Яна Дин Никто не узнает

— Прости, но ты слишком старый для меня, господин адвокат.

Инесс испарилась. Вертихвостка, звонко заливаясь смехом, вприпрыжку выскочила из узкого прохода и скрылась среди книжных стеллажей, оставив меня наедине с дурманящим ароматом.

Когда я вернулся к нашему месту, то обнаружил, что Инесс убежала, оставив после себя маленькую записку:

«Мой поцелуй будет дорого тебе стоить, господин адвокат.

И. К.»

На лице сама собой расплылась улыбка. Я плюхнулся на стул, не выпуская записку из рук, и обнаружил, что сердце забилось быстрее. Оно вытворяло такое только рядом с одной женщиной. По крайней мере, так я думал до этого момента.

И что-то во мне окончательно рухнуло от воспоминаний.

— Догоняй! — кричал я и брат громко рассмеялся, когда я трусцой обогнал его на побережье.

Дарио бросился следом. Солнце еще не встало. Мы выходили на пробежку в пять утра, чтобы успеть встретить рассвет и купить по пути самые вкусные круассаны.

— Негодяй, — выдохнул он, глубоко вдохнув и с легкостью поравнявшись со мной.

На побережье не было ни души. Волны бились о берег, чайки перекликались над головой, а где-то неподалеку пела молодежь, которая, похоже, даже не ложилась спать.

Спустя час мы остановились у прилавка булочной. Дарио купил круассаны, и мы отправились домой, неспешно шагая в сторону нашего спального района. Ввалились в дом, где на кухне мама напевала какую-то песню, а папа что-то бормотал, наверняка сидя за очередной газетой. Пахло сырниками и свежесваренным кофе.

— Мы принесли сладости! — прокричал я с порога, направляясь на кухню с коробкой круассанов.

— Отлично, садитесь завтракать, — улыбнулась мама, ставя на стол сырники.

— Как вкусно пахнет! — Я закатил глаза от удовольствия.

Жаклин, сидевшая рядом с папой и разливавшая чай, улыбнулась в ответ:

— Конечно, мадам Костано постаралась.

Пока мы завтракали, брат убежал собираться на работу. Дарио жил своей работой, выкладываясь до последнего ради повышения. Я гордился им как никогда, и именно поэтому поступил на юридический, желая стать таким же, как он.

— Не опаздывай на пары, — пригрозил мне пальцем Дарио, поцеловал родителей, прихватил круассан с кофе и впопыхах убежал.

— Этот мальчик и детей будет заводить со своей работой? — покачал головой папа, сворачивая газету. — У него вообще есть молодость?

— Перестань, — мама накрыла ладонь папы своей, мягко улыбаясь. — Каждый волен выбирать собственный путь.

Я навсегда запомнил те прекрасные дни, незадолго до ужасных событий. Это были последние утра, когда мы с братом бегали вместе, когда я еще видел папу и маму, смотревшую на меня горящими глазами, без тени сожаления.

***

Наши занятия с Инесс продолжились, несмотря на произошедшее в библиотеке. Мы отлично игнорировали все, что между нами происходило, словно ничего и не случилось.

Малая готовилась к помолвке. Она рассказывала об этом каждый чертов день, даже когда ее никто не спрашивал. Я наизусть выучил, какой наряд она выбрала, какого стилиста позвала и в каком оттенке будут салфетки на столе.

Инесс мечтательно вздыхала, рассказывая, как сильно ждет этого дня. Строила догадки о том, какое кольцо выберет для нее Валентин, и вытягивала пальцы, словно уже примеряла его.

Гребаный Валентин.

Еще никогда мне так сильно не хотелось кого-нибудь убить.

Я понятия не имел, что со мной происходит. Секретари в офисе разбегались при виде меня, потому что я мог сорваться на любом из них. Мой член наложил на меня проклятье. Я не мог трахнуть даже шлюху.

Просыпаясь по утрам, я уже ненавидел саму мысль о том, что придется выходить из дома и снова видеть Инесс. Потому что при каждой встрече я жаждал залезть, в самом извращенном смысле этого слова, в трусики девушки, которая была младше меня на тринадцать лет.

