Инна Зименкова Море помнит

Глава 1. Прилив

Автобус высадил его на пустой трассе, у покосившегося указателя с выцветшими буквами «Мшага». Водитель, угрюмый мужик в застиранной фуфайке, долго отказывался сворачивать к посёлку — мол, дороги там считай что нет, разобьёт подвеску. Илья выторговал ровно три километра: дальше, сказал водитель, «только пешком, и не по своей воле».

— Что значит «не по своей»?

Но двери уже сложились с шипением, и автобус, качнувшись, уполз в серую морось.

Илья поправил рюкзак, в котором лежал диктофон, потрёпанный блокнот и распечатки из архива — всё, что он успел накопать в областном центре за двое суток. Редактор, старый приятель Виктор, когда давал задание, криво усмехнулся: «Сгоняй, развейся. Материал, может, и не пойдёт, но хоть воздухом морским подышишь». Илья тогда не придал значения этой усмешке. Теперь, шагая по разбитому асфальту вдоль чёрного леса, он начинал понимать: Мшага была не просто командировкой. Виктор что-то знал. Или, наоборот, чего-то боялся и хотел сплавить Илью подальше.

Дорога действительно умерла через полчаса ходьбы. Асфальт кончился, началась глина, изъеденная глубокими колеями. Слева тянулся хвойный лес — высоченные ели смыкали лапы над головой, превращая день в сумерки. Справа угадывался обрыв, за которым глухо дышало море. Илья не видел воды, но чувствовал её — холодную, тяжёлую, будто бы наблюдающую.

Он поймал себя на этом слове и тут же мысленно одёрнул: брось, репортёр. Ты в командировке, а не в дешёвом хорроре.

Но когда из-за поворота показался сам посёлок, внутренний цинизм дал трещину.

Мшага лепилась к скалистому берегу, как лишайник к мёртвому дереву. Серые дома с просевшими крышами, заколоченные окна, ржавый кран заброшенного рыбацкого пирса — всё выглядело так, будто люди ушли отсюда внезапно и очень давно. Илья знал из справок: посёлок жилой, прописано около двухсот человек. Но дым не шёл ни из одной трубы. Собаки не лаяли.

— Есть кто? — крикнул он в пустоту улицы.

Тишина. Потом скрипнула дверь в самом дальнем доме, и на крыльцо вышел старик.

Он был высок, неестественно прям для своего возраста, в тёмном бушлате нараспашку, под которым виднелась тельняшка. Лицо — словно вырезанное из коры: глубокие складки, острый нос, выцветшие глаза. Старик молча смотрел, как Илья подходит, и не двигался с места.

— Здравствуйте. Меня зовут Илья Соболев, я журналист из Петербурга. Мне бы переночевать где-нибудь и поговорить с местными.

Старик медленно перевёл взгляд на его рюкзак, потом на лицо.

— Журналист, — повторил он без интонации. Голос оказался низким, с хрипотцой, как будто говорил человек, привыкший кричать сквозь ветер. — О чём писать будешь?

— О море, — осторожно ответил Илья. — О людях. Говорят, у вас тут истории интересные.

Старик коротко, безрадостно усмехнулся:

— Истории. У нас тут не истории. У нас тут память.

Он развернулся и пошёл в дом, оставив дверь открытой. Илья, поколебавшись, шагнул следом.

Внутри пахло солью, старым деревом и чем-то ещё — сладковатым, как сушёные водоросли или разогретый воск. Единственная комната была обставлена по-спартански: печь, стол, два стула, застеленная кровать в углу и книжный шкаф, набитый не книгами, а какими-то свёртками, банками и коробками. Над столом — керосиновая лампа.

— Меня Егором Макарычем кличут, — сказал старик, усаживаясь к столу. — Я тут за старшего. Формально. Хотя командовать некем.

— Как это? По документам в Мшаге почти двести жителей.

— По документам — да. Только документы одно, а жизнь другое. Молодёжь вся в город подалась ещё в девяностых. Остались старики да те, кому деваться некуда. После прошлого раза — почти никого.

— После прошлого раза? — Илья мгновенно насторожился, выхватив диктофон.

Макарыч покосился на прибор, но ничего не сказал. Поднялся, подошёл к шкафу, долго рылся на верхней полке. Вернулся с толстой тетрадью в клеёнчатой обложке. Положил перед Ильёй, но не открыл, а прижал к столу сухой, узловатой ладонью.

