Женя Черняк Кулак

Глава 1

Глава первая

Весна 1930 года пришла в село Большая Гривна поздно, словно нехотя, будто сама природа сопротивлялась наступлению нового цикла. Холодные утренники сковывали землю ледяной коркой. Ветер, гулявший по улицам, нёс с собой запахи оттаявшей грязи, дыма из печных труб и кисловатого духа навоза, который уже начал оттаивать по краям дворов. Дороги, изъеденные колеями, превратились в месиво чёрной жижи, и редкие прохожие, пробираясь между лужами, кряхтели и сплёвывали сквозь зубы.

Андрон Кулаков шагал по селу тяжело, широко расставляя ноги в грубых, пропахших потом и дёгтем сапогах. Он был высок, широк в плечах, и его фигура, чуть согнутая от постоянной работы, выделялась среди других мужиков. Руки его, даже в покое, оставались сжатыми в кулаки, будто привыкли лишь к труду да к драке. Лицо, обветренное и тёмное от солнца, не назвать было красивым, но в нём читалась сила. Тяжёлый подбородок, густые брови, тёмные глаза, смотревшие прямо и жёстко.

Он возвращался с базара, где с утра торговал мясом. В кармане его зипуна позвякивали монеты. Выручка была неплохой, хотя и меньше, чем в прошлые годы. Теперь, когда по селу ходили разговоры про колхозы и раскулачивание, народ прижимал деньги, боялся лишнее потратить. Да и сам Андрон чувствовал, как что-то недоброе витает в воздухе, будто туча перед грозой.

Дом его стоял на отшибе, большой, крепкий, под тёмной соломенной крышей. Во дворе копошились куры, у сарая стояла телега с разобранной упряжью, а из хлева доносилось глухое мычание коровы. На крыльце, обхватив колени руками, сидела Устина — его жена.

Она была женщиной крепкой, ширококостной, с руками, знавшими любую работу. Лицо её, когда-то румяное и полное, за последние годы осунулось, стало жёстким, а в глазах поселилась усталая покорность. Увидев мужа, она молча поднялась, отряхнула подол и без слов двинулась в сени ставить самовар.

— Продал? — спросила она уже внутри, раздувая угли в печи.

— Продал, — коротко бросил Андрон, скидывая зипун.

— Много ли выручил?

— Хватит. На первое время уж точно, а там посмотрим.

Она ничего не ответила, только губы её слегка дрогнули. Они давно уже разучились говорить по-доброму. Женили их родители, свели два хозяйства, и с той поры Устина рожала ему детей, доила коров, месила хлеб, а он пахал, сеял, рубил мясо на продажу. Жили, как жили все вокруг, но в последнее время Андрон всё чаще ловил себя на мысли, что смотрит на жену, как на чужую.

— Опять молчишь, — сказала Устина, ставя на стол чугунок с щами. — Словно я тебе не жена, а работница.

— А что говорить-то? — огрызнулся Андрон. — Дела обсуждать? Так они одни и те же. Земля, скотина, налоги. А сплетни какие, так это тебе точно не ко мне.

— Не про дела, — она села напротив, устало потирая ладонью лоб. — Вон у Марфы с Петром хоть разговоры бывают. Про жизнь, про то, что в городе слышали…

— Ну и что с того? — Андрон хмуро ковырял ложкой в миске. — Разговорами сыт не будешь.

— А душу ими согреешь, — тихо сказала Устина.

Он посмотрел на неё, на её красные, обветренные руки, на глубокие морщины у рта, и вдруг почувствовал что-то вроде вины. Но тут же отогнал это чувство.

— Душа… — проворчал он. — Какая у мужика душа? Есть работа, есть хлеб на столе, да и то слава Богу.

— Бог-то теперь не в чести, — усмехнулась Устина. — Теперь новые святые пошли. Помню время, всей семьёй по воскресеньям в церковь ходили, молились, душу выворачивали. А теперь вместо церкви клуб сделали. Народ пляски устраивает.

Андрон нахмурился.

— Ты это брось. Мало ли как чего поменялось. Про такое сейчас говорят в полголоса, да и то по сторонам глядят.

— Говорят-то много, — вздохнула она. — Да только от слов этих уже кулаков по волостям вывозят.

Он резко стукнул ложкой по столу.