Сегодня Инесс почти закончила половину проекта. Оставалось только отрепетировать его защиту.

— Что будем есть сегодня? — спросила она, откинувшись на спинку стула.

На ней были обычные широкие джинсы с низкой посадкой и молочный корсет, открывавший изящные женские плечи и ключицы, по которым мне так сильно хотелось провести языком. Оценивать ее луки стало сродни привычке. Я был готов записывать или фотографировать каждый ее образ, потому что мне до мурашек нравился ее стиль.

— Как насчет рыбы?

А это стало нашей традицией — удирать через запасной выход, чтобы Баро нас не поймал. Иногда мы завтракали у Николь, а порой убегали куда-нибудь подальше. Кроме того, я заметил, что мне нравилось слушать Инесс. Она рассказывала, как мечтает побывать в библиотеках Венеции. А еще мне нравился ее голос. Каждый день она пела вместе с Мюсо, трубадуром из переулка позади библиотеки. Все местные уже запомнили Инесс и постоянно просили ее спеть.

Меня удивляло, как легко она находила общий язык с незнакомцами и как сильно любила детей. Любых, каких только встречала.

— Отлично, я закрываю счет, — подмигнула Инесс.

— Ни за что, — я захлопнул книгу и тут же отрицательно покачал головой. — Я даю женщинам деньги. И оплачиваю за них тоже я, когда они рядом. Это не обсуждается.

— Я не твоя шлюха, — нахмурилась она.

О, милая, в последнее время у меня нет никаких шлюх, кроме гребаной руки и воображения о тебе.

Я спятил.

— О, это тоже, — усмехнулся криво, — Чтобы трахнуться я тоже плачу.

— С каких пор мы так откровенничаем, господин адвокат? — выдвинула бровь Инесс.

— Это не откровение, toxique, — подмигнул я. — Просвещение. Решил объяснить тебе, как устроен мир взрослых.

— Какая щедрость с твоей стороны, — фыркнула она и вновь скрылась за ноутбуком.

Мы вышли из библиотеки спустя час и направились к моей машине, припаркованной у обочины в конце переулка, чтобы Баро не узнал, с кем практикуется малая.

Во всем этом было что-то забавное. То, как Инесс скрывала наши встречи от остальных. Когда я приезжал в их дом для подписания документов дона Лоренцо, она даже не поднимала головы от книги, сидя в гостиной. Совсем другое дело — ее мать, которая никогда не упускала возможности окинуть меня неприязненным взглядом.

— Знаешь хорошие места? — поинтересовалась Инесс, усевшись в автомобиль так, словно он принадлежал ей. Иногда мне правда казалось, что ситуацией управлял явно не я.

— Да, но там еда на вынос, — ответил я, заводя свою малышку и выезжая на дорогу.

— Поедим в машине?

— Где угодно, лишь бы твой телохранитель не начал тебя искать, когда поймет, что тебя нет в библиотеке.

— Отлично, выкрутимся.

Мы подъехали к моему любимому рыбному прилавку, где жарили морепродукты. Я заказал шикарный сет на двоих, пока Инесс болтала с рыбаком за прилавком.

Она была Конселло, но в ней не было ни капли высокомерия по отношению к другим. Инесс могла запросто завести разговор даже с бездомным, если ей того хотелось.

— Ваш заказ готов, — мужчина протянул нам контейнеры с рыбой и жареными овощами.

Рыбная лавка находилась у берега пляжа Cala Pulcino14*, поэтому я предложил устроиться у скалы.

— Хорошей торговли! — пожелала Инесс рыбаку и побежала за мной.

Мы устроились у скалы. Я протянул Инесс свой пиджак, чтобы она могла сесть на него, а сам опустился прямо на камень рядом с ней.

— Спасибо, — поблагодарила она и надела белые очки, спасаясь от солнца. Благо легкий ветерок не давал нам умереть от жары.

Вода казалась совершенно бирюзовой. Я открыл бумажную коробку с рыбой и овощами, поставил ее между нами и протянул Инесс салфетки с пластиковыми приборами.

