Зимин Сергей Геракл

Глава 2 Если хочешь быть здоров…

Последние лучи Гелиоса, казалось, цеплялись за белую штукатурку стен, окрашивая двор в теплые, медовые тона. В воздухе висела ленивая муха и запах жареной ячменной лепешки от кухни. А я сидел на теплом от солнца камне у самой стены и пытался заставить свое тело сделать то, что разум считал элементарным.

«ИдОр», — четко и ясно прозвучало в моей голове. Вода. Простое, изящное слово. Я собрался с духом, сделал вдох и...

— Ыд-ды-дой…

Это было похоже не на речь, а на стон умирающего. Язык, неповоротливый и толстый, как кусок вареного мяса, уперся в небо, а потом бессильно шлепнулся вниз. Никакого внятного «ипсилон», только мычание. Губы отказывались складываться в нужную улыбку для звука «омега».

Я сглотнул, чувствуя привкус горького разочарования. Все было внутри. Я уже освоил мелодику этого диалекта, понимал грамматические конструкции, в голове вертелись целые фразы. Но стоило попробовать их извлечь наружу — и мой речевой аппарат устраивал бунт. Мозг, эта серая железа, отвечающая за миллионы нейронных связей, просто не справлялся с управлением. Не наработаны связи. Не отточены движения. Это было безумно досадно.

По-первости, я было подумал, что моё подселение нарушило какие-то связи в мозгу тела-реципиента и я теперь навсегда такой буду. Однако, меня успокоил мой братюня. Нам сейчас по полтора года, а в навыках речи и в ловкости он мне ничуть не уступает. Проще говоря, такой же говорливый и проворный, как и я. Если не споткнулся о свои ноги, то уже подвиг. И язык у него точно так же ведёт себя, как пьяный спартанец после симпосиона. Это они слово «оргия» еще не придумали и называют данное мероприятие просто «пир» — «симпосион». Я долго ржал, вспоминая старую миниатюру Ширвиндта и Державина: — «ну ты вчераааа, на симпозиме!».

Так что, мы с Иолаем фыпиявим и пйифыпётываем на пару. Как будто мёд прямо из улья ели. Вместе с очень злыми пчёлами. Интересно, а ульи уже изобрели или ещё бортничают? А то, на этом деле ух как развернуться можно. Сахар-то делать не умеют, а сладенького человеки завсегда не дураки были отведать.

Стараюсь бормотать скороговорки, когда никого нет рядом. Но, имея брата-близнеца, оказаться в одиночестве крайне проблематично. Вот и сейчас, только я начал про «ехал грека через реку», как Иолай, незаметно появившийся за спиной, поинтересовался «сё та гека?» Ну и как ему объяснить, если тут ещё нет ни понятия Греция, ни греков? Эллада есть, а вот эллинами ещё и не пахнет. Фиванцы есть, микенцы, афиняне, спартанцы, аргосцы. Куча всяких других. А единого народа нет. Перефразируя классика «под Трою пришли фиванцы, микенцы, афиняне, а ушли эллины». А вот фига там ушли. Там и полягут, герои богоравные, блин горелый. Как бы устроить так, чтобы не было тут Троянской войны? Хотя, она, вроде бы, уже после Геракла была. Или нет? Но он, то есть, я, самоубился же. Так что, если жить до старости, то есть шанс загреметь под Трою. Это тоже мне не слишком нравится.

Сиську нам уже не дают. Кормят жидкой кашей. Эх, как блинов-то хочется. Здесь их и не делают. Лепёшки пекут. Ячменные да просяные. А блинчиков, пшеничных, с вареньецем клубничным… Так, слюни подбери, герой Эллады. Время превозмогать!

Если с речью дела обстояли плохо, то с координацией движений был просто сущий ад. Взрослое сознание посылало в тело четкие команды: «поднять ногу, перенести вес, мягко приземлиться на пятку». А тело, эта неуклюжая тряпичная кукла, отвечало полной анархией. Нога дергалась как попало, корпус заваливался в непредсказуемую сторону, а вместо мягкого шага раздавался глухой топот или, того хуже, шлепок о землю всей плашмя. Расстояние до предмета я оценивал с ошибкой в добрый локоть, а сила хвата либо была смехотворно слабой, либо зашкаливающей, заставляя чашку вылетать из рук, как из катапульты.