— Ты вот что, парень. Жильё я тебе дам — дом на отшибе пустует, сосед там не помешает. Но прежде чем ты начнёшь свои расспросы, ответь: зачем тебе это на самом деле?

Илья выдержал его взгляд.

— Девять дней назад в Мшаге пропали трое рыбаков. Лодку нашли пустой, тела — нет. Я поднял сводки: за последние сто лет здесь исчезли без вести сорок два человека. И самое странное — пропажи идут волнами, каждые десять-двенадцать лет. В один и тот же месяц. Местные власти спускают на тормозах, пресса молчит. Я хочу понять почему.

Макарыч молчал долго. Илья уже решил, что старик откажется говорить, но тот вдруг пододвинул к нему тетрадь.

— Здесь дневник моего прадеда, смотрителя маяка. Ты читай пока, а я скажу главное. То, о чём не пишут в газетах и чего нет в твоих сводках. — Он зажёг лампу; жёлтый свет закачался на стенах. — Море у нас не простое. Оно берёт. И сейчас, прямо сейчас, оно снова просыпается. Девять дней до большого прилива. Ты приехал в самое время, журналист.

Он развернулся к окну, за которым тяжело ворочалась свинцовая вода.

— Только не говори потом, что я не предупреждал.

Илья включил диктофон.

В доме на отшибе, куда проводил его Макарыч, было холодно, но сухо. Илья растопил печь найденными в сарае дровами, поставил чайник и раскрыл тетрадь. Страницы пожелтели, чернила выцвели, но почерк был ровный, старательный, с завитками на заглавных буквах.

«Мшага, октябрь 1903 года. Сегодня море впервые заговорило…»

Илья не заметил, как за окнами стемнело. Он читал, забыв о чае, забыв о времени. Дневник обрывался на полуслове — за пятнадцать страниц до конца тетради. Последние листы были вырваны с мясом.

Кто-то постучал в дверь.

Илья вздрогнул. Часы показывали половину первого ночи. Он взял фонарь, подошёл к двери, приоткрыл.

На пороге стояла девушка. Лет двадцати, в потёртой штормовке, с растрёпанными светлыми волосами, в которых запутались капли мороси. Она тяжело дышала — видно, бежала.

— Вы журналист? Из города? — спросила она быстро, глотая слова.

— Да, я…

— Я Настя. Дочь старосты. Ну, Макарыча. Он вам, наверное, уже наговорил всего. — Она поморщилась, но не от холода. — Послушайте, я не могу долго объяснять. Просто… не ходите завтра к маяку. Особенно на закате. И если услышите в воде голос — ради бога, не отвечайте.

— Какой голос?

Но она уже отступила в темноту, и только её силуэт мелькнул на фоне мокрых досок забора.

— Я слышу его, — донеслось из дождя. — Оно зовёт по имени…

И тишина.

Глава 2. Голос на отмели

Илья почти не спал. Тетрадь так и осталась лежать на столе — открытая на той странице, где ровный почерк смотрителя маяка обрывался, уступая место неровному краю вырванных листов. Керосиновая лампа давно погасла, но Илья не заметил, когда именно: он сидел в темноте, прислушиваясь к дому.

Дом дышал. Нет, это не метафора — бревенчатые стены то едва заметно раздавались, то сжимались обратно, будто грудная клетка спящего великана. Где-то на чердаке поскрипывало, но не беспорядочно, а с ритмичностью, напоминавшей шаги. Медленные, тяжёлые — от дальней стены к лестнице и обратно.

Илья заставил себя подняться. Достал из рюкзака налобный фонарь, включил на минимум — узкий луч выхватил пыльные половицы, печь с остывшими углями, старый шкаф. Шкаф был приоткрыт. Илья точно помнил, что проверял его, когда только вошёл: пустой, пахнет мышами и сухой полынью. Сейчас из щели между дверцами свисало что-то тёмное, похожее на обрывок ткани.

Он шагнул ближе. Ткань оказалась куском старой рыболовной сети — жёсткой, пропитанной чем-то чёрным, что не было грязью. Сеть пахла морем, но не тем морем, которое он знал с детства — солёным, йодистым, живым. Этот запах был сладковато-гнилостным, как от воды, застоявшейся в трюме мёртвого судна.

Илья отдёрнул руку. Сеть мягко сползла на пол, и ему показалось, что в тишине кто-то едва слышно выдохнул — прямо у него за спиной. Он резко обернулся, направив луч в темноту. Никого. Только его собственное отражение метнулось в мутном стекле окна.

