Инна Зименкова Море помнит

Глава 7. Пленники

Мшага, 28 июля 1983 года

Дождь зарядил с утра и не прекращался до вечера — мелкий, косой, он заливал стёкла и превращал улицы в глиняное месиво. Дорогу на Усть-Кемь размыло окончательно. В посёлке не осталось ни одной пары сухих сапог, кроме военных: те привезли с собой прорезиненные бахилы, блестящие и чёрные, как спины жуков. Местные ходили босиком или в опорках, не обращая внимания на холод. Привыкли.

Келлер сидел у окна в доме, который военные реквизировали под казарму, и смотрел на серую пелену дождя. В комнате, кроме него, находились двое: матрос Леднёв, молодой парень лет двадцати с простодушным рязанским лицом, и капитан Новиков. Матрос чистил автомат — методично, без нужды, просто чтобы занять руки. Новиков пил чай из железной кружки и молчал.

Молчание длилось уже третий день — с тех пор, как Григорьев ушёл в море.

— Почему вы не пытались их остановить? — спросил Келлер, не оборачиваясь.

Новиков поставил кружку на стол. Звук получился резкий, как выстрел.

— Потому что приказа не было. Мне приказано обеспечить режим изоляции. Не спасать ваших людей.

— Вы могли хотя бы выставить часовых.

— Я выставил. Григорьев вышел в нужник и не вернулся. Часовой ничего не заметил. Хотите — допросите его сами. Только что это даст?

Келлер промолчал. Он знал, что часовой не виноват. Он сам видел, как Симонов уходил три дня назад: тот шёл через улицу с открытыми глазами, улыбаясь, и даже не заметил Келлера, стоявшего у крыльца. Оклик не помог. Прикосновение — тоже. Симонов просто прошёл мимо, как человек, который уже находится где-то в другом месте, а здесь оставил только оболочку.

Новиков отхлебнул чай и вдруг заговорил — впервые за всё время не по службе, не по делу:

— Я в шестьдесят первом служил на Северном флоте. Гидрографом. Мы тогда в этот район заходили — карты уточняли. И наткнулись на странную аномалию. Эхолот показывал пустоту там, где её быть не должно. Пещера. Здоровенная, куполообразная, на сорока метрах. Командир приказал спустить водолаза. Водолаз спустился, вернулся через полчаса и доложил: пещера есть, но вход в неё какой-то странный — слишком ровный для естественного. Будто кто-то пробил.

— Кто?

— Вот и я спросил: кто? А он говорит: не знаю, только там на стенах какие-то знаки. И голоса. Понимаешь, товарищ учёный? Голоса.

Келлер повернулся от окна. Новиков смотрел в кружку, но явно не видел чая. Он был где-то там, двадцать два года назад, на палубе гидрографического судна, впервые столкнувшись с тем, что не мог объяснить.

— Мы тогда ничего не поняли. Нанесли аномалию на карту, дали номер — М-17, и забыли. А через год в этом районе пропало рыболовецкое судно. Четверо рыбаков. Спасатели всё перерыли — ни обломков, ни тел. Лодку нашли через неделю, пустую. И тогда кто-то в штабе вспомнил про М-17. Так началась программа «Глубина».

— Какая программа?

— Закрытая. Я в ней не участвовал, но слышал. — Новиков покрутил кружку в пальцах. — В шестьдесят третьем сюда направили группу из трёх человек — водолазов-разведчиков. С задачей проникнуть в пещеру и взять образцы. Группа не вернулась. Через месяц послали вторую — уже с охраной, с оружием. Из второй вернулся один. Он был не в себе, нёс что-то про «голоса мёртвых» и «яму, в которой лежат лица». Его списали по психиатрии. После этого программу закрыли. Объект законсервировали. А теперь вы здесь. И я вместе с вами.

— Почему вы раньше не сказали?

— А что бы это изменило? — Новиков поднял глаза. — Вы бы поверили? Вы, учёный-океанолог, коммунист, материалист? Вы бы посмеялись и полезли в воду. Что вы, собственно, и сделали.

Келлер не ответил. Он действительно не поверил бы. Но сейчас, после гибели Григорьева и сумасшествия Симонова, после того, как он сам слышал голос матери, — теперь он был готов поверить во что угодно.

— Мне нужно поговорить с местными, — сказал он, поднимаясь. — С теми, кто живёт здесь давно. У вас есть список?

— Список? — Новиков усмехнулся. — Тут не список нужен, а бутылка. Местные с чужаками не говорят. Тем более с военными. Но если хотите — попробуйте. Вон, у Макарова спросите. Он тут вроде за главного.