Это было невыносимо. Сидеть сложа руки — значило терять драгоценное время. Но и вызывать подозрения у взрослых трехлетним младенцем, демонстрирующим осознанные гимнастические упражнения, было себе дороже. Ответ, как часто бывает, лежал на поверхности. Игра.

— Ио́лай, — позвал я брата, сидевшего и усердно пытавшегося завязать узел на куске старой веревки. — Пази юда!

Он подполз ко мне, оставив свои попытки. Я взял обломанную щепку, оставшуюся от вчерашних дров, и с нарочитой серьезностью нарисовал на утрамбованной земле первый неровный круг.

— Это ко́ська, — объявил я, с трудом выговаривая слово «кочка».

Иолай кивнул, его взгляд загорелся любопытством.

— А вот еще ко́ська. И еще. И там, босая, — я старательно выводил круги разного размера и на разном расстоянии друг от друга, пока небольшой участок двора не стал напоминать абстрактную карту. — Это — бо́лос. Ужасный. Там живет... тюдоисе.

— Чудосисе? — с благоговейным ужасом переспросил Иолай.

— Тюдоисе, — согдасился я. — Ыдйа. Её нада убить. Но сьтоб до неё дойти, нузя пйыгать по коскам. Есйи сваися — утонесь! Пф-ф-ф! Пузыйи! Идёс?

Он закивал с такой силой, что я испугался, как бы он голову не оторвал. Энтузиазма было хоть отбавляй. Проблема была в исполнении.

Первый же «прыжок» больше походил на падение вперед с криком. Иолай, с азартом разбежавшись, просто не смог оттолкнуться, шлепнулся животом на первую же «кочку» и сбил с нее всю «грязь» — то есть прочерченные границы. Мой собственный прыжок был чуть более техничным, но не менее плачевным. Я рассчитал дистанцию по-взрослому, но мышцы ног не обладали нужной силой. Вместо легкого прыжка получился неуклюжий подскок, и я приземлился пяткой прямо на линию круга, едва не подвернув голеностоп.

— Утёп, — мрачно констатировал я, развалившись на земле.

— И я утёп! — весело согласился Иолай, катаясь рядом, как будто это и была цель игры.

Так мы и «тонули» день за днем. Наша «Гидра» — старый, с отбитым краем глиняный горшок, водруженный на палку, — терпеливо ждала своих победителей в условленном конце «болота». Мы тайком утащили его с кухни, и теперь главной стратегической задачей между тренировками стало не дать кухарке его обнаружить.

Прогресс был мучительно медленным. Ноги не слушались, чувство равновесия подводило. Мы то и дело падали, царапали колени и ладони, но поднимались и пытались снова. Иолай, с его детской непосредственностью, относился к падениям как к части веселья. Я же каждый раз кусал губы от досады, внутренне ругая это непослушное тело.

Лишь к концу второго месяца наших ежедневных «заплывов» что-то наконец щелкнуло. Мышцы окрепли, мозг начал выстраивать нужные связи. Мы уже не падали, а именно прыгали — сперва на ближние «кочки», потом, с замиранием сердца, на те, что подальше. Слабый, но отчетливый контроль над телом начал возвращаться. Мы даже устроили первое успешное «сражение», одновременно навалившись на палку и повалив «Гидру» на землю с победным криком.

Нашей радости не было предела. Но и она оказалась недолгой.

В одно прекрасное утро мы вышли во двор и обнаружили на привычном месте лишь голую палку, торчащую из земли. От горшка не осталось и следа.

С кухни доносилось довольное бормотание кухарки и звонкое шорканье песком о глину. Она нашла свою пропажу и с энтузиазмом отчищала его.

Я взглянул на Иолая. Он смотрел на пустую палку с комическим разочарованием, его нижняя губа уже начала предательски трястись.

— Ну сто з, — вздохнул я, кладя ему руку на плечо. — Ыдйа повейзена. Сйавься, гейоиня богойавная!

