полированный, с инкрустацией из более светлого дерева, образующей узор, похожий на шахматную доску. Окна в комнате высокие, с витражами, сквозь которые пробивается мягкий утренний свет. Подхожу ближе к одному из них. За стеклом далеко отсюда внизу виднеется розовый лес. Он бескраен. А оранжевые облака окутывают утреннее небо. Внизу прямо перед домом — бесконечная пропасть. Дом стоит на самом краю обрыва, отчего становится не по себе. Все выглядит как иллюстрация из детской книги, но более темная, зловещая. Это определенно все еще не мой мир.

Я отхожу от окна и осматриваю детали обстановки: темная резная мебель, пара кресел с полосатой обивкой, шкаф, туалетный столик, две тумбы и кровать. Взгляд привлекает тумбочка рядом с кроватью. На ней стоит шкатулка и под шкатулкой виднеется лист бумаги. Это точно письмо мне. Кому же еще? Мои руки дрожат, когда я подхожу, отодвигаю тяжелую шкатулку в сторону и беру записку. Белая, аккуратно сложенная, с моим именем, написанным элегантным почерком на бумаге. Наверняка она от мистера Хаоса. Или Чеширского Кота. Кем бы он ни был.

В который раз морщусь от осознания безумия, творящегося вокруг и разворачиваю записку:

«На первом этаже не страшно занимать эту комнату, она не опустится ниже пола. Наслаждайся отдыхом, а после сразу выходи и следуй по лестнице наверх. Выход в твой мир в конце пути. Не открывай дверей в коридоре у лестницы до вечера, и жди пока я приду, и помогу выбрать подходящее место для следующей ночи: самые безопасные двери с самым дружелюбным миром в них.»

Я читаю записку раз пять. Слова не меняются. Смысл остается прежним. Мне нужно подняться по лестнице в коридоре и просто найти выход. Но я не должна открывать никакие двери по пути до вечера. И мне нужно ждать мистера Хаоса, чтобы тот помог мне выбрать место для ночлега. Безопасное место. Я смеюсь. Будто бы в этом месте вообще существует что-то безопасное. Затем кладу записку обратно на тумбочку.

Взгляд невольно падает на кое-что еще. На тумбочке прямо передо мной стоит красивая шкатулка, привлекая к себе внимание белизной и блеском фарфора. Он точно хотел, чтобы я обратила на нее внимание. Быстро беру ее в руки и открываю. Приятная мелодия тут же рассыпается по комнате перезвонами звуков, а внутри на зеркальной круглой подложке кружится белая фарфоровая статуэтка девушки — балерина. Становится не по себе. Я тоже балерина. Своеобразный намек хозяина дома? Стараюсь не думать об этом, просто возвращаю шкатулку на место и начинаю исследовать комнату взглядом. Замечаю две двери, одна из которых наверняка должна вести в ванную комнату, а другая служить выходом.

Проверяю это, открыв входную дверь и подтверждаю догадку. Более массивная дверь ведет в холл, который имеет все такой же безумный вид, каким его запомнила. Я не пленница здесь, это уже хорошо. Но мне до чертиков необходим душ.

Возвращаюсь и открываю дверь поменьше. Внутри ванная комната, которая выложена плиткой цвета морской волны, с ванной на львиных лапах, которая имеет вид, словно ее украли из дворца и обычным душем в углу, перед которым стоит сложенная в гармошку золотистая ширма. На тумбочке рядом с ванной замечаю стопку чистой одежды.

«Он позаботился даже об этом» — мелькает раздражающая мысль в голове.

Зеркало над раковиной огромное, и когда я смотрю в него, то едва узнаю себя. Мое лицо грязное, исцарапанное, с засохшей кровью на щеке. Волосы спутаны, в них застряли листья и кусочки розовых лепестков. Мой сценический грим размазан и потек, придавая лицу вид маски, которую не совсем успешно кто-то пытался стереть. Я сразу догадываюсь, кто именно пытался меня своеобразно умыть и через время потерял надежду это сделать. Выгляжу, в общем, как беженка. Как человек, который пережил войну или катаклизм, не меньше.

Тяжело вздыхая, включаю кран над раковиной и начинаю умываться. Вода горячая, приятная, и когда я вытираю лицо полотенцем, которое мягче облака, чувствую, как немного расслабляюсь. Грязь смывается, открывая обзору нормальную кожу. Мои родинки — те самые, о которых говорил Чеширский Кот — становятся видны. Одна под левым глазом, другая на щеке, третья у верхней губы. Касаюсь их пальцами, словно проверяя, что они все еще здесь, что я все еще я.