— Хватит! Нечего дурь-то слушать.

Устина замолчала, но в её глазах читалось что-то тяжёлое, будто она знала больше, чем говорила.

После обеда Андрон вышел во двор, сел на завалинку и закурил. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая крыши изб в багровые тона. Где-то вдали кричали дети, доносился лай собак.

Он сидел и думал о том, что жизнь его, казалось бы, налажена. Есть дом, хозяйство, семья, люди уважают. Но внутри было пусто.

И тут он вспомнил её. Арину.

Арина была дочерью бедняка Семёна Безденежного, жившего на краю села в покосившейся избе. Впервые он заприметил её месяца три назад, но не тут, не в Новой Гривне, а на базаре. Худенькую, в выцветшем платье, с большими серыми глазами. Но сегодня утром, проходя мимо колодца, он увидел, как она, налегая всем телом, пыталась вытянуть ведро, и не смог пройти мимо.

— Давай помогу, — сказал он, подходя.

Она вздрогнула, обернулась, и он увидел, как по её лицу пробежала тень испуга.

— Спасибо, — прошептала она, отступая.

Андрон легко вытянул ведро, потом второе, взвалил их на коромысло.

— Далеко нести?

— До края села, к отцу.

— Подвезу, — коротко сказал он и, не дожидаясь ответа, поставил вёдра в свою телегу.

Она шла рядом, молчаливая, опустив глаза. Андрон украдкой разглядывал её тонкий нос, светлые ресницы, губы, сжатые от смущения.

— Как звать-то тебя? — спросил он нарочито грубовато.

— Арина.

— А я Андрон.

— Знаю, — тихо ответила она.

— Ну да, вся Большая Гривна меня знает, — хмыкнул он.

— Знают, да не все добром поминают, — неожиданно сказала она.

Андрон насторожился.

— Это почему же?

— Говорят, с Кулаковыми лучше не спорить, особенно со старшим Андроном. Быстро зубы пересчитает, если что. А ещё говорят, у тебя земля лишняя. Что на других не хватает.

— Земля моя по праву, — нахмурился он. — Я её пахал, удобрял, пот потом заливал.

— А у моего отца земли нет, — сказала Арина. — Только огород.

— Ну так пусть работает! Как большевики пришли, да барина сбросили, все равные стали. Разве нет? — огрызнулся Андрон.

— Так он работает. Да только кому теперь нужен бедняк? — она посмотрела на него прямо, и в её глазах было что-то такое, от чего у Андрона ёкнуло внутри.

Они дошли до её дома, покосившейся избы с провалившимся углом. На крыльце сидел её отец, Семён, худой, с впалыми щеками, курил самокрутку и косо посмотрел на подъехавшего соседа.

— Спасибо, — ещё раз сказала Арина, забирая вёдра.

— Не за что, — буркнул Андрон, но не уезжал, смотрел, как она несёт воду в дом.

— Чего уставился? — вдруг резко спросил Семён. — Женатый мужик, а глаза пялишь.

Андрон нахмурился.

— Помог девке воду привезти, вот и всё.

— Помощь твоя не нужна, — проворчал старик. — У нас с тобой пути разные.

— Какие такие пути? — рассердился Андрон.

— Ты — кулак. А я — бедняк. Скоро, глядишь, и вовсе не ровня нам будет.

Андрон хотел что-то ответить, но сдержался, только крутанул поводья и тронул лошадь. Но даже уезжая, он чувствовал, как что-то новое, тёплое и тревожное, заползло ему в грудь. А слова старика пролетели мимо. Это при царе кулаки были, ростовщики да торгаши, а он-то свой, крестьянин. Потому не придал болтовне старого особого значения.

Вечером, лёжа на полатях рядом с храпящей Устиной, он думал о серых глазах Арины, о её словах, о том, как несправедливо устроен мир. И о том, что завтра снова пойдёт к колодцу.

Глава 2

Глава вторая

Первый петух прокричал ещё затемно, когда восток только начал сереть за краем соломенной крыши. Андрон проснулся от этого звука, словно от толчка, и сразу же почувствовал, как в висках стучит усталость. Вчерашний день выдался тяжёлым, а ночь прошла беспокойно, в обрывках снов, где мелькали то серые глаза Арины, то угрюмое лицо её отца.