Иолай хмыкнул, смахнул непослушную слезинку и ткнул ногой в ближайшую «кочку».

— Тепе́ль новая чудосися? — спросил он с надеждой.

Я оглядел двор в поисках вдохновения. Взгляд упал на кучу старых, отпиленных сучьев.

— Новая, — твердо пообещал я. — И стйасная. Но нада быстйа бегась. Догоняй!

И мы побежали, два маленьких, неуклюжих героя, тренирующих свои тела для будущих подвигов, пока с кухни доносилось победное бормотание богоравной героини.

***

Слова наконец-то начали слушаться. Губы, язык, дыхание — все складывалось в почти чистую, звонкую речь на местном наречии. Секрет был прост до безобразия: скороговорки. Не те, древние, а мои, родные, русские.

Я не учил Иолая целенаправленно. Просто бормотал их себе под нос, отрабатывая артикуляцию. А он, как попугай-невидимка, подслушивал и повторял. Забавнее всего было наблюдать за лицами слуг. Они замирали с тряпками или кувшинами в руках, провожая взглядом мчащегося по двору Иолая, который на полной скорости выкрикивал: «Фла Саса по сасе!» или «Сяпйя тяхла, сяпйа сохйа, сяпйя сдохйа!» Для них это было чистой воды детский лепет. Бессмысленный и забавный.

А для нас это медленно, но верно становилось чем-то большим. Нашим шифром. Тайным языком, который здесь, в этом мире бронзового века, не расшифровал бы никто. Зародышем свободы. Ведь, даже если поймать какого-нибудь праславянина, то его язык будет очень далёк от моего русского.

Скоро нас, может, станут выпускать за ворота. И мы сможем обсуждать что угодно — хоть планы по завоеванию мира — прямо на рыночной площади, не боясь быть понятыми. Для меня же в этом трескучем наборе звуков была живительная отдушина — слабое, но родное эхо из прошлой жизни.

Иолай пока не спрашивал, откуда берутся эти странные, быстрые фразы. Он просто впитывал их, как губка. И в его доверчивых глазах я читал лишь радость от новой игры. Спасибо тебе, братюня, за эту слепую веру.

***

Смотреть, как песчинки времени утекают сквозь пальцы, занимаясь лишь бессмысленной беготней и возней, было для меня формой тихой пытки. Каждый прожитый день без прогресса казался преступлением против будущего. Поэтому я объявил войну бесполезному веселью. Моей тайной доктриной стал принцип: каждая игра должна иметь скрытую цель.

Я стал архитектором наших развлечений, мастерски маскируя тренировки под забавы. Детское тело было странным, почти обманчивым сосудом. Оно сдавалось там, где я ожидал выносливости, — не могло долго таскать что-то тяжелое. Зато поражало там, где я готов был к слабости — было гибким, как лоза, и способным на десятки безостановочных кругов по двору, после которых я, дух захватывая, валился на землю, а Иолай, смеясь, требовал еще.

Силу я пока строго табуировал. Мышечная память взрослого человека была коварной штукой: она могла заставить детское тело совершить рывок, на который его неготовые связки и хрупкие кости просто не были рассчитаны. Одно неловкое движение — и вместо героя получается инвалид. Нет, сила подождет.

Наш упор был на другое: на ловкость, гибкость, выносливость и скорость. Я перекраивал мифы, которые еще не стали мифами, в наши повседневные квесты:

«Лапки-тяпки». Один из нас был львом немейским, неподвижно сидящим на камне и лишь рычавшим, когда другой пытался легонько шлепнуть его по вытянутым вперед «лапам»-ладоням. Задача — быть проворным, чтобы коснуться и отскочить, не получив ответного шлепка.

Погоня за златорогой ланью Артемиды, была, по сущности, пятнашками. Тот, кто был ланью, должен был не просто бегать, а петлять, резко менять направление, тренируя не только ноги, но и вестибулярный аппарат преследователя.

Похищеним золотых яблок из сада Гесперид я обозвал прятки. Яблоками служили подобранные нами гладкие камешки или желтые листья. Их нужно было незаметно для «дракона Ладона» ,которого по очереди изображал то один, то другой, вынести из «сада» — определенного угла двора.

