Инна Зименкова Море помнит

Глава 3. Яма

Настя пришла, как обещала, до рассвета.

Илья открыл дверь и не сразу её узнал: вчерашняя растрёпанная девушка в штормовке исчезла, уступив место кому-то собранному, почти военному. Волосы стянуты в тугой узел. На плече — старый брезентовый рюкзак. В руке — фонарь с металлическим отражателем, не туристический, а явно списанный с рыболовецкого судна.

— Обуйся посуше, — вместо приветствия сказала она. — Идти долго.

— Куда?

— Я же говорила. Покажу, что видела мама.

Она развернулась и зашагала по улице, не проверяя, идёт ли он следом. Илья натянул ботинки, схватил куртку и нагнал её уже у крайнего дома, за которым посёлок кончался, уступая место низкому кустарнику и камням.

Шли молча. Тропа уводила в сторону от маяка — не к отмели, а в противоположную сторону, вдоль берега, где скалы подступали к самой воде. Илья не спрашивал, зачем они туда идут. За те двое суток, что он провёл в Мшаге, он понял главное: вопросы здесь задают после, а сначала выживают.

Дорога заняла около часа. Берег становился всё более диким: вместо песка — острые камни, облизанные прибоем до стеклянного блеска, вместо пологих холмов — отвесные стены песчаника, источенные ветром в подобие сотов. Вода здесь казалась темнее, тяжелее, и пахла иначе — не свежей солью, а чем-то затхлым, как из погреба, который не открывали годами.

— Пришли, — сказала Настя.

Илья не сразу понял, куда смотреть. Перед ними была глубокая расщелина, врезанная в скальный массив, — узкий проход, зажатый между двумя стенами мокрого камня. Метров через двадцать проход расширялся, образуя подобие естественного колодца. И в центре этого колодца, в окружении гладких каменных стен, чернела вода. Идеально круглая, будто нарисованная циркулем, она не колебалась — ни волны, ни ряби, хотя море плескалось в полусотне метров отсюда. Просто чёрное зеркало, в котором отражалось низкое серое небо.

— Это яма? — спросил Илья.

— Да. Местные называют её «глотка». Бабки говорили — если бросить камень и посчитать до десяти, а камень не упадёт, значит, море тебя услышало.

— Камень в воду падает всегда.

— Здесь — не всегда. — Настя подобрала с земли обломок песчаника и бросила в воду. Камень ударился о поверхность и исчез без всплеска. Круги не пошли.

Илья моргнул. Этого не могло быть — он видел своими глазами, видел падение, слышал глухой удар о воду, но поверхность осталась гладкой. Будто воды там не было вовсе — только имитация, чёрное стекло, натянутое над пустотой.

— Что это?

— Я не знаю. Мама называла это «порог». — Настя опустилась на корточки у края, и Илья заметил, как дрожат её пальцы. Не от холода. — Она водила меня сюда, когда я была маленькой. Говорила: смотри, но не трогай воду. Я не понимала, пока не выросла. А когда выросла — голос пришёл и ко мне.

Она замолчала, глядя в чёрную гладь. Илья сел рядом — не из вежливости, а потому, что ноги вдруг стали ватными. От ямы тянуло холодом, но не физическим, а каким-то другим — холодом, который проникал не под одежду, а под кожу, прямо в кости. Он вспомнил ощущение, которое испытал в маяке, когда голос позвал его по имени. Здесь это чувство было сильнее вдесятеро.

— Расскажи мне о ней, — попросил он. — О твоей матери.

Настя долго молчала. Потом достала из рюкзака свёрток — старую клеёнчатую тетрадь, истрепанную по краям.

— Её звали Вера. Вера Макарова. — Она провела пальцами по обложке. — Она была художницей. Правда, нигде не училась — просто рисовала. Море, маяк, птиц. И нас с отцом. Она всё время рисовала нас.

— Отец? Макарыч говорил только о ней.

— Потому что отца убили. — Настя произнесла это буднично, как говорят о давно принятом факте. — Он был рыбаком. Однажды ушёл в море и не вернулся. Лодку нашли пустой. Как тех троих, что пропали сейчас. Это было… — она прищурилась, подсчитывая, — двенадцать лет назад.

— Значит, предыдущий цикл.

— Да. Только тогда никто не называл это циклами. Просто «море забрало». Мама очень горевала. Рисовала его каждый день, боялась забыть лицо. А потом начала слышать голос.