«Хватит, — сказал он себе, сжимая зубы. — Это просто старый дом. В старых домах всегда скрипит».

Но дневник он закрыл.

Утро пришло серым и невыразительным. Дождь перестал, но небо оставалось затянутым плотной пеленой, сквозь которую солнце не пробивалось — только разливался по горизонту мутный белёсый свет. Илья вышел на крыльцо, едва сдерживая зевоту, и первым делом оглядел дом снаружи. Никаких следов на мокрой земле. Если кто и приходил ночью, то дождь успел смыть всё до единого отпечатка.

Он зашагал по единственной улице в сторону дома Макарыча, попутно отмечая детали, которые вечером ускользнули от внимания. Посёлок производил впечатление не просто заброшенного, а словно бы выпотрошенного. Нигде не было видно привычных деревенских мелочей: покосившихся заборов с накинутой для просушки тряпкой, детских игрушек, забытых у калитки, инструментов, оставленных после работы. Дома стояли голые, будто их намеренно лишили любых признаков жизни.

В одном из дворов он заметил лодку — старую, рассохшуюся, перевёрнутую вверх дном. Подошёл ближе. На днище кто-то вырезал ножом ряд значков: вертикальные чёрточки, круги и нечто вроде спирали, уходящей в центр. Не буквы, не цифры. Скорее, счёт. Или заклинание.

Он сфотографировал лодку на телефон. Связи не было — ни одной полоски, даже экстренные вызовы не проходили.

В доме Макарыча топилась печь. Сам старик сидел на том же месте, что и вчера, и чистил рыбу — длинным ножом, с каким-то автоматическим, неживым спокойствием. Чешуя летела на газету, разложенную на столе. Рыба была странная: плоская, с неестественно большими глазами и зубастой пастью, не похожая ни на одну из промысловых пород, которые знал Илья.

— Глубоководная, — бросил Макарыч, не поднимая головы. — Иногда всплывает перед большим приливом. Есть не советую.

— Почему?

— Потому что она сама тебя ест. Изнутри. — Старик наконец посмотрел на Илью, и в его выцветших глазах промелькнуло что-то вроде угрюмого веселья. — Шучу. Не ест. Просто горькая, как полынь.

Илья сел на табурет, стараясь не смотреть на рыбьи внутренности, которые Макарыч выгребал на газету точными, скупыми движениями.

— Расскажите мне про маяк, — сказал он.

— А что про него рассказывать? Стоит. Лет сто пятьдесят уже. Сейчас-то не работает — да и кому он нужен, когда суда в эту бухту не заходят.

— А раньше заходили?

— Раньше много чего было. — Макарыч отложил нож и вытер руки о тряпку. — Ты дневник читал?

— Начал. Там не хватает последних страниц.

— Знаю. Я сам вырвал.

Пауза повисла в воздухе, плотная, как дым от печи. Илья ждал.

— Мальчишкой был, — нехотя продолжил старик. — Любопытный, дурной. Решил, что раз прадед чего-то не дописал, значит, я сам докопаюсь. Взял лодку, поплыл к маяку в одиночку. Нашёл там кое-что, чего мне видеть не следовало. И страницы эти… я их сжёг.

— Что вы нашли? — Илья подался вперёд.

— Время придёт — узнаешь. — Макарыч бросил взгляд на окно, за которым по-прежнему висела серость. — А пока что держись подальше от воды после заката. Настя, поди, уже предупредила?

— Предупредила.

— И правильно сделала. Она у меня умница. Только слушается не всегда. — Старик поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Иди пока. Поговори с людьми. Может, кто и раскроется тебе. Только не удивляйся, если ответы тебе не понравятся.

Люди в Мшаге всё-таки были. Илья насчитал семь жилых домов, из которых тянуло дымом; ещё в трёх теплился свет, хотя трубы оставались холодными — наверное, обогревались электричеством от старого дизель-генератора, который тарахтел где-то на окраине. На улице ему встретилась пожилая женщина в застиранном платке. Она несла ведро с водой и, увидев Илью, замерла, будто наткнулась на привидение.

— Здравствуйте, — начал он как можно мягче. — Я журналист, пишу о жизни в прибрежных посёлках. Не согласитесь уделить мне пару минут?

Женщина мелко перекрестилась и, не сказав ни слова, торопливо свернула в проулок.

Следующей была девочка лет двенадцати. Она сидела на крыльце и рисовала палочкой на земле — всё те же спирали, что и на лодке.

— Привет. Как тебя зовут?