Задерживаюсь в ванной комнате дольше, чем нужно, распутываю бинты на теле, и принимаю быстрый душ. Расчесываю влажные волосы и принимаюсь изучать оставленную для меня одежду.

Там ее предостаточно, но вся она какая-то неудобная даже на вид. Однако, жаловаться, запрещаю себе даже мысленно. Два корсета без лямок: один с принтом в виде игральных карт, другой — полосатый с черным кружевом на лифе. Юбка одна. Черно-бордовая, с несколькими слоями, неровными краями по бокам и кружевным кантом. Осторожно смотрю что осталось на столешнице и вижу довольно плотные чулки или гольфы. Понять сложно, пока не разворачиваю их. Это действительно чулки, вот только один в горизонтальную черно-белую полоску, а другой такой же, только в вертикальную полоску. Это меня уже не смущает, думаю только о том, что они отлично скроют раны на коленях и, возможно, защитят от холода или новых падений. Когда натягиваю их на себя и надеваю чистую одежду, становится приятно. Она сухая и пахнет свежестью.

Остается найти обувь. Хочется именно свою, ведь в ботинках не только удобно идти, но и, если что, кому-то двинуть ногой. В голове сразу всплывает физиономия Мистера Хаоса с отпечатком подошвы моего ботинка на его лбу. Приятные мысли прерываются, когда понимаю, что нужно поспешить. Возможно, если буду идти вверх по лестнице достаточно быстро, то к вечеру окажусь дома? В Лондоне. В своей маленькой, но уютной квартирке. Рядом с Алексом.

Выходить нет желания. Я не хочу видеть эти часы, которые не тикают, думать о лестнице, дверях, о том, что меня ждет дальше. Но в конце концов, я вынуждена покинуть безопасное пространство.

Спальня выглядит еще более странной, когда окидываю ее всю внимательным взглядом. Или, может быть, я просто немного пришла в себя? Замечаю детали, которые раньше не видела. На туалетном столике лежит расческа из слоновой кости с инкрустацией из перламутра. Рядом с ней — флакон с духами. На стене висит картина в золотой раме, изображающая девушку, которая выглядит почти как я. Ее светлые вьющиеся волосы чуть длиннее, платье голубого цвета, но выражение лица одинаковое — испуганное, растерянное. Наверняка как у меня сейчас.

Подхожу к картине, которая висит на одной из стен между часами и смотрю на нее внимательнее, приподнимаю и заглядываю под нее. На обратной стороне рамы написано имя: «Элис, 1865 год». Мой желудок сжимается. Тысяча восемьсот шестьдесят пятый год. Это год, когда была опубликована «Алиса в Стране чудес». Год, когда Льюис Кэрролл впервые рассказал историю о девочке, которая упала в кроличью нору.

Это год, когда наверняка все началось.

Я опускаю картину и отворачиваюсь от нее, чувствуя, как холод пробегает по спине. Мне нужно выбраться отсюда, найти выход, вернуться к Алексу. Ищу на полу свои ботинки, заглядываю за кровать и сразу их вижу. Натягиваю, зашнуровываю и иду к двери, запихивая подальше любознательность и сочувствие, ведь уже догадываюсь, что Чеширский Кот ищет кого-то похожего на ту самую Элис с картины.

Холл встречает тишиной и полумраком, здесь нет окон. Я даже не проверяю открыта ли входная дверь дома, просто иду к винтовой лестнице и отправляюсь в свой долгий путь, стараясь не смотреть на многочисленные двери в стенах прямо у лестницы и вверх, где наверняка бездна этажей.

Глава 6. Узник в шляпе

Лестница кажется бесконечной. Мои ноги гудят от боли, а сознание начинает путаться в количестве пройденных этажей. Я считала их в начале — первый, второй, третий — но где-то между двадцатым и тридцатым потеряла счет. Теперь просто иду, одна нога за другой, держась за холодные металлические перила, которые под моей ладонью кажутся живыми, словно пульсируют собственным сердцебиением. Заглянув за них вниз, понимаю, что лучше бы этого не делала. Там бесконечная пропасть. Спираль, длиной в вечность. Иначе и не выразиться. Перила лестницы закручиваются, пока тьма полностью не поглощает сердцевину пути. От этого голова идет кругом, и я резко отхожу от края, с ужасом думая о том, что упасть туда, было бы ужасно.

