Женя Черняк Кулак

Глава 10

Глава десятая

Вечер опускался на село тяжёлыми сизыми сумерками, когда Андрон сидел за грубо сколоченным столом, методично чистя ружьё. В избе стояла непривычная тишина, что даже сверчки за печкой притихли, будто чувствуя надвигающуюся беду. Жирный свет керосиновой лапы дрожал на стенах, отбрасывая причудливые тени.

Устина, склонившись над прялкой, украдкой поглядывала на мужа, на его сжатые челюсти, глубокие морщины у глаз, пальцы, сжимающие ветошь с неестественной силой. Она хотела заговорить, но слова застревали в горле. Слишком много невысказанного накопилось между ними за эти недели.

— Завтра... завтра надо бы сено убрать, — наконец пробормотал Андрон, больше для того, чтобы разорвать это тягостное молчание. — Дожди обещали к концу недели...

Устина открыла было рот, чтобы ответить, но в этот момент раздался оглушительный стук в дверь, да не просто стук, а настоящая дробь, будто кто-то бил в дверь и кулаком, и ногой одновременно, с отчаянной яростью обречённого.

Андрон вскочил так резко, что лавка заскрипела под ним. Рука сама потянулась к ружью, висевшему на гвозде.

— Кто там? — его голос прозвучал резко, как выстрел в ночи.

— Открой, ради Христа! — донесся снаружи хриплый, перепуганный голос. — Спрячь, Андрон, спаси! Гибну!

Андрон узнал голос соседа — Терентия Семёнова, такого же крепкого хозяина, как и он сам. Дверь распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся, бледный как смерть мужик. Его рубаха была в клочьях, в спутанных рыжих волосах солома и копоть, а в широко раскрытых глазах стоял животный ужас.

— Господи Иисусе! — ахнула Устина, роняя прялку. — Что случилось-то?

Терентий, тяжело дыша, схватил Андрона за рукав. Его пальцы дрожали, как у пьяницы с похмелья.

— Горит всё... погибаю... — он говорил прерывисто, с хрипотцой. — Пришли... комиссар с подручными... велели подписывать бумаги на имущество... Я отказался... Тогда они... они...

Андрон почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он резко потянул Терентия в избу, оглядываясь на тёмную улицу.

— Где жена? Дети? — спросил он, прикрывая дверь.

Терентий схватился за голову. Его голос сорвался на вопль, который он тут же подавил:

— В лес ушли... со скотиной... еле успели... А я... я побежал... они за мной... собаками...

Андрон не раздумывая шагнул к тёмному чулану у печи, откинул половик, открыл люк в подполье.

— Прячься там. Молчи, как могила. Что бы ни было не выходи, пока сам не позову.

Терентий кивнул и исчез в чёрной дыре подпола. Андрон прикрыл люк, вернул половик на место, окинул взглядом избу — всё ли в порядке. Устина стояла посреди горницы, прижимая к груди кулаки, а её глаза были огромными от ужаса.

Не прошло и десяти минут, как снаружи раздались грубые голоса и тяжёлые шаги по скрипучим доскам крыльца.

— Кулаков! Открывай, советская власть! — раздался хорошо знакомый голос комиссара Воронцова.

Андрон медленно подошёл к двери, ружьё наготове. Он глубоко вдохнул, ощущая, как сердце колотится в груди, но внешне оставался спокойным.

— Чего надо в такое время? — спросил он, не открывая.

— Преступника ищем, — ответил комиссар. — Терентий Семёнов. Поджёг своё имущество, скот угнал. Жена с детьми в лесу прячутся, а он где-то тут шныряет. Открывай!

Андрон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы видеть стоящих на крыльце: комиссара в кожанке и троих вооружённых людей за его спиной.

— У меня никого нет, — сказал он ровно. — И обыскивать мой дом без причины вы не будете.

Комиссар усмехнулся, его глаза блеснули в темноте:

— А мы проверим. Ты что, против советской власти?

Андрон резко распахнул дверь настежь, выставив вперёд ружьё. Щёлчок взведённого курка прозвучал зловеще чётко в ночной тишине.

— Попробуйте войти без спроса, сразу узнаете, каков свинец на вкус, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Мой дом — моя крепость. Это вам не чья-то лачуга поджигать.

Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Комиссар замер, а его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он обменялся взглядами со своими людьми, оценивая ситуацию.

— Ты понимаешь, что защищаешь преступника? — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

— Я защищаю свой дом и свою семью, — Андрон стоял неподвижно, как скала. — И советую вам не испытывать судьбу. Идите своей дорогой.

Комиссар медленно отступил, но в его взгляде читалась злоба, которую он даже не пытался скрыть.