Девочка подняла глаза. Они были серые, очень светлые, почти прозрачные, и смотрели сквозь Илью, будто он был пустым местом.

— Ты нездешний, — сказала она без вопросительной интонации.

— Да. Я из Петербурга.

— Там есть море?

— Есть. Финский залив.

— Оно говорит?

Илья почувствовал, как холодок пробежал по спине, хотя день не был холодным.

— Море не умеет говорить.

— Умеет, — возразила девочка всё так же ровно. — Просто не все его слышат. Настя слышит. Бабка Марфа слышала, пока жива была. Дед Егор тоже слышит, только он не признаётся.

— А ты?

— Нет. Я ещё маленькая. Оно приходит к тем, кому исполнилось семнадцать.

Она вернулась к своему рисунку, и Илья понял, что больше ничего не добьётся. Он пошёл дальше, ощущая между лопатками липкое чувство тревоги, которое не рассеивалось, даже когда он напоминал себе, что разговаривал всего лишь с ребёнком, а у детей богатое воображение.

Ближе к полудню ему удалось найти двоих более-менее контактных жителей. Первым был пожилой рыбак по имени Степан — крепкий мужик лет шестидесяти с обветренным лицом и татуировкой якоря на предплечье. Он согласился поговорить при условии, что Илья не включит диктофон.

— Тех троих, что пропали, я знал, — начал Степан, когда они сидели на перевёрнутой лодке у пирса. — Хорошие мужики. Опытные. Не первый год в море ходят. И в тот день ничего не предвещало — погода тихая, вода спокойная. Они на «Казанке» пошли, мотор исправный, сети проверить. К вечеру должны были вернуться. Не вернулись.

— Лодку нашли?

— Нашли. Через два дня. Её прибило к отмели возле маяка. Пустая, но целая. Мотор заведён. Сети на месте. Как будто они просто… вышли. В воду. Все трое одновременно. — Степан сплюнул в песок. — И вот что странно: вещей их на лодке не было. Ни курток, ни сапог. Только удочки.

— Может, упали за борт?

— Все втроём? И лодка не перевернулась? — Рыбак покачал головой. — Нет, парень. Тут другое. Море их забрало. Как и всех остальных.

— Вы верите в это? В то, что море «забирает»?

Степан долго молчал, глядя на свинцовую воду. Потом нехотя заговорил снова, уже тише:

— У нас в Мшаге каждый знает. Раз в десять-двенадцать лет — обязательно. Иногда по одному, иногда сразу по несколько человек. Местные, приезжие — без разницы. Я сам сорок лет назад чудом остался жив. Мы тогда с братом ушли на промысел в одно и то же место, но я в последний момент решил повернуть — просто почувствовал что-то, понимаешь? Брат не повернул. Больше я его не видел.

— И никто не пытался разобраться? Полиция, учёные?

— Приезжали. Два раза. Первый раз — в шестидесятых, какие-то люди из академии наук. Ставили приборы, измеряли что-то. Через неделю свернулись и уехали. Второй раз — в конце девяностых, уже журналисты. Один из них пропал. Двое других сбежали той же ночью, даже вещи не собрали. Никаких статей потом не вышло.

— А что они говорили? Те, что сбежали?

Степан усмехнулся невесело:

— Ничего. Просто кричали. Один, говорили, всё повторял: «Оно не должно говорить, оно не должно говорить». Но это слухи. Сам понимаешь — слухи.

Илья понимал. Он сам был журналистом и знал цену слухам. Но отчего-то ему казалось, что в этот раз слухи ближе к правде, чем все отчёты, которые он раскопал в архиве.

Вторым собеседником оказался мужчина помоложе — лет сорока, небритый, с воспалёнными глазами. Его звали Павел, и он был единственным, кто согласился говорить на диктофон.

— Я здесь пять лет живу, — сказал он, нервно затягиваясь сигаретой. — Приехал после того, как жену похоронил. Думал, отсижусь в глуши. А оказалось, здесь глушь сама в тебя залезает.

— В каком смысле?

— Ты ночью уже слышал? — Павел бросил на него быстрый взгляд. — Нет? Значит, ещё услышишь. Часа в три ночи — самое оно. Вроде как кто-то зовёт. Издалека. Не разобрать слов, но интонация такая… просящая. Будто помочь просит. И голос обязательно похож на кого-то из близких. У меня — на жену. Я первые три раза выходил. К берегу бежал, как дурак. Но там никого. Только вода. И запах.