Он потянулся. Кости хрустнули, и тут же с другой стороны печи раздался сонный голос:

— Уже встаёшь?

Устина лежала, отвернувшись к стене, но по напряжённым плечам было видно, что она не спала.

— К отцу еду, пахать, — коротко бросил Андрон, натягивая порты.

— Возьми Мишку с собой.

— И так возьму.

Он вышел во двор, где воздух ещё держал ночную свежесть, и глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются сыростью и запахом конского навоза. Лошадь, заслышав шаги, зашевелилась в стойле в ожидании корма.

— Пап, я запрягаю? — из темноты вынырнул девятилетний Мишка, уже одетый, с торчащими в разные стороны волосами.

— Давай, только сперва овса ей дай, — кивнул Андрон.

Пока сын возился у конюшни, он сам зашёл в сарай, вытащил плуг, провёл ладонью по зазубренному лемеху — надо бы точить. Потом взял вёдра, подошёл к колодцу. Вода была ледяной, он умылся, смывая остатки сна, и тут же услышал за спиной голос:

— Рано нынче поднялся.

Это была Устина, стоявшая на крыльце с миской тёплого молока.

— Земля ждёт, — отозвался он, принимая миску.

— Ждёт… — она посмотрела куда-то за его спину, туда, где над крышами уже розовел восток. — А вдруг и не твоя она скоро будет?

Андрон резко поднял глаза:

— Ты опять за своё?

— Не я за своё, а люди говорят.

— Люди болтают много чего, — он допил молоко и сунул миску обратно в её руки. — А земля моя.

Мишка уже запряг лошадь, и вскоре они выехали со двора, оставляя за спиной Устину, неподвижно стоявшую у ворот.

Дорога к отцовскому полю шла через всё село, мимо покосившихся плетней и огородов, где кое-где уже копошились ранние хозяйки. Солнце поднималось выше, и свет его, пока ещё косой, золотил верхушки изб.

На развилке, где тропа уходила к реке, их телега неожиданно столкнулась с другой, совсем старой, скрипучей, запряжённой тощей клячей. В ней сидел Семён Безденежный, а рядом, отвернувшись, примостилась Арина.

Андрон сразу узнал её по тонкому силуэту, по платку, сбившемуся набок. Он хотел было окликнуть, но Семён уже мрачно кивнул:

— Проезжай.

— Дорога широкая, — ответил Андрон, но всё же придержал лошадь.

В этот момент Арина случайно обернулась, и их взгляды встретились. Она быстро опустила глаза, но он успел подмигнуть ей быстро, так, чтобы не заметил отец.

— Ты чего это? — Семён нахмурился, заметив движение.

— Ветер, пыль в глаз, — буркнул Андрон и тронул лошадь.

Но даже проехав уже несколько десятков саженей, он чувствовал на спине неодобрительный взгляд старика.

Отцовский участок был одним из самых больших в округе. А было там точно пять десятин хорошей земли, ровной, как ладонь. Когда Андрон подъехал, работа уже кипела. Два его брата, Иван и Фёдор, скирдовали прошлогоднюю солому, а сам старик Кулаков, согнутый, но ещё крепкий, размечал борозды.

— Опоздали, — встретил он сына.

— Петухи ещё спали, как мы выехали, — огрызнулся Андрон, слезая с телеги.

— Петухи спят, а земля не ждёт, — проворчал старик, но в глазах мелькнуло одобрение, ведь он любил, когда сыновья приходили вовремя.

Пока Мишка бегал к дядьям, Андрон скинул плуг, начал проверять упряжь.

— Слышал новости? — подошёл Иван, старший брат, широколицый, с хитрыми глазами.

— Какие ещё новости?

— Из города пишут — нового комиссара прислали. Молодого, рьяного.

— Ну и что?

— А то, что теперь у нас порядки наводить будут, — Иван понизил голос. — Колхозы организовывать.

Андрон замер, чувствуя, как в животе холодеет.

— Кто сказал?

— Да все говорят. В волости уже списки составляют, кто в колхоз идти должен.

— Не пойду, — резко сказал Андрон.

— Ты-то не пойдёшь, а тебя заставят, — в разговор вмешался Фёдор, младший, всегда более осторожный. — У тебя земли много, скота. Ты им как бельмо в глазу.

