Зимин Сергей Геракл

Иолай нахмурился, его детское лицо стало неожиданно взрослым и сосредоточенным.

— Наш папака — лавагет, — произнёс он чётко, как заученную истину. — Он решает. От его слов жизнь у людей, или нет. Мы хотим, когда вырастем, решать... правильно. Как он. А для этого... — он искал слово.

— Надо быть не только сильными, — подхватил я, видя его затруднение. — Но и умными. И хитрыми. Чтобы видеть дальше конца своего копья.

Алкмена внимательно смотрела на нас. Я решил добавить аргумент, который, как я знал, будет понятен здесь и сейчас.

— И ещё, — сказал я с наивной, деловой непосредственностью. — Умея хорошо считать, никто не надует нас с нашей долей добычи после похода! Никто!

Мать замерла на секунду, а потом рассмеялась. Тихо, звонко, с облегчением и какой-то новой гордостью. Она притянула нас обоих к себе и взлохматила волосы, пахнущие солнцем и дворовой пылью.

— Ах вы, добытчики мои, — прошептала она, смеясь. — Настоящие герои. Идите, идите играть.

Мы выбежали назад во двор, под слепящее солнце. Иолай прыгал от возбуждения.

— Слышал, брат? Они смеялись! Папака нас похвалил!

— Слышал, — ухмыльнулся я, чувствуя, как камень сомнений свалился с души. Мы получили негласное разрешение. Теперь можно было учиться не таясь. И первый бой — битва за знания — был нами выигран. Пусть и с помощью грубого солдатского юмора.

***

Так, помаленьку, день за днём, мы и взрослели. Ум наш обрастал новыми знаниями, как виноградная лоза — новыми побегами, а тело потихоньку наливалось силой, ещё хрупкой, но уже ощутимой. Наша жизнь была чётко поделена на санкционированные взрослыми занятия и тайные тренировки, которые я упрямо называл «играми».

Правда, одна из наших первых «тренировочных баз» пала. Тот самый, выкопанный у забора, бесценный мосол, служивший мишенью для «стимфалийских птиц», не выдержал интенсивного обстрела. В один прекрасный день метко брошенный камень расколол его на несколько острых, бесполезных осколков. Иолай смотрел на останки нашего «чудовища» с трагическим недоумением, словно хоронил старого боевого товарища.

Но на смену утрате пришла новая возможность. Амфитрион, которому мы, видимо, всё больше нравились своей бойкой сообразительностью (или он просто устал от наших вечных поисков «чего бы покидать»), раздобыл нам глины. Целую большую корзину жирной, прохладной, податливой массы, принесённую с речного берега.

Так началась новая эра. Мы лепили из неё мишени. Простые шары, приплюснутые лепёшки, неуклюжие пирамидки. Сушили их на солнце, пока они не становились твердыми и звонкими. Теперь у нас был неиссякаемый запас целей для метания. Главное правило, выстраданное после истории с поленницей, было железным: после стрельбища — тщательно подмести «поле боя». Мы бегали босиком, и наши подошвы, хоть и покрытые уже приличным слоем загрубевшей кожи, всё равно были детскими. Остроугольный осколок высохшей глины, вонзившийся в пятку, — это вам не акупунктура по желанию, а прямая дорога к воспалению, а то и к чему похуже. Мысль о столбняке в этом мире, где о существовании бактерий не подозревали, а лечили травами и заговорами, заставляла меня быть педантично-чистоплотным. «Таки оно мине надо», — мысленно вздыхал я, подражая интонациям великого разведчика из далёкого-далёкого будущего.

Глина открыла и другую дверь. В перерывах между метанием камней, беготнёй в пятнашки и прочими «подвиговыми» играми я начал экспериментировать. Всплыли обрывки памяти: видео о старых китайских мастерах, которые без всякого гончарного круга, одними пальцами и простыми инструментами, создавали из глины изящные чайники и чаши. Меня, конечно, интересовало не изящество, а полезность.

Я пытался слепить хоть что-то, кроме шарика. Глубокую миску, чтобы пить воду, не обливаясь. Прямоугольную плитку, на которой можно было бы углём что-то чертить. Простую свистульку, чтобы подавать сигналы. Получалось, прямо скажем, не очень. То стенка получалась разной толщины и чаша разваливалась при сушке, то свистулька не свистела, а только булькала жалобно. Мои руки, уже неплохо управлявшиеся с палкой-копьём, отказывались понимать тонкую работу с пластичным материалом.

Зато в другом мы с Иолаем достигали потрясающих успехов — в умении учумазиться, выпачкаться в глине с головы до пят так, словно мы не лепили, а боролись с самим болотным чудовищем. После наших «творческих сеансов» нас надо было не отмывать, а отскрести. И эта часть программы выполнялась нами безукоризненно.

Иолай, видя мои мучения с глиняными поделками, не оставался в стороне. Сперва он просто копировал мои неуклюжие попытки, лепя бесформенные комки. Но потом, с детской непосредственностью, нашёл своё призвание. Он стал лепить «зверей». Его львы были похожи на собак с опухшими мордами, птицы — на комки с двумя отпечатками пальцев вместо глаз, а однажды он с гордостью презентовал мне нечто длинное, с рядом бугорков на спине.

— Гидра! — объявил он.Это было удивительно похоже. Уродливо, примитивно, но дух нашего старого горшка-врага был уловлен.

Отмывали нас, конечно, с пристрастием. Тёплой водой из кувшинов, грубыми полотняными тряпицами, под воркотню и щипки служанок. Попа после такой процедуры частенько знала, что такое родительская, вернее, обслуживающая длань. Но это был почти ритуал. Наказание за творческий беспорядок.

Иолай, потирая место воспитательного воздействия, однажды философски изрёк:

— Блат за блата.

Я поперхнулся. Он имел в виду «брат за брата». С его лёгкой руки это превратилось в нашу новую поговорку. Фраза «Не тот брат, кто брат, а тот, кто брат!», подхваченная им с моих слов, стала нашим боевым кличем в любой совместной авантюре. Мы выкрикивали её, бросаясь в погоню друг за другом, или перед тем, как вместе навалиться на какое-нибудь дворовое дело. «Ауф!» — добавлял я для солидности, и нам казалось, что мы непобедимы.

Так и жили. День за днём. Месили глину, метали камни, бегали до изнеможения и снова месили глину. Иногда получались кривые, но собственные чашки. Иногда — звонкие щелбаны за ошибки в счёте. Иногда — заслуженные шлепки за грязь. Мы набирались не только ума-разума, но и той самой, житейской, прикладной смекалки и сноровки, которые не прописаны ни в одном героическом эпосе. И пусть наши ноги были в земле, а руки в глине — головы-то наши уже мечтали о подвигах. Или, на худой конец, о том, как бы слепить что-нибудь этакое, что не развалится при первой же попытке этим воспользоваться.