Илья вспомнил запись Келлера, ещё не полностью им осознанную: «Чем сильнее человек помнит ушедших, тем более лакомой жертвой становится». Вера идеально подходила — художница, одержимая памятью о муже.

— Что именно она слышала?

— Сначала — просто шум. Будто кто-то говорит в соседней комнате, а слов не разобрать. Потом — отдельные слова. Потом — своё имя. А однажды ночью она вскочила и сказала: «Он вернулся. Папа вернулся. Он зовёт меня».

Настя открыла тетрадь. Страницы были заполнены не текстом — рисунками. Торопливыми, углём и карандашом, иногда подкрашенными чем-то бурым, что Илья сначала принял за акварель, а потом понял: это засохшая кровь из пальцев, которыми Вера тёрла грифель.

— Она перестала рисовать море и маяк. Только одно и то же — лицо мужчины. Каждый день. Снова и снова.

Илья вгляделся в рисунки. С десяток листов — и на каждом одно лицо. Но чем дальше, тем страшнее оно становилось. Сначала — просто портрет усталого рыбака. Потом — черты начинали плыть, глаза становились больше, рот растягивался. Последние рисунки изображали уже не человека — нечто с человеческим лицом, но с глазами, в которых не было ничего, кроме голода.

— Она говорила: «Он меняется. Он уже не Миша. Но я всё равно его слышу». — Настя перевернула последнюю страницу. — А потом она решила идти сюда.

— Зачем?

— Она думала — если увидит то, что говорит с ней, то сможет противостоять. Попрощалась со мной, как будто навсегда. Сказала: «Если я не вернусь, ты никогда не слушай воду. Обещай». Я обещала. Она ушла вечером, а утром я нашла её на берегу у ямы. Живую, но…

Настя запнулась. Илья не торопил.

— Она сидела на камне и улыбалась. Я подбежала, стала трясти её, а она смотрела сквозь меня и говорила: «Там красиво. Он показал мне такую красоту. Ты не представляешь». Я спрашиваю: «Кто? Кто показал?» А она: «Твой папа». И смеётся. А папа умер двенадцать лет назад, понимаешь?

Илья понимал.

— Через неделю она ушла в воду. Сама. Я проснулась ночью — её нет. Бросилась к берегу и увидела: она заходит в море. Медленно, как будто во сне. Я кричала, бежала, но когда добежала, её уже не было. Только шаль на песке осталась. Вот эта.

Настя вытянула из ворота куртки край тёмно-синей шерстяной шали, выцветшей, но всё ещё хранившей следы узора.

— Я с тех пор её ношу. Не снимаю. И каждую ночь слышу голос.

Илья перевёл дыхание. Ему приходилось выслушивать тяжёлые истории — работа такая. Но эта отличалась от всех. Она была не законченной. Она продолжалась прямо сейчас, в этой девушке, сидящей у чёрной воды, и в нём самом.

— Что ты слышишь?

— Маму, — просто сказала Настя. — Она зовёт меня. Как тогда, когда я была ребёнком и она будила меня в школу: «Настя, вставай». Тем же голосом. С теми же интонациями. Иногда я просыпаюсь и иду к двери, потому что не помню, что она умерла. А потом вспоминаю — и холод такой, что дышать нечем.

Она поднялась и подошла к самому краю ямы.

— Что в дневнике смотрителя? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты же его нашёл, да?

— Да. Там написано, что голос идёт из-под маяка. И что смотритель запечатал вход.

— Он не запечатал. Просто закрыл дверь. Но это не дверь. Это рот. А голос идёт не из-под маяка — он идёт отсюда. Маяк — это как слуховая трубка. Звук расходится по подводным пещерам, а здесь — центр.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мама знала. Она была здесь ночью, одна, и спускалась в яму. Вернулась не такой, как ушла, но кое-что запомнила. — Настя обернулась. В её светлых, почти прозрачных глазах стояло нечто, чего Илья не видел раньше: решимость отчаяния. — Я хочу спуститься. Сейчас.

— Ты с ума сошла.

— Возможно. Но ты пойдёшь со мной. Потому что если ты не пойдёшь, я пойду одна. А одна я не вернусь.