— Земля-то моя! — Андрон ударил кулаком по телеге. — Я её кровью полил!

— Твоя, да не твоя, — раздался голос отца. Все обернулись. Старик стоял, опираясь на палку, и его лицо было серьёзным. — Теперь земля государственная. А мы на ней так, работники.

— Не может этого быть! — Андрон чувствовал, как гнев поднимается к горлу. — Мы же…

— Мы ничего, — перебил отец. — Время теперь такое. Кто против — того и раскулачат.

Наступило молчание. Даже Мишка, подошедший с куском хлеба, замер, чувствуя напряжение.

— Ну, работать будем или языки чесать? — наконец сказал старик и махнул рукой.

Братья разошлись. Андрон взялся за плуг, чувствуя, как пальцы сами сжимаются в кулаки.

День выдался тяжёлым. Солнце пекло немилосердно, спина горела, а руки, державшие плуг, немели от напряжения. Мишка то и дело подносил воду, но даже питьё не спасало. Во рту стояла горечь от пыли и усталости.

К полудню приехали женщины с обедом, Устина с невестками. Они разложили на траве хлеб, сало, огурцы. Андрон ел молча, чувствуя, как взгляд жены скользит по его лицу.

— Что случилось? — наконец спросила она.

— Ничего, — буркнул он.

— Не врёшь?

— Оставь, — он резко встал. — Пойду работать.

Остаток дня прошёл в молчаливом напряжении. Даже братья, обычно любившие пошутить, сегодня были угрюмы.

Только к вечеру, когда солнце уже клонилось к лесу, Андрон позволил себе остановиться, выпрямить спину. Он посмотрел на поле, половина которого ещё не вспахана.

«Завтра», — подумал он.

И вдруг вспомнил Арину. Её испуганные глаза. И то, как её отец сказал: «Ты — кулак». Словно это было обвинение, а не случайное ругательство.

Глава 3

Глава третья

Лошадь плелась устало, едва переставляя ноги, а телега скрипела на ухабах, будто жалуясь на долгий день. Андрон сидел, свесив ноги, и курил, глядя, как закатное солнце растекается багрянцем по крышам изб. Мишка дремал рядом, уткнувшись в его плечо.

Въезжая в село, они сразу почуяли неладное. У колодца, где обычно к вечеру собирались лишь бабы с вёдрами, сейчас толпился народ. Мужики в замасленных зипунах размахивали руками, старухи в потёртых платках что-то бурно обсуждали. Были тут даже ребятишки, забывшие о своих играх. Голоса звучали громко, взволнованно, и сквозь общий гул прорывались отдельные слова:

— Комиссар… Собрание… Колхоз…

Андрон нахмурился и тронул вожжами.

— Пап, что там? — проснулся Мишка, протирая глаза.

— Ничего. Сиди.

Они подъехали ближе. Люди, заметив Андрона, слегка расступились. Уважение к нему чувствовалось даже в этом жесте.

— Здорово, — кивнул он, снимая картуз.

— Здорово, Андрон Савельич, — отозвались несколько голосов.

— Чего народ взбудоражен?

— Да комиссар новый, — заговорил рослый мужик с рыжей бородой, сосед Терентий. — Сегодня приехал, и уже сейчас в клубе собрание собирает. Говорит, Москва велела всем в колхозы вступать.

— Всем? — Андрон медленно выпустил дым.

— Ну, не всем, — вмешалась старая Дарья, мать троих сыновей. — Беднота, говорят, может вступать, а кто побогаче… — она запнулась, бросая на Андрона косой взгляд.

— А кто побогаче — тому радоваться надо, что у него есть чем с голоду помереть? — резко сказал рыжий Терентий.

Народ зашумел. Кто-то крикнул:

— Да ведь землю у богатеев отберут!

— А кто её пахал? Кто удобрял? — заспорил другой.

Андрон стоял молча, чувствуя, как в висках начинает стучать.

— Андрон Савельич, — вдруг обратился к нему худой мужичок в рваном зипуне, — ты как думаешь? Вступать, что ли?

Все замолчали, ждали. Даже дети притихли.

Андрон медленно стряхнул пепел с цигарки.

— Земля, — сказал он, — она как живая. Кто её любит, того и слушается. А если пахать её будут те, кто в жизни сохи не держал, что там вырастет?