— Запах?

— Сладкий. Как падаль.

Илья вспомнил сеть в шкафу и усилием воли подавил желание перекреститься, как та старуха.

— Почему вы не уезжаете?

Павел докурил до фильтра, щелчком отправил окурок в грязь и долго не отвечал.

— Потому что уезжать поздно. Меня уже слышат. А тебя, парень, ещё нет. Может, пронесёт. Уезжай сегодня, пока не поздно.

— Почему вы так говорите?

— Потому что Настя к тебе приходила. А она просто так ни к кому не ходит.

После этого разговора Илья долго стоял на берегу, глядя на отмель. Маяк виднелся в стороне, метрах в трёхстах от береговой линии — высокая каменная башня с давно погасшим фонарём на вершине. Во время отлива к нему можно было пройти по узкой полосе песка и камней, но сейчас начинался прилив, и подходы уже заливало водой.

Надо было идти сейчас или ждать до завтрашнего утра.

Он пошёл сейчас.

Песок под ногами был плотный, утрамбованный волнами, но чем ближе к маяку, тем мягче становилась почва. Илья несколько раз проваливался по щиколотку в ледяную кашицу из песка и водорослей. Ботинки промокли насквозь почти сразу. Он упрямо шёл вперёд, стараясь не смотреть на воду справа от себя — слишком уж она была спокойной. Ветра не было, но поверхность моря не была гладкой: по ней то и дело пробегала рябь, словно под водой двигалось что-то большое и медлительное.

Маяк встретил его запахом соли, плесени и старого металла. Железная дверь, проржавевшая понизу, оказалась приоткрыта. Илья протиснулся внутрь и оказался в круглом помещении первого яруса. Вдоль стен тянулась винтовая лестница, уходящая вверх; ступени были каменные, стёртые сотнями шагов. Под лестницей темнел провал — видимо, вход в подвал или технический колодец.

Он включил фонарь на полную мощность и начал осмотр.

На стенах кто-то писал. Но это были не современные граффити — надписи наносились в разное время, разными руками и, судя по стилю, в разные эпохи. Самые старые, почти стёртые, были сделаны углём или чем-то похожим и напоминали церковнославянскую вязь. Над ними — карандаш, чернила, даже шариковая ручка. Имена. Даты. Обрывки фраз.

«Помилуй нас, Владычица морская». «1903 — отец и братья, трое». «Не отвечай на голос». «1935. Господи, почему ты оставил нас». «Говорит только на закате». «Если слышишь своё имя — беги, не оглядываясь». «Следующий — 1968. Кто?» «Не спи на берегу». «Она приходит из ямы». «2008. Серёга и дядя Коля. Простите».

Илья фотографировал каждую надпись, чувствуя, как внутри холодеет. Это был не просто маяк. Это был склеп памяти — место, куда поколения жителей Мшаги приходили оставлять свидетельства о том, что с ними происходило. И ни одно свидетельство не было радостным.

У подножия лестницы, там, где темнел провал, он заметил более свежую надпись — кажется, сделанную фломастером. Почерк был неровный, торопливый, буквы прыгали:

«Настя, не ходи к воде. Я тебя прошу. Мама».

У Ильи перехватило горло. Значит, мать Насти тоже слышала голос. И, судя по тому, что дочь теперь предупреждает об опасности чужаков, сама она эту опасность не пережила.

Он заставил себя заглянуть в провал. Луч фонаря выхватил уходящие вниз ступени, залитые чёрной водой. Глубина терялась в темноте. Оттуда тянуло холодом и всё тем же сладковатым запахом. Илья прислушался — и ему показалось, что из глубины доносится слабый, едва различимый звук. Не голос, нет. Что-то механическое. Как будто там, под водой, работал какой-то древний, неисправный механизм: скрежет, мерное постукивание, шипение.

Он отступил назад. Идея спускаться в подвал отпала сама собой.

Лестница наверх сохранилась лучше. Илья поднимался осторожно, проверяя каждую ступень перед тем, как перенести вес. Стены были исписаны и здесь, но надписей становилось меньше: видимо, не все, кто приходил, забирались так высоко. На втором ярусе он обнаружил комнату смотрителя — крошечное помещение с остатками железной кровати, проржавевшим умывальником и столом, привинченным к стене.

На столе лежала книга. Не тетрадь — настоящая книга в кожаном переплёте, разбухшем от влаги.