Она не дала ему времени на возражения. Сбросила рюкзак, вытащила из него моток альпинистской верёвки — старый, но прочный, с карабином на конце. Привязала один конец к каменному выступу у входа в расщелину, дёрнула, проверяя узел, и спустила другой конец в яму. Верёвка ушла в чёрную воду без всплеска.

— Там уступ, — сказала она. — Метрах в двух под водой. Я знаю, я была там с мамой. Дальше — сухо.

— Когда ты была?

— Год назад. Одна. Но дальше уступа не пошла — испугалась. Сейчас не испугаюсь.

Илья посмотрел в чёрную гладь. Каждая клетка тела кричала: не лезь. Но мозг, холодный и аналитический, уже прокручивал варианты. Если он отпустит Настю одну, она, скорее всего, погибнет. Если погибнет она — цикл, возможно, завершится, но какой ценой? Если погибнут оба — никто не узнает правду. Но если они найдут что-то там, внизу, что поможет разорвать цикл…

— Чёрт с тобой, — сказал он. — Я первый.

Он начал раздеваться.

Вода оказалась даже холоднее, чем он ожидал. Не просто ледяная — она жгла, как кислота. Илья погрузился по грудь, нашарил ногами уступ и соскользнул вниз. Верёвка, натянутая в мокрых пальцах, казалась единственной связью с миром живых.

Он нащупал край уступа и подтянулся. Действительно — вода здесь спадала, открывая вход в низкую пещеру. Илья включил налобный фонарь и посветил внутрь. Пещера уходила вглубь скалы метров на десять, постепенно расширяясь. Стены были влажными, покрытыми каким-то серым налётом, похожим на плесень, но плесенью не пахло. Пахло солью, йодом и тем же сладковато-гнилостным запахом, который он почуял в маяке.

— Иди за мной, — бросил он Насте.

Она спустилась следом — легче, быстрее, как будто делала это сотню раз.

Они двинулись вглубь.

Пещера поворачивала, раздавалась в стороны, и вскоре они оказались в круглом зале — естественной каверне с высоким сводом. Луч фонаря выхватывал детали: старые кости, рассыпанные по полу, обрывки ткани, проржавевшие пряжки. И другие предметы — новее, не старше полувека. Фонарь. Часы. Резиновый сапог, одинокий, набитый сухой морской травой.

Илья присел на корточки и поднял часы. Они ещё тикали. Стрелки показывали без четверти три. Он машинально сверил со своими — половина одиннадцатого утра. Часы шли в обратную сторону.

— Смотри, — тихо сказала Настя.

Она стояла у дальней стены и светила на неё фонарём. Вся стена была покрыта тем же серым налётом, но здесь он пульсировал — ритмично, как будто что-то дышало по ту сторону камня. Нарост толщиной в палец, эластичный, влажный. Илья протянул руку, но Настя перехватила его запястье.

— Не трогай. Мама говорила: тронешь — оно запомнит.

— Что запомнит?

— Тебя.

Она повела фонарём дальше, и они увидели, что нарост не сплошной. Кое-где он расступался, образуя пустоты, похожие на соты, и в каждой пустоте что-то лежало. Личные вещи. Фотографии. Пряди волос, перевязанные нитками. Часы, подобные тем, что тикали в обратную сторону. Множество предметов, аккуратно разложенных, как экспонаты в жутком музее.

— Это всё оттуда, — прошептала Настя. — От тех, кого море забрало. Оно собирает память. Складирует. Как белка орехи.

Илья вспомнил слова Степана: «Вещей их на лодке не было». Значит, вещи оказывались здесь. Но как? И зачем?

Ответ пришёл немедленно — в виде звука.

Сначала низкое гудение, от которого завибрировали зубы. Потом — голос. Тот самый, что говорил в маяке, но теперь он не имитировал никого из близких. Он говорил своим голосом, если вообще можно было назвать это голосом. Скорее — комбинация звуков, которую мозг отчаянно пытался интерпретировать, как утопающий хватается за соломинку.

— Вы пришли, — сказал голос. — Хорошо. Давно никто не приходил.

Настя вцепилась в руку Ильи. Пальцы у неё были ледяные.

— Где ты? — спросил Илья.

— Везде, — ответил голос. — В воде. В камне. В вас. Особенно в ней. — Пауза, во время которой Илья физически ощутил, как нечто скользнуло взглядом по Насте. — Вера привела тебя сюда, когда ты была маленькой. Ты не помнишь, а я помню. Я всё помню.

