Полная версия:
Яков Анатольевич Савельев Сумрачная соната старого города
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Диалог прервался. Гудело пламя, колёса поезда стучали, словно сердце мира.
— Если я теперь только пыль, отчего же мне, теряя чувства, именно сейчас, в этот момент, так тяжко от моего сожаления? Я бы хотел...
Не успев договорить, Миша заметил, как лёгкий ветерок, задувавший через открытые пространства по бортам кабины, и в самом деле постепенно выносил то, чем, по словам печи, он, собственно, и являлся.
Он осознал, что больше не в состоянии говорить, — как будто ветер так же сдул и его язык.
— Это, Мишенька, добрый знак.
А тем временем мы увлеклись беседой. Мой друг, ты и в самом деле буквально распыляешься попусту.
Придержи свои речи на потом, юнга, будет у тебя шанс наговориться, ибо у кого-то там на тебя таки всё ещё есть другие планы.
Из чёрного дальнего угла у тендера — настолько тёмного, что на его стенках едва отблёскивало пламя печи, — вдруг показалась уже знакомая своими чертами плотная фигура вагоновожатого.
Хрипловатый резкий голос уже не шуршал в голове отзвуком гудящего пламени из топки, а вполне осязаемо сотрясал воздух, заставляя Мишу ощущать вибрацию от каждого слова всем своим естеством.
Перикл подошёл к тендеру и, вынув из него лопату, принялся ловко забрасывать в топку уголёк.
Закинув примерно ведро каменного угля, он бросил лопату обратно в тендер и стёр пот с собственного лица чёрной от угольной пыли рукой.
К этому времени Миша уже категорически не мог понять, где именно находится в этой кабине.
Когда он говорил, он слышал себя так, как будто разговаривал с уровня пола — примерно у подножия агрегата, увенчанного наверху серым торчащим в сторону рычагом с чёрным эбонитовым набалдашником.
Кабину он созерцал с противоположного угла, на уровне потолка.
Слышал же он буквально тем местом в пространстве, где сейчас находилась основная куча серого пепла.
— Кажется, тебя слегка подсдуло. Вот дела.
Ну? И из чего же испечь этот пирожок, коли муки совсем не впрок?
А ну-ка, Мишка, соберись!
Перикл невесть откуда выхватил метлу и принялся аккуратно сметать серую пыль из разных углов кабины непосредственно в центр, поближе к топке.
Намотанная на потолке паутина тоже улетела в общую кучу.
Сброшенная с метлы, она от близкого жара печи сгорела в полёте, едва не долетев до пола, и упала такой же серой пылью.
На некоторое время Миша ощутил некоторую целостность. Теперь, незримо собравшись, он как будто сидел на служебном стуле, разглядывая всё это действо со стороны.
Однако чего-то всё ещё явно не хватало.
Он попытался обратиться к Периклу, но так и не смог заговорить.
Перикл же медленно поднял с пола тело ворона, потряхивая им в правой руке.
Посмотрев в сторону Миши, он с иронической ухмылкой покачал головой.
— О! Ты сегодня просто неописуемый везунчик.
Во-первых, тут ровно столько, сколько не хватает.
Во-вторых.
Ты представляешь, какое дело?
То, что было твоим языком, уже давно сдуло. Но вот этот ворон! Этот ворон — он, блин, говорящий! Представляешь? Жрец!
Значит, мы с тобой всё-таки ещё поболтаем! Какой случай! А?!
Периклу явно понравился собственный странный каламбур, и он хрипло расхохотался, попутно швырнув тело птицы прямо в печь.
Печь охотно поглотила угощение, выбросив наружу целый сноп искр.
Через минуту бывший вожатый трамвая, а теперь уже паровоза, ловким быстрым движением лопаты извлёк обратно горстку золы. Сделав это, он тут же высыпал её в общую кучу пепла, перемешав всё краем лопаты.
Миша, находясь в прозрачном, почти эфирном состоянии и почему-то в необъяснимом воодушевлении, вдруг ощутил странное.
Внезапно пол-лица вздыбилось и покрылось перьями, а у переносицы вырос большой чёрный клюв.
В панике он вскочил со стула, схватившись за лицо, в том числе и за тот огромный чёрный отросток, что вырос у него на месте рта и носа.
Где-то в горах завыл ветер. Лицо Перикла снова сделалось серьёзным.
Он достал из кармана своего комбинезона небольшой кружевной платочек и принялся вытирать вспотевшее лицо.
— А сейчас сделай то, что я велю тебе. Сделай побыстрее, пока ветер с гор не сорвался вниз.
Оботри этим прахом своё тело с головы до пят. Оботри как следует, чтобы каждая пылинка из этой кучи впиталась в твоё тело.