Илья открыл её с предельной осторожностью. Страницы слиплись, но часть текста сохранилась. Это был судовой журнал — не маяка, а какого-то судна. «Барк «Надежда», порт приписки Архангельск, 1891 год». Записи велись сначала по-русски, потом — на смеси русского и какого-то другого языка, которого Илья не знал, но который смутно напоминал норвежский или датский. Последняя запись, сделанная прыгающим, почти нечитаемым почерком, гласила:

«Команда слышит голоса. Капитан не верит. Я больше не могу молчать. Мы нашли его логово, оно под маяком, оно древнее, чем сама земля. Оно говорит на всех языках сразу. Я запечатал вход. Прости меня, Господи. Дай мне силы не отвечать».

Дальше — клякса. И всё.

Илья захлопнул книгу. Сердце стучало где-то в горле. Он сунул находку в рюкзак, хотя понимал: по-хорошему, такие вещи трогать нельзя. Но профессиональное любопытство, усиленное тем жутким, завораживающим чувством, которое охватывает человека на пороге страшной тайны, оказалось сильнее.

Он поднялся на верхнюю площадку. Здесь когда-то горел маячный огонь — теперь только ветер гулял сквозь разбитое стекло фонаря. Илья вышел на галерею и посмотрел вниз.

Море изменилось. Оно потемнело, хотя закат ещё не начался, и по его поверхности шла крупная зыбь. Отмель, по которой он пришёл, полностью скрылась под водой. Маяк превратился в остров.

И тут он услышал.

Сначала это был просто звук — низкий, протяжный, похожий на гудение басовой струны. Он шёл не снаружи, а словно бы изнутри башни, пронизывая камень насквозь. Потом звук начал меняться, модулироваться, и Илья с ужасом понял, что это голос.

Голос был женский. Тихий, ласковый, до боли знакомый.

— Илюша…

Он замер. Пальцы вцепились в ржавые перила так, что костяшки побелели.

— Илюша, помоги мне. Мне страшно.

Голос его матери. Умершей девять лет назад.

Он знал, что это обман. Знал — потому что читал надписи на стенах, потому что говорил с Павлом, потому что Настя предупреждала. Но каждое слово падало в сознание, как камень в воду, и расходилось кругами боли. Он слышал интонации, которые не смог бы воспроизвести ни один имитатор: лёгкая шепелявость на шипящих, чуть растянутые гласные, особый, только её смех, когда она говорила его имя — не «Илья», а «Илюша».

Голос доносился снизу. Из провала.

Илья закрыл глаза. Зажал уши ладонями. Стал считать до ста.

На счёте «сорок семь» он понял, что голос не исчез. Он звучал не снаружи — он шёл изнутри, прямо в голове. Мать звала его. Просила спуститься. Говорила, что ей одиноко, что здесь темно и сыро, что она замёрзла, что если он её любит…

— Ты не моя мать, — сказал он вслух. Голос сорвался, получилось жалко.

На мгновение наступила тишина. А потом голос изменился. Женские интонации исчезли. Новый голос был мужским, низким, вибрирующим. Он произнёс одно слово:

— Спускайся.

И что-то в этом слове было такое, что Илья сделал шаг к люку. Просто потому, что не сделать его было невозможно — как не дышать. Ноги двигались сами. Он смотрел на них сверху, как зритель, и не мог остановить.

Остановила боль. Он споткнулся о порог люка и ударился плечом о косяк — резко, до вскрика. Физическое ощущение на секунду перебило наваждение. Илья упал на колени, схватился за ушибленное место и изо всех сил сосредоточился на боли — реальной, осязаемой, принадлежащей только ему.

Голос замолчал. Море за окнами маяка снова стало просто морем.

Он сидел на холодном камне, тяжело дыша, и боялся пошевелиться. Прошло несколько минут, прежде чем он рискнул открыть глаза. Вокруг было тихо. Только ветер свистел в разбитом фонаре да где-то внизу мерно плескалась вода.

Сил подняться на ноги не было. Он так и сидел, прислонившись спиной к стене, пока не начало темнеть.

Прилив начал отступать. Илья дождался, пока вода уйдёт достаточно, чтобы можно было пройти по отмели обратно. Выбрался из маяка, не оборачиваясь, и побрёл к посёлку, шатаясь от усталости и нервного истощения.

На полпути его встретила Настя. Она стояла на берегу, закутавшись в ту же штормовку, и вглядывалась в сумерки. Увидев Илью, она не сказала ни слова — просто взяла за руку и повела за собой. Рука у неё была холодная и очень спокойная.