— Ты убил мою мать, — сказала Настя, и голос её не дрогнул.

— Нет. Я не убиваю. Я сохраняю. Твоя мать сама пришла, потому что не могла забыть. Я дало ей то, чего она хотела, — вечную память. Она здесь, со мной. Хочешь услышать?

И в тот же миг из глубины стены, из пульсирующего налёта, раздался новый голос — женский, мягкий, с теми же интонациями, которые Настя помнила с детства.

— Настенька. Родная моя. Иди ко мне. Здесь тепло. Здесь не больно.

Настя зажала уши ладонями. Фонарь упал на пол, покатился, луч заплясал по стенам. Илья подхватил его, одновременно удерживая девушку за плечи.

— Не слушай. Это не она.

— Знаю, — сквозь зубы выдавила Настя. — Знаю. Но я не могу. Оно каждый раз говорит её голосом. Каждый раз.

Голос матери продолжал звать, а под ним, как басовая партия, звучал другой — тот, глубинный, принадлежащий самой сущности:

— Ты придёшь. Не сегодня, так через день. Не через день, так через неделю. Вы все приходите, потому что не умеете забывать. А я умею. И я помню за вас.

Тогда Илья сделал то, чего не ожидал от себя сам.

Он шагнул вперёд, к пульсирующей стене, и сказал громко:

— Ты питаешься памятью. Верно? Живой памятью о мёртвых. Чем сильнее человек помнит — тем вкуснее. Поэтому ты зовёшь голосами тех, кого потеряли. Поэтому Вера слышала мужа, а я — мать. Ты не божество. Ты паразит.

Голос замолчал. И в этой тишине Илья расслышал нечто новое — учащённое, ритмичное биение. Пульс. Оно шло из стены, из нароста, из самой скалы. И оно учащалось.

— Ты умный, — сказал голос, но теперь в нём не было притворной мягкости. Только холод и что-то похожее на интерес. — Умнее, чем предыдущий. Тот, с плёнкой. Тот тоже думал, что всё понял. Но он не вернулся. А ты вернёшься. Потому что память сильнее разума.

И в ту же секунду вода в центре ямы — та самая чёрная гладь снаружи — вздыбилась столбом. Не метафорически — физически. Толща воды поднялась вертикально, как поршнем вытолкнутая снизу, и обрушилась на пещеру ледяным валом.

Илья успел толкнуть Настю к выходу. Сам рухнул на колени, захлёбываясь. Вода прибывала стремительно — солёная, обжигающая, она заливала пещеру, и вместе с ней пришла тьма: фонарь погас.

Он на ощупь рванулся к верёвке. Пальцы скользили по мокрому камню, сердце колотилось где-то в горле, и в голове билась только одна мысль: выбраться, выбраться, выбраться.

Чья-то рука схватила его за щиколотку.

Не Настя. Настя была впереди — он слышал её дыхание и плеск. А то, что держало его снизу, было холодным и твёрдым, как камень, но живым, сокращающимся, похожим на мускул неведомого животного.

Он рванулся изо всех сил. Ботинок соскочил с ноги. Илья, потеряв равновесие, ушёл под воду с головой, наглотался соли, но упрямо полз вперёд, цепляясь за выступы. Верёвка — он нащупал её и потянул. Карабин выдержал.

Метр. Ещё метр. Лёгкие горели.

А потом его выбросило на поверхность, и он закашлялся, задыхаясь, хватая ртом воздух — серый, пасмурный, прекрасный воздух октябрьского утра. Рядом на коленях стояла Настя, тоже мокрая насквозь, дрожащая, но живая.

Вода в яме снова была гладкой.

— Оно не хотело нас убивать, — сказала Настя, когда отдышалась. — Просто показало, что может. Это предупреждение.

— Или приглашение, — ответил Илья.

Он взглянул на свою правую ногу. Ботинка не было. Но на лодыжке, там, где держала та холодная штука, остался след — красный, быстро наливающийся синевой. Форма следа напоминала отпечаток человеческой ладони, только пальцев было больше.

Много больше.

К посёлку они вернулись к полудню. Молчаливые, вымокшие, сбившие ноги в кровь. Илья шёл и прокручивал в голове услышанное: «Ты умнее, чем предыдущий. Тот, с плёнкой». Значит, Келлер тоже был здесь. Тоже спускался. И что-то нашёл — но не выбрался.