Макаров Егор Петрович, 1921 года рождения, бывший смотритель маяка, жил в доме на краю посёлка. Дом был старый, но крепкий, с резными наличниками, потемневшими от времени и соли. Келлер постучал. Дверь открыли не сразу — сначала долго всматривались в щель, потом загремел засов.

Макаров оказался сухим, жилистым стариком с выцветшими глазами и татуировкой якоря на левом предплечье. Он не пригласил Келлера в дом — вышел на крыльцо, сел на лавку и закурил. Трубка у него была старая, пеньковая, обкуренная до черноты.

— Ну, спрашивай, учёный, — сказал он вместо приветствия.

Келлер сел рядом. Достал блокнот, но не открыл — понимал, что при блокноте разговор не пойдёт.

— Что здесь происходит? На самом деле?

Макаров выпустил клуб дыма.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что в подводной пещере находится нечто, способное имитировать человеческую речь. Возможно, это форма жизни, неизвестная науке. Возможно — геофизическая аномалия, воздействующая на мозг.

— Красиво излагаешь. — Старик усмехнулся без веселья. — Только всё не так. Это не жизнь. Это не аномалия. Это память.

— Что?

— Море здесь помнит. Всё, что в него попало, — помнит. Каждого утопленника, каждую жертву, каждую слезу, которую бабы пролили на берегу. Оно вбирает это в себя и не отпускает. И чем больше помнишь ты, тем сильнее оно помнит тебя.

— Это метафора?

— Нет. — Макаров посмотрел Келлеру прямо в глаза. — Это факт. Я здесь родился и здесь помру. Мой отец был смотрителем маяка. Его отец — тоже. Мы всегда здесь жили. И всегда знали: море говорит. Иногда — голосами волн. Иногда — голосами мёртвых. А раз в десять-двенадцать лет оно просыпается и требует своё. И тогда кто-то должен уйти.

— Уйти?

— В воду. Добровольно. Так было всегда. Моя прабабка ушла. Мой дядька ушёл. Соседка, Марфа, проводила мужа — он ушёл вместо неё, потому что у неё дети были. Это не убийство, учёный. Это договор.

— С кем договор?

— С ним. — Макаров мотнул головой в сторону моря. — Мы не знаем, как его зовут. Дед называл «Глубинным», бабка — «Тем, кто под водой». В церковных книгах, что до революции велись, его записывали как «морского духа», но это глупость. Оно не дух. Оно древнее. Оно было здесь, когда ещё людей не было. И будет, когда нас не станет. А мы просто живём рядом и платим дань. Как аренду.

— Дань — это человеческая жизнь?

— Дань — это память. Жизнь тут вторична. Море забирает тех, кто слишком много помнит. Потому что такая память — как маяк. Она светит и привлекает. А когда человек уходит в воду, его память остаётся там навсегда. И море сыто. До следующего раза.

Келлер молчал. Он пытался перевести услышанное на язык науки — и не мог. Инфразвук? Галлюцинации? Массовый психоз, растянутый на поколения? Всё это были объяснения, но ни одно не покрывало фактов полностью. А факты были таковы: люди пропадали. Голоса звучали. И те, кто слышал их, менялись безвозвратно.

— Вы говорите, что море помнит, — сказал он наконец. — Но что именно? И как?

— А вот этого никто не знает. — Макаров выбил трубку о перила. — Мой отец говорил: «Под маяком есть проход. Там, глубоко, лежат камни, которых не должно быть. И на этих камнях написано». Я сам не видел — боялся. Но отец видел.

— Что написано?

— Не знаю. Он не говорил. Только сказал: «Тот, кто прочтёт, уже не вернётся». И добавил: «Это не для нас писано. Это для тех, кто был до нас».

Келлер почувствовал, как холодок пробежал по спине — не от ветра, а от внезапной догадки.

— Вы хотите сказать, что под водой есть какие-то сооружения? Руины?

— Я ничего не хочу сказать. — Макаров поднялся. — Я старый человек и хочу умереть в своей постели, а не в воде. Поэтому я тебе, учёный, дам совет. Не лезь туда. Уезжай, пока можешь. А если не можешь — тогда слушай.

— Что слушать?

— Да не море. Людей слушай. Они тебе всё уже рассказали, ты просто не понял.

Он ушёл в дом и закрыл дверь. Келлер остался на крыльце под моросящим дождём и думал о том, что старик сказал больше, чем, возможно, хотел. «Камни, которых не должно быть». «Писано для тех, кто был до нас». Если под водой действительно находились какие-то структуры — не природные, а рукотворные, — это меняло всё. Это означало, что объект М-17 был не просто формой жизни. Он был артефактом. Или стражем. Или тем и другим одновременно.

Дождь усилился. Келлер поднял воротник и пошёл к дому, где квартировали военные. По дороге он заметил Серафиму Ковалёву — та стояла у колодца с ведром и смотрела на него не мигая.