— Почему ты улетел в Ломбардию? — неожиданно спросила она, надкусывая кусочек дорады. — Из-за моего признания?

Мы еще ни разу не поднимали тему того, что произошло пять лет назад. Тогда Инесс призналась, что любит меня, а я отверг ее. В тот момент это казалось самым правильным решением. Но я не собирался улетать, пока…

— Даниэль увидел твое сообщение. То самое…

Инесс замерла с кусочком рыбы у губ и медленно повернула ко мне голову. За темными стеклами очков я не видел ее глаз, но приоткрытые губы выдавали потрясение.

— О… о поцелуе? — переспросила она, будто до последнего надеялась, что ослышалась.

Я кивнул, поджимая губы.

— Я улетел, во-первых, потому, что нужно было разбираться с имуществом де Лазаров. Во-вторых, ты должна была понять, что между нами ничего не получится.

— Я была маленькой и наивной, Тристан, — она назвала меня по имени, а значит была на полном серьезе, несмотря на улыбку. — Мне правда казалось, что ты тот самый. Но это далеко не так.

— Прости, — мой взгляд направился вдаль, к горизонту.

— За что? — усмехнулась Инесс, — За то, что сказал, как есть? Не давал ложных надежд и был честен со мной?

— За то, что наговорил о родителях.

Инесс замолчала, потом закинула в рот помидор черри, и спустя минуту молчания ответила:

— Но ведь и в этом ты был прав. Я никогда не была для отца чем-то большим, чем сосуд, который он показывал всем в качестве дочери. А мама хотела наполнить меня кристально чистой водой, не зная, что внутри меня столько трещин и грязи.

— Но при этом ты сохранила собственное «я», что важно.

— Может быть, — пожала плечами малая. — А твоя мама? Какая она?

Я улыбнулся, несмотря на давящее чувство в области солнечного сплетения.

— Она чистая француженка, у нее очень интересный акцент, и она всегда принимала нас с братом такими, какие мы есть. Наверное, это и вправду важно — когда тебя принимают со всеми изъянами и не пытаются переделать.

— Именно, — грустно шмыгнула носом Инесс. — А как верить в то, что тебя примут настоящую, если этого не делают даже собственные родители?

— Однажды обязательно появится человек, который полюбит тебя такой, какая ты есть, — я сделал глоток пива, украдкой взглянув на малую.

Мне тридцать три. Нашел ли я такого человека? Нет. Может, я и соврал, говоря это, ведь порой даже самый близкий человек не способен принять твои изъяны. И, конечно, мы не вправе его за это осуждать. Иногда даже мы сами не можем принять собственные недостатки, что уж говорить о чужих людях, верно?

— Что еще можешь рассказать о своей маме? — Инесс явно не желала продолжать эту тему, и я был не против ее сменить.

— Главная мечта мадам Барбары… мои дети. — Сам не верил, что сказал это.

— Каждая мать желает увидеть внуков, — рассмеялась Инесс. — Твоя мама одна из них.

От этих слов мне захотелось утопиться прямо здесь, посреди лазурного моря.

— Я никогда не женюсь, — отстраненно ответил я.

— А если…

— Даже если буду влюблен, — сразу перебил я. — Любовь проходит. Страсть проходит. Чувства проходят. Все это развеивается, как дым, и не остается ничего, кроме дыры в сердце.

Я просто не мог пережить все это снова.

— А вы, мадемуазель? — повернулся корпусом к Инесс, — Уверены на счет Валентина?

Инесс изменилась в лице. С усмешкой отвела взгляд, от меня, словно я говорил какой-то бред.

— Бояться, наверное, стоит ему.

— Не могу поспорить.

Инесс рассмеялась, толкнув меня плечом, и я почти рухнул на землю. Ее смех был таким искренним, проникал в глубокие затворы моей души. Мы просидели у скалы почти час, прежде чем телефон Инесс зазвонил, и девушка поменялась в лице.

— Мама, — прошептала она, глазами полных паники.

Примечания