Вечером он достал судовой журнал, тетрадь смотрителя и дневник Веры — три документа, связанных с одним и тем же злом. Разложил на столе, зажёг керосиновую лампу и начал читать параллельно, сравнивая записи. Через час он заметил закономерность.

Каждый, кто соприкасался с сущностью, оставлял описание одного и того же символа. Смотритель называл его «метка должника». Вера рисовала на полях — снова и снова, навязчиво, неосознанно. Келлер вставлял в текст загадочные значки, которых раньше не было в его научных отчётах.

Спираль, уходящая в центр.

Точно такая же, как на днище лодки, которую он видел в первый день. Как на песке, где рисовала девочка. Как та, что была вырезана на костяном амулете, найденном в яме.

Илья взял карандаш и попытался воспроизвести символ. Рука пошла сама, будто он чертил его сотни раз. Спираль легла на бумагу с пугающей лёгкостью.

Он замер, глядя на рисунок. И тут тишину дома разорвал звук — резкий, требовательный. Стук в дверь.

— Откройте! — крикнули снаружи. — Журналист, откройте!

Он вскочил, сунул тетради под подушку и распахнул дверь.

На пороге стоял Павел — тот самый небритый мужик с воспалёнными глазами. Но теперь он был не один. За ним, полукругом, стояли ещё человек десять — мужчины и женщины, все с фонарями, с баграми, с колами для сетей. Лица — угрюмые, решительные. Так смотрят люди, которые уже приняли решение и теперь ищут, на ком его осуществить.

— Ты был у ямы, — сказал Павел не обвинительно, а скорее констатируя факт. — Мы знаем. Настя рассказала Макарычу, а Макарыч — нам.

— И что?

— А то, что яма проснулась. Вода в колодцах поднялась. Скотина воет. Так было в прошлый раз перед тем, как море забрало рыбаков. Ты что-то там потревожил.

— Я ничего не тревожил.

— Ты спускался. Этого хватило.

Толпа загудела, зашевелилась. Вперёд выступила женщина — та самая, что вчера перекрестилась при виде Ильи. Сейчас она не выглядела испуганной. Сейчас она выглядела злой.

— Приезжий, — сказала она с расстановкой, — ты не знаешь наших порядков. А порядок такой: кто море будит, тот и ответ держит.

— Какой ответ?

Павел перехватил багор поудобнее.

— Завтра на сходе решим. А пока сиди дома. И не вздумай бежать — дороги нет, и не будет до отлива. Ты здесь заперт. Как и все мы.

Они ушли, растворились в сумерках, оставив Илью стоять на крыльце. Он смотрел им вслед и думал о том, что в яме ему сказали: «Ты вернёшься». И о том, что Павел сказал сейчас: «Ты здесь заперт».

Оба они имели в виду одно и то же.

Глава 4. Архив Келлера

Ночь после стычки у крыльца Илья провёл без сна — уже третью по счёту с момента приезда. Он лежал на продавленной кровати, прислушиваясь к каждому звуку снаружи, и прокручивал в голове лица, виденные при свете фонарей. Десять человек. Может, двенадцать. Мужчины с баграми, женщины с кольями для сетей. Ни одного молодого лица — сплошь старики и те, кому перевалило за сорок. Но их было много, а он один.

Под утро он всё-таки провалился в забытьё — тяжёлое, без сновидений, похожее на обморок. А когда проснулся, за окном уже стоял день — серый, ветреный, но без дождя. Часы показывали начало десятого.

Илья плеснул в лицо ледяной водой из ведра, натянул свитер и вышел на крыльцо.

Посёлок изменился.

Нет, внешне всё оставалось прежним: те же серые дома, тот же ржавый пирс, те же чёрные ели за околицей. Но теперь между домами стояли люди. Они не шли к нему, не угрожали — просто стояли и смотрели. Женщина с ведром замерла у колодца. Двое мужиков, сидевших на перевёрнутой лодке, прервали разговор и повернули головы. Даже старик, которого Илья раньше не видел — совсем дряхлый, в залатанном тулупе, — сидел на лавке у крайнего дома и неотрывно глядел в его сторону.

Илья поднял руку в приветственном жесте. Никто не ответил. Женщина подхватила ведро и скрылась за углом. Мужики отвернулись. Старик продолжал смотреть.