— Так ведь не мы решаем! — крикнул кто-то с задних рядов.

— Пока решаем, — Андрон бросил окурок под ноги. — Завтра — не знаю как будет. Знаю лишь одно, что когда земля барской была, было разделение. А когда всё общее стало, каждый взял по возможности. Иль теперь кто-то нас Кулаковых баринами нарекает, а?

Он взял вожжи, кивнул людям:

— Прощевайте.

Телега тронулась, а за спиной у него снова поднялся шум, теперь уже громче и злее.

Ужин прошел в тяжёлом молчании. Устина хлопотала у печи, Мишка клевал носом над тарелкой, а младшие дети, шестилетняя Машка и четырёхлетний Петька, уже спали на полатях.

— Ты пойдёшь? — вдруг спросила Устина, ставя перед ним миску с картошкой.

— Куда?

— На собрание.

— Не вижу смысла.

— Все пойдут, — она села напротив, сложив на столе красные от работы руки. — И отец твой пойдёт, и братья.

— Ну и пусть идут.

— Андрон… — её голос дрогнул. — Ты же понимаешь, что если не пойдёшь, это только хуже будет?

Он резко поднял глаза:

— Что значит — хуже?

— Люди подумают, что ты боишься. Или что ты против власти.

— А я и есть против, если эта власть моё хозяйство отбирает!

Устина побледнела.

— Ты с ума сошёл! Так нельзя говорить!

Андрон встал, отшвырнув лавку.

— В своём доме я что хочу, то и говорю! Тебе ж разговоров со мной не хватало, а теперь слушать не хочешь.

Он вышел во двор, где уже сгущались сумерки. Где-то за селом кричала сова, а из-за леса поднималась луна, такая бледная и холодная.

Прошло полчаса, может, больше. Дверь скрипнула — это вышла Устина.

— Андрон… — она подошла, осторожно коснулась его плеча. — Пойдём. Вместе.

Он хотел было огрызнуться, но в её глазах увидел не упрёк, а страх. За него. За детей.

— Ладно, — буркнул он. — Только ты останешься с детьми.

Клуб, бывший в царские времена церковью, а ныне дворцом с вырванными иконами и замазанными фресками, светился всеми окнами. У крыльца толпился народ: мужики курили, бабы перешёптывались, ребятня бегала под ногами.

Андрон, подходя, сразу увидел своих. Отец стоял с братьями, хмуро слушая, как Иван что-то горячо доказывал. Мать, завернувшись в платок, молчала рядом.

— Пришёл, — кивнул отец.

— Пришёл, — ответил Андрон.

— А я говорил, что он придёт, — встрял Иван.

Андрон хотел ответить, но тут взгляд его скользнул в сторону, и он увидел их.

Семён Безденежный стоял с краю, окружённый своими детьми — двумя тощими сыновьями и дочерьми. Арина была среди них, закутанная в серый платок, и когда её глаза встретились с Андроновыми, она быстро отвернулась.

— Эти-то уж точно за колхоз будут, — прошептал Иван, следуя за взглядом брата. — У них и взять-то нечего. Им выгодно на чужом добре своё наживать.

Андрон ничего не ответил. В этот момент двери клуба распахнулись, и из них вышел молодой парень в кожанке, с револьвером на боку.

— Товарищи! — громогласно крикнул он. — Собрание начинается!

Народ зашумел, двинулся к дверям. Андрон, толкаясь в толпе, вдруг почувствовал, как кто-то слегка задел его руку. Он обернулся. Арина быстро прошла мимо, даже не взглянув, но на его ладони осталось тепло её пальцев.

И это было единственное, что согревало его, когда он переступал порог клуба, где в воздухе уже висел тяжёлый, как предгрозовое небо, запах людского страха.

Глава 4

Глава четвертая

Бывшая Преображенская церковь, ныне гордо именуемая «Клубом имени Первого мая», едва вмещала набившийся народ. Люди стояли плечом к плечу, заполнив не только расшатанные скамьи, но и все проходы, и даже пространство у замазанных известкой иконных ниш.

Густой воздух был пропитан запахом махорки, овчинных полушубков и древесного дыма, въевшегося за зиму в одежду. Высокие стрельчатые окна, лишённые когда-то цветных витражей, теперь тускло отражали колеблющийся свет электрических ламп, развешанных по краям импровизированной сцены, бывшего церковного амвона.