Ну и наша коронная забава — «Охота на стимфалийских птиц». Целью служил старый, обглоданный собакой мосол. Соседский пес когда-то зарыл его под нашим забором. Логика моя и Иолая была железной: раз забор наш, значит, и сокровище под ним — тоже наше! Мы бросали в кость мелкие камушки и короткие палки, соревнуясь в меткости. Звонкий «тюк!» о высохшую кость был для нас слаще любой музыки.

Именно в пылу такой «охоты» мы и натворили дел. Палок, особо, взять было неоткуда, и, по этой причине, мы использовали запас палок из ближайшей поленницы. Обычно, мы успевали сложить их обратно. Обычно... Кухарка появилась внезапно и узрела быстро убывающую поленницу. Гремящая медь крыльев стимфалийских птиц показалась нам райской музыкой по сравнению с её криком. Так, наверное, кричат гарпии

— Чтобы через пять минут всё было сложено! Лучше, чем было!

Последствия были быстрыми, унизительными и очень жгучими. Потом, потирая ощутимо горящие зады, мы молча и покорно складывали дрова обратно. В голове у меня кипел праведный гнев. Это же была несправедливость! Мы ведь обязательно всё бы убрали сами, после игры! Кто же знал, что этим дровам суждено было спасти обед от срыва «вотпрямщаз»?

Иолай, всхлипывая, подтащил очередную палку

— Это… нечесно, — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучала не детская обида, а взрослое чувство несправедливости.

— Абсолютно, — фыркнул я, втискивая очередную деревяшку в шаткую конструкцию. — У них тут своих законов нет. Слушай, запомни раз и навсегда: бить будущих, богоравных героев по голой попе — это военное преступление. Когда-нибудь герои договорятся и такую конвенцию подпишут про это. Женевская, кажется. Вот!

Он перестал всхлипывать и уставился на меня широкими, еще влажными глазами.

— Жене… что?

— Ничего. Просто знай, что мы были правы. А теперь давай быстрее, а то эта «гарпия» вернется и устроит нам вторую, вернее, первую битву при Фермопилах прямо здесь.

Он не понял половины слов, но твердая уверенность в моем голосе сработала лучше любой мази. Мы закончили уборку, получив кроме болезненного урока еще и ценный опыт — как правильно складывать поленницу, чтобы она не падала от одного неловкого взгляда. Каждая игра, даже такая, учила нас чему-то. Пусть даже и дорогой ценой.

***

Мысли крутились в голове, как камни в праще, прежде чем выпустить их в цель. Целью сейчас было решение: просить или не просить взрослых научить нас грамоте и счёту. Желание было острым, почти физическим — как зуд от заживающей раны. Без знаний мы оставались бы просто двумя шустрыми щенками, пусть и сыновьями лавагета. Но щенками.

Проблема была в том, что знания, которые хранились у меня в голове, были... неправильными. Вернее, правильными для другого времени. Я смутно помнил, что алфавит, которым пользовались здесь и сейчас, — это не та плавная, знакомая каждому школьнику последовательность «альфа-бета-гамма». Он был грубее, угловатее, в нём быть знаки, которые позже исчезнут, а привычных — не хватало. Это всё равно что пытаться читать, глядя в кривое бронзовое зеркало: образ узнаваем, но все черты искажены и смазаны.

С цифрами — ещё веселее. Аттическая система, если она уже была в ходу, напоминала мне римскую, только ещё менее удобную. Палочки, галочки, сочетания первых букв числительных. Непозиционная. То есть ценность знака не зависела от его места. Попробуй-ка в уме перемножить «Π» (пять) на «Δ» (десять), когда у тебя нет таблицы умножения, записанной удобными арабскими цифрами. Головная боль бронзового века.

Я слонялся по комнате, заложив руки за спину, чем вызывал умилённые взгляды служанок. «Смотри-ка, вырядился в маленького Амфитриона!» А я ломал голову над дилеммой. Можно было попробовать внедрить что-то своё. Гениальную десятичную позиционную систему, чтобы потом все эллины пели тебе дифирамбы. Но как объяснить трёхлетнему Иолаю, а через него — взрослым, откуда в моей голове взялся этот стройный, совершенный инструмент? Нет, это путь параноика и изгоя. Проще и безопаснее учиться тому, что уже есть, и потихоньку, исподволь, вносить улучшения. Как капля, точащая камень. Но для этого надо было увидеть сам «камень» воочию. А я не видел.