— Доброе утро, — сказал Илья громко, уже без надежды на ответ. — Приятно, когда тебе рады.

Тишина. Только ветер свистнул в печной трубе да где-то далеко, у маяка, прокричала чайка.

Он спустился с крыльца и направился к дому Макарыча. Шёл не быстро, стараясь не показывать страха, хотя спина между лопаток чесалась от пристальных взглядов. Ему казалось, что он слышит их шаги — крадущиеся, мягкие, в такт его собственным. Но когда он оборачивался, улица была пуста.

Макарыч сидел на том же месте, что и всегда, но выглядел хуже. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, он не чистил рыбу и не перебирал сети — просто сидел, положив большие костистые руки на стол. Перед ним стояла кружка с чем-то тёмным, пахнущим травами и спиртом.

— Заходи, — бросил он, не поворачивая головы. — Дверь открыта.

Илья сел напротив. Помолчали.

— Это вы их послали? — спросил он наконец.

— Нет. Сами собрались. Павел мутит воду. — Макарыч отхлебнул из кружки. — Он после того, как жену потерял, умом тронулся слегка. А теперь и остальные за ним. Ты им как кость в горле — пришлый, который лезет туда, куда не просят.

— Я не лез. Настя сама меня отвела.

— Настя, — старик горько усмехнулся, — давно ищет смерти. С тех пор как мать ушла. А теперь, когда ты здесь, у неё появился свидетель. Это опасно. Для вас обоих.

Он поднялся, подошёл к шкафу и долго стоял к Илье спиной, словно что-то взвешивая. Потом решился — резко, одним движением выдвинул нижний ящик и достал из него металлическую коробку. Тяжёлую, с проржавевшими углами, когда-то выкрашенную в зелёный цвет.

— Держи. — Он поставил коробку на стол, и столешница ощутимо прогнулась. — Это всё, что осталось от Келлера. Я хотел сжечь ещё тогда, в девяностые. Рука не поднялась. А теперь, видать, время пришло.

Илья откинул крышку. Внутри, уложенные в несколько слоёв, лежали бумаги — пожелтевшие, с выцветшим машинописным шрифтом, кое-где подмоченные, но в целом хорошо сохранившиеся. Сверху — красная книжечка с гербом СССР: удостоверение личности. «Келлер Виктор Иванович, 1941 г.р., Институт океанологии АН СССР, старший научный сотрудник». Фотография: мужчина лет сорока, с узким лицом, ранней сединой на висках и взглядом, который не выглядит ни весёлым, ни грустным — только внимательным. Очень внимательным.

Ниже — машинописные листы, скреплённые ржавой скобой. Илья пробежал глазами шапку: «Отчёт о предварительном обследовании акватории в районе н.п. Мшага. Июль 1983 г. Экз. № 2». Под грифом «Для служебного пользования» стояла размашистая подпись синими чернилами.

— Почему вы мне это отдаёте? — спросил Илья.

— Потому что ты уже слышал голос, — просто ответил Макарыч. — А кто услышал, тому отступать некуда. Ты теперь часть этого. Хочешь не хочешь. Так пусть хоть будешь понимать, с чем имеешь дело.

Илья перевернул первую страницу и начал читать.

Из отчёта В.И. Келлера, июль 1983 г.

«…аномалия была впервые зафиксирована гидроакустической аппаратурой НИС «Профессор Визе» 4 июля сего года при плановом картировании дна в квадрате 67-14. Приборы зарегистрировали серию низкочастотных колебаний в диапазоне 4–7 Гц, не характерных для сейсмической активности данного района. Источник колебаний локализован в точке с координатами [зачёркнуто чернилами от руки] на глубине ориентировочно 40–60 метров. Характер сигнала позволяет предположить наличие подводной полости значительного объёма.

8 июля группа в составе трёх человек (Келлер, Симонов, Григорьев) высадилась в н.п. Мшага для проведения береговых измерений. Местное население встретило экспедицию настороженно, от комментариев воздерживалось. Исключение составил гражданин Макаров Е.П., 1921 г.р., смотритель маяка (на тот момент — бывший, маяк не функционирует с 1976 г.). Макаров сообщил, что «море здесь поёт» и что «песню эту лучше не слушать». Показания занесены в протокол опроса № 4.