— Что вы знаете о камнях? — спросил он напрямик, подходя.

Она не удивилась вопросу:

— А ты уже говорил с Макаровым?

— Говорил. Он сказал — под водой есть камни с надписями.

— Есть. Моя бабка их видела. — Серафима поставила ведро на сруб. — Она в молодости ходила к яме с матерью. Спускалась. Говорила — там целый зал, и стены гладкие, как стекло. И на стенах — буквы. Но не наши. Старые. Древние. И ещё — лица. Много лиц, вдавленных в камень, как будто кто-то вдавил их туда живыми.

— Она читала эти буквы?

— Нет. Мать запретила. Сказала: «Прочтёшь — и оно тебя запомнит. А запомнит — заберёт». Бабка была послушная. Не стала читать. А я бы, может, и прочла. Да меня не пустили. — Она усмехнулась, показав щербатые зубы. — А ты, учёный, прочтёшь. По глазам вижу. Только назад не приноси. Нам тут чужой памяти не надо.

Она подхватила ведро и пошла к дому, оставив Келлера под дождём. Он стоял и чувствовал, как внутри закипает то, что он не испытывал с аспирантских лет: холодное, жгучее любопытство, перед которым отступали и страх, и здравый смысл.

Ночью он не спал. Сидел за столом при свете керосиновой лампы и перечитывал свои записи. Симонов. Григорьев. Макаров. Серафима. Показания матроса Леднёва, который не слышал голосов — потому что у него не было умерших близких. Всё сходилось.

Объект М-17 не был организмом в привычном смысле. Он был — Келлер с трудом подбирал слова даже в собственных мыслях — хранилищем. Архивом. Коллекцией. И коллекционировал он не вещи, а воспоминания. Человеческую память, отделённую от человека.

Те, кто уходил в воду, не умирали полностью. Их сознание, или некая его копия, оставалось внутри объекта — как экспонат в музее, как строка в бесконечной книге. Отсюда и голоса: это были не имитации. Это были подлинные голоса тех, кого море забрало. Они говорили с теми, кого любили при жизни, — потому что любовь была самой сильной формой памяти.

Но зачем? В этом был главный вопрос. Зачем неведомым строителям понадобилось создавать — или не создавать, а привлекать, как ловушка привлекает добычу, — место, где память мёртвых хранилась бы вечно?

Келлер не знал. Но у него появилась догадка — смутная, пока ещё не оформленная в слова. Если память можно хранить, значит, её можно и забрать. А если её можно забрать, значит, ею можно и накормить. И если накормить достаточно — может быть, объект насытится и отступит.

Не жертва. Не доброволец. А что-то другое.

Он записал в блокноте всего три слова:

«Кормить не людьми».

И подчеркнул дважды.

Утром пришёл Новиков. Он выглядел невыспавшимся и злым.

— Рация заработала. Шторм ослабевает. Мне приказали оставаться на месте до особого распоряжения. Вертолёт будет через двое суток.

— Двое суток, — повторил Келлер. — Это много или мало?

— Смотря для чего. — Новиков сел на табурет, скрипнув кожаной портупеей. — Для эвакуации — в самый раз. А для того, чтобы ещё кто-то пропал, — слишком много. У вас есть план, товарищ учёный?

Келлер посмотрел на свой блокнот, на три слова, подчёркнутых жирной чертой.

— Кажется, есть. Но он вам не понравится.

— Выкладывайте.

— Я хочу спуститься в яму. Один. Без водолазов, без оружия.

— Вы сумасшедший.

— Возможно. Но послушайте: объект питается памятью. Он не нападает — он приглашает. И я хочу принять приглашение. Не для того, чтобы остаться, — чтобы понять, можно ли дать ему что-то взамен.

— Что взамен?

— Память. Но не мою. И не вашу. — Келлер помедлил. — Есть одна идея. Мне нужно только туда попасть и вернуться. И если я вернусь — возможно, мы сумеем прекратить это навсегда.

Новиков долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к двери и сказал, не оборачиваясь:

— Двое суток, Келлер. Через двое суток я улетаю. И если вы к тому времени не вернётесь — я доложу, что вы пропали без вести. Поняли?

— Понял.

Когда капитан ушёл, Келлер открыл блокнот и написал ещё одну фразу:

«Если я прав — у этого места есть хозяин. И хозяин этот не всесилен. Иначе зачем ему коллекция?»

За окном шумел дождь. Где-то далеко, у маяка, кричала чайка — или не чайка, а что-то, имитирующее её крик. Келлер закрыл блокнот, надел плащ и вышел под серое небо. Ему оставалось двое суток. И он знал, что этого либо хватит, либо нет. Третьего варианта море не предлагало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.