На возвышении за столом, покрытым кумачом с небрежно нашитыми серпом и молотом, расположились пятеро. В самом центре сидел молодой комиссар в новеньком кожаном пальто. По бокам двое военных с наганами в кобурах. По краям местный председатель сельсовета Фрол с вечно потным лицом и секретарь партъячейки, худощавый интеллигент в роговых очках.

Комиссар, представившийся как Алексей Петрович Воронцов, лет двадцати пяти, с пронзительным взглядом и аккуратно подстриженными «буровскими» усами, начал речь, откашлявшись в кулак:

— Товарищи крестьяне! Советская власть прислала меня, чтобы разъяснить вам великую задачу, стоящую перед всей страной. — Его голос, намеренно тихий вначале, постепенно набирал силу, заполняя высокие своды бывшего храма. — Мы начинаем великое дело коллективизации, которое навсегда изменит вашу жизнь к лучшему! Это не просто объединение хозяйств, а путь к новой справедливости, где каждый будет получать по своему труду, а не по количеству десятин, нажитых непосильным трудом батраков!

В задних рядах поднялся высокий старик с седой, как лунь, бородой. Староста соседней деревни Яков Потапович, уважаемый всеми за мудрость и справедливость:

— А как же заветы предков, Алексей Петрович? Земля, политая потом наших отцов и дедов... Разве можно её отдавать в общий котёл, словно последнюю картофелину в голодный год?

Комиссар резко встал, упёршись ладонями в красное сукно:

— Ваши деды жили в темноте и невежестве, товарищ! — его глаза горели фанатичным блеском, а голос звенел, как натянутая струна. — Мы же строим новый мир, где не будет кулаков, высасывающих соки из бедноты! Где все будут равны перед лицом советской власти! Где трактора заменят ваши убогие сохи, а электричество — лучины!

Андрон, стоявший у стены возле выхода, не выдержал и громко произнёс, перекрывая шум толпы:

— А если человек землю кровью и потом поливал? Если он не покладая рук работал с утра до ночи, пока другие водку в кабаке пропивали? Это тоже называется несправедливостью?

В зале загудело, как потревоженный улей. Комиссар медленно повернулся к Андрону, внимательно его оглядев:

— Товарищ, как ваша фамилия?

— Кулаков. Андрон Савельич.

— А-а, — протянул комиссар, многозначительно переглянувшись с военными, — вот оно что. — Он театрально повернулся ко всем собравшимся: — Видите, товарищи? Классовый враг сам себя проявляет. Как говорил великий Ленин: «Кулак — это кровопийца, мироед и спекулянт».

— Так в ком ты, мил человек, кулака-то увидел? — выкрикнул из последних рядов мужик Степан. — Я ток когда совсем малым был, видел парочку. А после Революции ни одного. Как пить дать, ни единого кулачишку.

Отец Андрона, Савелий Кузьмич, сидевший в первом ряду, медленно поднялся, опираясь на резную трость:

— Сын мой правду говорит, гражданин начальник. — его низкий, грудной голос заставил притихнуть даже самых шумных. — Мы землю не грабили, не отнимали. Каждый колосок своим трудом выращен. Мои руки, — он поднял свои ладони с толстыми, как корни деревьев, пальцами, — вот они какие. Это руки хлебороба, а не кровопийцы.

Комиссар резко хлопнул ладонью по столу, отчего задребезжали стёкла в окнах:

— Именно так и говорит кулак! — он начал нервно расхаживать по сцене, как хищник в клетке. — А я вам расскажу, что такое настоящая правда! Правда — это когда дети бедняков пухнут с голоду, пока у таких, как вы, амбары ломятся от зерна! Правда — это когда батрак пашет на вас за горсть муки! Это и есть ваша «справедливость»?

— Кулаковы не кулаки! У них просто фамилии схожи. — выкрикнул кто-то, и зал разразился заразительным смехом.

Вдруг из толпы раздался тонкий, но чёткий голос. Это была Арина, неожиданно для всех поднявшаяся с места:

— А разве можно отнимать у одних, чтобы дать другим? Разве это и есть новая справедливость? — её голос дрожал, но слова звучали отчётливо.