— Хорошо, Кулаков. Сегодня твоя взяла. Но запомни — никто не сможет вечно стоять против власти. Мы ещё встретимся.

Когда их шаги затихли в ночи, Андрон ещё долго стоял у двери, прислушиваясь. Потом медленно закрыл засов и повернулся к Устине. Она стояла, прижавшись к печи. Её лицо было белым как мел.

— Господи... — прошептала она. — Что теперь будет?

Андрон не ответил. Он подошёл к столу, налил себе полный стакан самогона и выпил залпом, чувствуя, как огонь растекается по жилам. Потом взял фонарь и твёрдым шагом направился к двери.

— Куда ты? — Устина схватила его за рукав.

— Убедиться, что они там натворили, — он уже надевал шапку. — Запри дверь. Никому не открывай, пока не услышишь мой голос.

— А Терентий?

— Пусть сидит.

Ночь была тёмной и беззвёздной, когда Андрон скакал по просёлочной дороге к усадьбе Терентия. Холодный ветер бил в лицо, но он почти не чувствовал его. Всё его существо было наполнено ледяной яростью. Ещё издалека он увидел зарево, огромное, кровавое, пожирающее всё, что Терентий строил годами.

Когда он подъехал, дом уже почти догорал. Огненные языки лизали почерневшие стены, дым стелился по земле, смешиваясь с туманом. Вокруг стояла толпа человек двадцать, не меньше. Они молча наблюдали за пожаром, и в их глазах читалось что-то между страхом и странным удовлетворением.

Среди них Андрон увидел своего брата Фёдора, того самого, который ещё недавно сомневался, стоит ли вступать в колхоз. Он стоял чуть в стороне. Его лицо в свете пламени казалось измождённым, старым.

— Что случилось? — Андрон подошёл к нему, чувствуя, как жар от пожара обжигает лицо.

Фёдор повернулся, и в его глазах Андрон увидел что-то новое, чего не было раньше, не то страх, не то покорность.

— Ты же видишь, — прошептал Фёдор. — Терентий отказался подписывать бумаги. Они подожгли. При всех. Сказали, урок для других.

— И никто не помог? Не попытался потушить? — Андрон окинул взглядом толпу, но никто не встретился с ним глазами.

— Кто поможет? — Фёдор горько усмехнулся. — Все боятся. Теперь все понимают, сопротивление бесполезно.

Андрон смотрел, как рушится дом, как падают балки, как исчезает всё, что было нажито тяжёлым трудом. Вспомнил, как они с Терентием вместе рубили этот дом лет пятнадцать назад, как радовались, когда подняли матицу...

— Это будет с каждым, кто не подчинится, — прошептал Фёдор, словно читая его мысли. — И с тобой тоже, брат. Не упрямься. Подпиши их бумаги, пока не поздно.

Андрон не ответил. Он развернулся и пошёл к лошади, чувствуя, как ярость сжимает горло. Впервые за долгие годы он почувствовал себя по-настоящему бессильным.

Когда он вернулся домой, Устина стояла у порога, бледная, с красными от слёз глазами.

— Терентий ушёл, — сказала она тихо. — Как только ты выехал. Даже не попрощался.

Андрон кивнул. Он подошёл к столу, налил себе ещё стакан самогона и выпил залпом, чувствуя, как алкоголь не приносит желанного забвения. Потом поднял глаза на ружьё, висевшее на стене, на икону в углу, на спящих за занавеской детей.

— Что теперь будет? — снова спросила Устина, и он услышал как её голос дрогнул.

Андрон посмотрел ей в глаза и вдруг понял, что ответа у него нет. Только безысходность и горечь.

— Теперь — война, — наконец произнёс он. — Война, в которой мы уже проиграли, даже не успев начать сражаться.

Глава 11

Глава одиннадцатая

Вечерние сумерки окутывали село серой дымкой, когда Семён Безденежный вернулся домой после долгих разговоров у сгоревшего дома Терентия. Воздух всё ещё пах гарью, и этот запах, как назойливая муха, пробивался даже в закрытую избу. Он тяжело опустился на лавку у входа, скинул шапку и провёл ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Ну что, старик? — осторожно спросила жена, подавая ему кружку с квасом. — Что народ говорит?

Семён отхлебнул, поставил кружку на стол с таким стуком, что квас расплескался по дереву.

— Говорят, что теперь всем ясно, как надо поступать, — его голос звучал глухо, будто из-под земли. — Кто не с большевиками тот против них. А против них, значит, в огонь, как рыжебородый Терентий.