Рядом Иолай усердно строил башню из камушков. Он уже ловко оперировал понятиями «больше» и «меньше», «выше» и «ниже».

— Брат, — позвал я, садясь на циновку напротив него. — Сколько камушков?

Он внимательно посмотрел на свою неустойчивую конструкцию, потом на меня.

— Много, — авторитетно заявил он.

— «Много» — не счёт, — отрезал я. — Слушай и повторяй. Эна.

— Эна, — без запинки повторил он, ткнув пальцем в верхний камушек.

— Дио.

— Дио! — он указал на второй.

Мы дошли до десяти. Он схватывал на лету. Его детский мозг, не замусоренный сложными системами, впитывал простые названия чисел как имена новых друзей. Это стало нашей новой тайной игрой. Мы считали всё: ступеньки на пороге (их было три), чаши на столе (пять), воробьёв на ветке оливы (то два, то сразу никто, когда они вспархивали).

Чтобы добавить азарта, я ввёл правило. Кто ошибётся в числе — получает щелбан. Легкий, символический. Иолай встретил это правило с восторгом. Для него это была высшая математика, замешанная на чистом спортивном интересе.

И вот настал его звёздный час. Мы считали пчёл (с безопасного расстояния), и я, автоматически, по старой памяти из другой жизни, ляпнул:

— ...пента, екси, септа...

Я тут же понял, что облажался. Но было поздно. Иолай замер, а потом его лицо озарилось торжеством чистого, незамутнённого злорадства.

— Эпта! — возопил он, словно поймав меня на краже амброзии. — Эпта, брат! Не септа! Щелбан! Третий!

Он подбежал ко мне, его глаза сияли. Для него это была не ошибка, а великая победа. Он методично, с чувством глубокого удовлетворения, нанёс мне третий за сегодня щелбан по лбу. Не больно. Но обидно.

— Да-да, герой, эпта, — буркнул я, потирая лоб. — Септа — это там, в Вестеросе... Ох, проехали.

Я смотрел, как он скачет по комнате, празднуя свою тактическую победу над братом, и чувствовал странную смесь досады и нежности. Досады — потому что «Игру престолов» я теперь ненавидел всеми фибрами души, из-за неё я терял лицо перед трёхлетним ребёнком. А нежности — потому что в его радости не было злобы. Только азарт. И в этом азарте, в этом повторении «ена, дио, триа...» по любому поводу, ковался фундамент. Фундамент для будущих знаний.

Я подожду с алфавитом, решил я, глядя на его скачущую фигурку. Пусть сначала числа от одного до ста отскакивают от зубов, как горох от стены. Пусть он полюбит сам процесс. А там... там видно будет. Может, и правда, стоит попросить отца показать, как он ведёт учёт овец или меряет землю. Под видом детского любопытства. Всё начинается с малого. Даже великая математика — с щелбанов за «септу» вместо «эпты».

***

Три года. Целая веха. На двоих, как с гордостью думал я, целых шесть — возраст почтенный и обязывающий. Главным нашим совместным достижением, помимо умения не падать с бега, стал счёт. Под моим чутким, почти педагогическим руководством, Иолай уверенно оперировал числами до двадцати. Он мог пересчитать овец в загоне, правда, результат получался приблизительный, потому что они не стояли смирно, кувшины на полке и даже звёзды на вечернем небе, пока их не становилось слишком много.

Я ходил, напыжившись от гордости, словно индюк — птица, которую здесь не видели и не увидят ещё добрую тысячу лет. Мысленно я вручил себе орден имени великого педагога. Макаренко. Получилось неплохо и торжественно. Продудел в голове какой-то бравурный марш, устроил себе овацию, тоже мысленно.