Двери не просто меняют положение. Это становится очевидным примерно на двадцатом этаже. Я помню красную дверь с золотой ручкой. Она была где-то внизу. Но когда я прохожу мимо нее снова, она уже рядом, и ее ручка теперь серебряная, а краска потускнела до грязно-розового цвета. Это создает впечатление, что эти двери не просто движутся, а пересекают временное пространство.

Останавливаюсь, прислушиваюсь. В доме царит полная тишина, нарушаемая только звуком моих шагов и дыхания. Даже часы, которые я видела в комнате, не издавали ни единого звука. Здесь тоже нет никаких звуков жизни — ни голосов, ни шагов, ни шороха. Только я и эта чертова лестница, которая, похоже, не имеет конца.

Продолжаю подниматься. Мои ноги двигаются механически, словно я робот, запрограммированный на одно действие. Левая нога. Правая нога. Левая. Правая. Дышу в такт движениям, пытаюсь не думать о том, как долго я уже здесь, сколько еще осталось идти, есть ли вообще конец у этой лестницы.

Двери по обе стороны от меня становятся все более странными. Если в начале они выглядели хотя бы относительно нормально — деревянные, металлические, стеклянные — то теперь они превращаются в нечто совсем другое. Одна дверь сделана из живой коры дерева, из которой сочится смола. Другая выглядит так, словно ее вырезали прямо из облака — мягкая и белая, почти прозрачная, хотя и не видно, что именно находится за ней, это какая-то магия или иллюзия... Третья издает тихое жужжание, и я вижу, как из щели под ней вылетает пчела, а потом еще одна. Поспешно отступаю от этой двери, боясь, что насекомые ужалят.

Осознаю, что наступает вечер только по тому, как свет в холле постепенно меняется — становится более оранжевым, более теплым, но одновременно более зловещим. Тени, которые отбрасывают бра на стены длинные, чернее, выгибаются словно ожили и наблюдают за мной. Останавливаюсь на одной из ступеней, чтобы отдышаться. Мои ноги буквально горят, а спину ломит от усталости. Буквально падаю прямо на ступеньку, обхватив колени руками, и позволяю себе несколько минут отдыха. Только несколько минут. Потом снова встану и буду подниматься.

Но я не встаю. Сижу, слушая тишину, и вдруг понимаю, что совсем одна. Вокруг никого. Ни Чеширского Кота, ни мистера Хаоса, хоть и понимаю уже, что он является одним и тем же существом. Я одна в доме полном дверей, которые ведут в неизвестные миры, и никто не может помочь мне выбраться отсюда.

Голос раздается откуда-то сверху, и я вздрагиваю так сильно, что едва не качусь вниз.

— Ты все еще здесь? — спрашивает он, и я узнаю этот голос мгновенно. — Я думал, ты уже открыла одну из дверей и исчезла в каком-нибудь случайном мире.

Я с опаской поднимаю голову и вижу мистера Хаоса, парящего в воздухе над лестницей. Это все еще чертовски непривычно видеть, но страх перед ним самим, поглощает все эти непривычности мгновенно. На его голове все та же синяя шляпа с ценником. На лице красуется привычная хищная улыбка, но теперь в его глазах я вижу что-то еще. Усталость? Боль? Или это просто игра странного призрачного света?

Он спускается, приземляясь на ступеньку чуть выше моей. Кошачий хвост извивается позади мужчины, и я вижу, как его когти вонзаются в дерево ступеньки, оставляя маленькие светлые борозды.

— Я не открывала двери, — говорю, стараясь звучать твердо, хотя внутри дрожу от страха и усталости. А еще решаю быть благоразумной и не нападать на хищника с обвинениями на его же территории. Просто помню – он не мой друг. Скорее, враг, мотивы которого не успела еще распознать. — Ты же сказал, что это опасно.

— Умная девочка, — произносит он, и его голос звучит почти... одобрительно? — Большинство не слушают. Они открывают первую же дверь, которая им нравится, и потом... — Он делает паузу, и его улыбка становится еще шире. — Потом они исчезают.

Я смотрю на него, и мой разум лихорадочно приходит к догадке. Большинство? Это значит, что было много других девушек? Много других Элис?

— Сколько? — спрашиваю я, не в силах удержаться. — Сколько было других?

Мистер Хаос садится рядом со мной, и я невольно отодвигаюсь. Его присутствие заполняет все пространство вокруг, словно он не просто существо, а целый мир, сжатый в форму человека.