За столом, где ужинали младшие дети, воцарилась тишина. Даже малыши, обычно шумные и непоседливые, замерли, чувствуя напряжение.

— А его семья? — спросила жена, опуская глаза.

— В лесу, говорят, прячутся. Скотину с собой увели. Но долго ли они продержатся? — Семён покачал головой. — Ночи ещё холодные, а у них теперь ни кола ни двора.

Он отпил ещё глоток, потом резко поднял глаза, выискивая среди детей Арину. Она сидела в углу, сгорбившись, будто старалась стать меньше.

— Арина, подойди-ка сюда.

Девушка медленно поднялась и подошла к отцу, опустив глаза.

— Я сегодня говорил с Емельяном, — Семён пристально смотрел на дочь. — Он даёт тебе ещё один шанс.

Арина подняла голову, её глаза расширились.

— Какой... какой шанс?

— Сегодня в клубе танцы. Ты пойдёшь. И будешь вести себя прилично, — он ударил кулаком по столу, когда увидел, как она открывает рот для возражения. — Ни слова! Григорий пойдёт с тобой и проследит, чтобы ты не выкинула чего.

Мать Арины, стоявшая у печи, резко обернулась.

— Семён, да может, не надо? Она же...

— Молчать! — рявкнул он. — Ты что, хочешь, чтобы и нас сожгли, как Терентия? Емельян сам по себе парень хоть куда. А главное, его отец с комиссаром в хороших отношениях.

Арина стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она хотела кричать, что любит Андрона, что никогда не пойдёт за Емельяна, но слова застревали в горле. Вместо этого она лишь покорно кивнула и пошла переодеваться.

Через час Арина стояла перед осколком зеркала, надевая своё единственное праздничное платье, синее, с белыми цветами по подолу. Руки её дрожали, а в груди было пусто и холодно, будто кто-то вынул оттуда всё тепло и оставил лишь пепел.

— Ты готова? — в дверях появился Григорий, её старший брат. Он был одет в чистую рубаху, а волосы аккуратно приглажены.

— Да, — прошептала она, даже не узнавая собственный голос.

Мать подошла к ним, перекрестила обоих. Потом отдельно Арину, долго держа руку у её лба.

— Господи, помилуй... — прошептала она, и Арина увидела слёзы в её глазах. — Раньше-то это была церковь... святое место. А теперь танцы...

— Хватит! — рявкнул Семён из-за стола. — Ничего не попишешь, нынче такие времена. Идите уже!

Григорий взял сестру за локоть и повёл к двери. На пороге Арина обернулась, увидела, как мать, прижав к груди руки, смотрит им вслед. Потом дверь захлопнулась, и они вышли в холодную осеннюю ночь.

Дорога к клубу казалась бесконечной. Арина шла, не чувствуя ног, будто плыла сквозь густой туман. Григорий молчал, лишь изредка покрикивал на неё, чтобы не отставала.

— Гриша... — наконец осмелилась она заговорить. — Ты же знаешь, что я не хочу за него...

Брат резко остановился, развернулся к ней. В свете луны его лицо казалось чужим, жёстким.

— Ты слышала, что отец сказал? Хочешь, чтобы и нас сожгли? — он схватил её за плечи. — Андрон Кулаков тебе не пара. Он женат, у него дети. А главное — он теперь враг власти. Ты что, совсем дура?

Арина ничего не ответила. Она просто опустила голову и пошла дальше, чувствуя, как слёзы катятся по щекам и падают на пыльную дорогу.

Впереди уже виднелось здание бывшей церкви, теперь клуба. Из распахнутых окон лилась музыка, смех, доносились пьяные голоса. Арина остановилась, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Ну, пошли, — толкнул её Григорий. — И смотри у меня, чтоб никаких глупостей.

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. С каждым шагом ей казалось, что она предаёт саму себя, предаёт те редкие мгновения счастья, что дарил ей Андрон. Но выбора у неё не было. Или был?

Глава 12

Глава двенадцатая

Вечер спускался на село тяжёлыми свинцовыми тучами, когда Андрон готовился выйти из дома. В избе было душно. Запах кислых щей, детского пота и древесной золы висел в воздухе неподвижной пеленой. Устина стояла у печи, бессмысленно перебирая пальцами концы платка. Её глаза были красными и опухшими от слёз, которые она пыталась скрыть, быстро вытирая их уголком фартука.

— Не ходи сегодня, Андрон, — её голос дрожал, как тонкий лёд под ногами. — Сердце моё чует беду... Как тогда, перед пожаром у Терентьевых...

Андрон, затягивая ремень на выцветших штанах, взглянул на жену. В её глазах стоял тот самый животный страх, который он видел у загнанного в угол зверя. Её пальцы вцепились в его рукав с такой силой, что побелели суставы.