И вот однажды это наше «неплохо» получило огласку. Амфитрион, наш отец и лавагет, устраивал пир для соседских вождей и друзей. В гинекее, где мы с матерью и служанками слушали отголоски веселья — звон чаш, мужской гул, взрывы смеха — отец, видимо, разгорячённый вином и гордостью, пустился хвастать своими наследниками. Не силой (мы были ещё малы для демонстрации мышц), а умом. Конкретно — умением считать.

Гости, как водится, выразили сомнения. «Трёхлетки? Да они и трёх слов связать не могут!» Чтобы развеять сомнения, за нами прислали.

Это был момент. В доме уважаемых людей пространство чётко делится на мужскую и женскую половины. Мегарон — царство дыма очага, запаха мяса, вина, кожи и мужских разговоров. Гинекей — мир ткацких станков, пряных трав, тихих бесед и женщин. Мальчикам до семи лет путь в мегарон заказан. Если позвали — это высокая честь, событие, о котором потом будут рассказывать другим мальчишкам. Правда, рассказывать нам было пока некому — за пределы нашего двора нас ещё не выпускали.

Нас привели. Я чувствовал, как Иолай нервно сжимает мою руку. Большая, сумрачная зала, освещённая огнём очага и факелами. Десятки глаз, блестящих от вина и любопытства, уставились на нас. Запах жареного баранины, кожи и чего-то ещё, мужественного и чужого.

Началось с простого. «Сколько будет, если к трём овцам добавить двух?» Иолай, краснея, но твёрдо, выдал: «Пять!» Раздались одобрительные возгласы. Потом вопросы усложнились, но мы справлялись. Цифры были нашим островком уверенности в этом море взрослых людей.

И тут один из гостей, широкоплечий детина с лицом, обветренным в походах, громко, чтобы все слышали, заявил:— И что с того? Ловко, не спорю. Но настоящему воину, герою, вся эта... премудрость зачем? Копьё в руках держать да щит ставить — вот наука!

Тишина повисла на миг. Взгляды снова устремились на нас. И я, движимый смесью азарта, досады и чёртова озорства, которое только и ждёт повода вырваться из трёхлетнего тела, открыл рот:

— Ответствуй тогда, герой богоравный, — мой голосок прозвучал дико чисто в наступившей тишине. — Сколь перелапал ты сисек, коль восемь рабынь ты купил, но одна амазонка из них?

Сначала была абсолютная тишина. Та самая, когда слышно, как трещит полено в очаге. Все эти бородатые, закалённые в боях мужчины смотрели на меня с одинаковым выражением полного, абсолютного недоумения. Такой вопрос... от трёхлетнего птенца? В нём была и дерзость, и житейская, солдатская расчетливость, и дикая неожиданность.

А потом грянул гром. Не гром — хохот. Он прокатился волной, сшибал с ног. Кто-то ударил кулаком по столу, опрокинув кувшин. Тот самый скептик, сидевший с полным ртом вина, закашлялся, фыркая и разбрызгивая тёмные капли, а стоявшие рядом хлопали его по спине, сами давясь от смеха. Все вокруг хохотали, не скрываясь, животным, раскатистым смехом воинов. Один, тучный гость, пытался встать, пошатнулся, сполз с лавки на пол и так, не в силах подняться, пополз на четвереньках к выходу, мота головой и судорожно ловя ртом воздух между приступами ржания. Он не дополз, повалившись на бок и беззвучно трясясь от хохота.

В этой какофонии я понял одну простую вещь: юмор здесь любили самый что ни на есть непритязательный, солдатский, с душком и расчётом. И я, сам того не зная, только что выстрелил в самую яблочко.

Отец, Амфитрион, утирая слёзы смеха, поднялся и лично, взяв нас за руки, повёл обратно в гинекей. Он долго шептался с Алкменой на пороге, временами срываясь на новый приступ смеха и кивая в нашу сторону. Мать смотрела то на него, то на нас с затаённым любопытством и лёгкой тревогой.

Когда отец, всё ещё ухмыляясь, удалился, мама подозвала нас к себе. Она опустилась перед нами на колени, её красивое лицо было серьёзным.— Мальчики мои, — тихо сказала она. — Зачем вам всё это? Грамота, счёт... Вы же видели. Не все считают это нужным для воина.