— Много, — отвечает он просто. — Слишком много. Сотни? Тысячи? Я уже потерял счет.

Я чувствую, как холод пробегает по моей спине. Сотни. Тысячи. Все они были здесь, в этом доме, на этой лестнице, и все они исчезли.

— Что с ними случилось? — спрашиваю осторожно.

Мистер Хаос встает и начинает ходить взад-вперед по лестнице, словно хищник в клетке. Его хвост бьет по ступенькам, издавая глухие звуки.

— Они открывали двери, — говорит он, поправляя шляпу, не глядя на меня. — Непослушные… они выбирали миры, которые казались им безопасными, красивыми, манящими. И исчезали в них. Но некоторые нашли выход в свой мир. — Останавливается он прямо передо мной. — Некоторые... — Он делает паузу. — А многие так и не нашли.

Я встаю, чувствуя, как мои ноги подгибаются от страха и усталости.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спрашиваю я. — Почему ты помогаешь мне?

Мистер Хаос все еще стоит и смотрит на меня снизу-вверх. В его глазах горит какой-то странный огонек, я замечаю, что он борется с желанием приоткрыться.

— Потому что, — говорит он медленно склоняясь ко мне ближе, присматриваясь к лицу, замечая родинки на нем, затем осматривает всю меня с ног до головы, отчего кажется, что меня сжигают. — Я думаю, что ты не та Элис, которую я ищу.

Я не понимаю его, морщу лоб, пытаясь разобраться в том, что он только что сказал.

— Ты ищешь Элис? — спрашиваю я. — Но я же Элис. Элис Харрингтон.

Мистер Хаос издает сдавленный смешок. Это «веселье» человека, который видит что-то смешное в своей собственной трагедии.

— Нет, — говорит он. — Ты не та Элис. Та Элис... она была другой. Точности такой же, как на том портрете, висящем в моей комнате. Ты же видела портрет?

Я судорожно киваю, пытаясь угадать, наблюдал ли он за мной тогда, или просто предположил, ведь вопрос звучит слишком риторически.

Он не заканчивает фразу. Вместо этого садится обратно на ступеньку и опускает голову. Его хвост обвивается вокруг его тела, словно защищая хозяина. Я медленно подхожу ближе и сажусь рядом, но на безопасном расстоянии. Все еще боюсь его, но в то же время вижу, что он страдает. А я, как человек с неискоренимым синдромом спасателя, не могу просто сидеть и смотреть, как кто-то страдает.

— Расскажи мне, — говорю мягко. — Расскажи мне о ней. О той Элис.

Мистер Хаос долго молчит. Я думаю, что он не будет говорить, но потом он начинает свою исповедь.

— Ее звали Элис Лидделл, — говорит он, и в его голосе звучит боль, которая пронизывает насквозь. — Она была дочерью декана Оксфордского университета. Она была красивой, умной, смелой. И она была... моей.

Я слушаю его, не перебивая, чувствую, что это важно, слушать то, что он хотел рассказать кому-то, но не мог.

— Я встретил ее в тысяча восемьсот шестьдесят втором году, — продолжает он. — Я был еще по-своему наивен, свободен душой, и я был... счастлив с ней. Мы много говорили о жизни, мечтах, о том, что может быть за пределами обычного мира. И я показал ей этот мир. Страну чудес. Я познакомил ее со своими друзьями. Мы прошли через многое и победили зло. Но оказалось, что хорошего конца в этой сказке не существовало для нас никогда. Нас разлучили, а меня заперли в этой тюрьме. — Развел он руки в стороны, осматривая двери вокруг.

— Кто тебя запер? — спрашиваю я.

Мистер Хаос встает и начинает снова ходить по лестнице, его движения становятся более нервными, резкими.

— Королева. Я был ее другом, союзником. Потом ее игрушкой. Она не создавала Страну чудес, я поддерживал в ней свой особенный «порядок». У меня же был этот дом и его хаотичные миры за многочисленными дверями. — Он останавливается перед одной из дверей и кладет на нее руку. — Но когда я посмел ослушаться свою королеву, указать ей на слабости. — Он задумчиво потирает подбородок. — Королева нашла способ меня пленить здесь и перемешала все двери, все миры. Многие из них изменила до неузнаваемости. Даже те, которые не успел воссоздать. — Взгляд мистера Хаоса становится острее клинка, когда он снова смотрит на меня. — За некоторыми из дверей творится настоящий ад. — Потом он тяжело вздыхает. — Королева привязала меня к этому месту магией, которая сильнее, чем любая цепь.