— Да брось ты, — он потрепал её по плечу, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовал. — Просто с братьями повидаюсь, по чарке выпьем. К полуночи вернусь, ты даже и не заметишь.

Устина не отпускала его рукав, её губы дрожали:

— Ты же знаешь, что сегодня в клубе танцы! Там и она будет... эта... Безденежная. Всё село говорит, как ты за ней ухаживаешь!

Андрон резко одёрнул руку, и лицо его потемнело, как грозовая туча:

— Хватит! Не твоё дело, где я бываю и с кем говорю! — он швырнул на лавку шапку, которая соскользнула на пол. — Я тебе не батрак, чтобы отчитываться!

Он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали глиняные горшки на полках, оставив Устину одну среди потемневшей избы, где только тиканье стенных часов нарушало гнетущую тишину.

Братья ждали его на перекрёстке у старой берёзы. Иван, Фёдор и младший Мирон. В бледном свете луны их лица казались высеченными из камня, слишком жёсткими, непроницаемыми. Тени от ветвей прыгали по их фигурам, как чёрные демоны.

— Ну что, выпьем за здоровье? — Иван достал из-за пазухи початую бутыль самогона, которая блеснула в лунном свете, как драгоценный камень. — А то жить-то всё равно надо...

— За здоровье, — хрипло отозвался Андрон, принимая бутыль.

Они передавали её по кругу, каждый отпивая большой глоток. Жидкий огонь растекался по жилам, но не согревал, а лишь оставлял во рту привкус горечи и обречённости. Где-то вдали кричала сова, и этот звук казался похоронным плачем по всему, что они когда-то знали.

— Слышал, Терентия вчера забрали? — спросил Фёдор, разламывая варёное яйцо пополам. Желток вытек у него на пальцы, как жидкое золото. — В лес пришли с собаками, нашли их тайник.

Мирон, самый младший, с лицом, ещё не тронутым морщинами, но уже с потухшим взглядом, кивнул:

— Жену с детьми в райцентр отправили, а его... — он сделал паузу, многозначительно постучав пальцем по виску. — Говорят, в подвале сельсовета пытали. Заставляли назвать всех, кто ему помогал.

Андрон стиснул зубы так, что заболела челюсть. В глазах потемнело от ярости, которая подкатывала к горлу горячим комом.

— Ладно, хватит о грустном, — Иван хлопнул его по плечу, но в его глазах читалась та же безысходность. — Пойдём в клуб, народ посмотрим, себя покажем. А то скоро, глядишь, и показывать будет нечего...

Братья поддержали его нервными смешками.

Клуб, бывшая Преображенская церковь, горел огнями, как костёр в ночи. Из распахнутых окон лилась разухабистая гармонь, смешанная с топотом ног и пьяными криками. Когда Андрон вошёл внутрь, волна тепла, смешанного с запахом пота, махорки и дешёвого самогона, ударила ему в лицо. Народ отплясывал, забыв на время о страхе и голоде. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то плакал в углу, кто-то просто сидел, уставившись в стену пустым взглядом.

Андрон протиснулся к стене, оглядывая зал. И тут он увидел её.

Арина сидела на стуле у дальней стены, скромно сложив руки на коленях. Её синее платье, единственное праздничное, казалось пятном чистого неба в этом угарном помещении. Рядом сидел её брат Григорий, мрачный, как туча перед грозой. Он первым заметил Андрона и тут же насторожился, как сторожевой пёс, почуявший волка.

В этот момент дверь с шумом распахнулась, и в зал ввалился Емельян. Пьяный, раскачивающийся, с лицом, покрасневшим от водки. Он сразу уставился на Арину и сделал шаг в её сторону. Но, заметив Андрона, резко изменил направление, растворившись в толпе, как крыса в подполье.

Братья Андрона разбрелись кто куда, но он сам не спешил танцевать. Стоял в тени, не сводя глаз с Арины. Она тоже видела его. Он знал, видел по тому, как дрожали её пальцы, как взгляд то и дело скользил в его сторону, как губы непроизвольно сложились в беззвучное: "Андрон..."

И вдруг в зале возник комиссар. Чистый, выбритый, в новенькой кожанке, блестящей, как мокрая галька, он важно прошёлся между танцующими, как хозяин среди рабов. Его сапоги гулко стучали по полу, заставляя людей невольно расступаться.

— Гражданка Безденежная, — его голос прозвучал громко, перекрывая гармонь. — Разрешите пригласить вас на танец? Ведь мы с вами так и не дотанцевали в прошлый раз.