Больше не ходи в вагон.
После того как станет тело твоё серым, как этот пепел, выйдешь отсюда через правый по ходу паровоза проём.
И впредь запомни мои слова. — Он остановился и внимательно посмотрел на Мишу, который растерянно осунулся обратно на металлический стул, боясь даже открыть свой новый рот.
Глаза Перикла принялись переливаться голубым и перламутром, почти гипнотизируя.
— Не каждый ростовщик сохранит то, что выменял у наивного.
Не каждый сможет простить тебя в глазах того, кто приставил его к тебе.
Не сори судьбами тех, кто тебя любит.
А теперь иди, жрец.
Ходи так по миру. Ходи, пока не окажешь последнюю услугу тому, кто воистину заслужил её более всех.
Тогда будет наш договор расторгнут.
Опасайся того, что в сумерках.
Знай: нет ему места ни в сумерках, ни во тьме, ни в свете белом.
Став на пороге, прямо у края проёма между локомотивом и тендером, Перикл вдруг вывесился всем телом наружу, оторвав одну ногу от пола.
— Ах да. Перед тем как будешь уходить, закинь ещё пару вёдер угля в топку. В благодарность за твой новый очаровательный болтливый клюв.
Сказав это, Перикл расхохотался вороньим смехом и тут же сбросился вниз, моментально исчезнув с порога локомотива, словно в небытие.
Миша стоял молча, не чувствуя себя ни человеком, ни зверем, однако явно сохраняя то, что можно было бы назвать ясностью разума.
Где-то в горах, ещё ближе, снова взвыл ветер. В кабину проник небольшой сквозняк.
Не теряя времени, он наклонился к собственному праху и сперва слегка прикоснулся к нему.
Кончики пальцев тут же ощутили весь спектр утраченных чувств.
Невероятно обрадовавшись этому факту, Миша принялся покрывать пеплом всё своё тело.
Смоченный потом, он охотно приставал к коже, казалось, словно тонкими волокнами впитываясь внутрь пор, навечно связывая серую пыль и плоть.
Постепенно стали возвращаться контуры его тела. Он снова ощутил жар топки и лёгкий прохладный приятный сквознячок, доносившийся со стороны проёма между кабиной и тендером.
Чтобы выполнить завет Перикла как следует, он лёг на пол и принялся валяться и вертеться по всей кабине.
Наконец, покрыв всё своё тело пеплом, а также сажей от угля, Миша поднялся на ноги и, ссутулившись, испуганно глянул на топку.
Ощупал своё лицо. Оно было вполне человеческим.
Глянул в сторону правого проёма, в который завещал ему выйти Перикл.
Там, теперь совсем недалеко, под светом яркой луны проплывали могучие горы с едва различимой растительностью и скалами на склонах.
Паровоз явно набирал высоту, двигаясь немного вверх по наклонной.
Памятуя прошлые падения с трамвая, он неохотно, крепко схватившись за вертикальный поручень у края кабины, выглянул наружу.
Внизу зиял обрыв. Чёрные скалы сулили неминуемую гибель любому, кто попытался бы выпрыгнуть из паровоза.
Стук колёс, изнутри кабины звучавший умиротворяюще, здесь казался холодным и жестоким боем с силами природы этого огромного могучего механизма. Резким и неумолимым, как сталь, давящая всё под башмаком гиганта.
Смотреть туда было страшно. О прыжке в эту бездну не могло быть и речи.
В растерянности, вернувшись к топке, Миша вдруг вспомнил о завещании Перикла забросить уголь в печь.
Он охотно принялся за это, чтобы хоть как-то отвлечься от мысли о том, что ему, чтобы вернуться домой, всего-то и требуется — выброситься из поезда в скалы.
Взяв лопату, он забросил первую порцию угля.
Печь, словно получив гастрономическое удовольствие, проглотила уголь и издала низкий гул.
В этот момент на поезд неожиданно налетел очень сильный ветер. Мощным потоком, ворвавшись внутрь кабины, он толкнул Мишу в спину, заставив уронить лопату.
Из печи показались длинные языки пламени.
Через несколько секунд топка вдруг заревела, и снаружи машины то тут, то там стали раздаваться всплески паровых гейзеров.
Затем печь буквально взбесилась, извергнув в кабину огненный поток, и Мишу выбросило наружу.
Теперь он падал.
Иногда возвращался мощный воздушный порыв. Словно дурачась, он подбрасывал его снова вверх, и Миша, барахтаясь мимо проносящейся бесконечной вереницы огоньков светящихся окон, словно кадров киноплёнки, мог даже различить некоторых пассажиров.
Подлетев по касательной, он падал снова.
Так продолжалось до тех пор, пока в один момент его падение вдруг не замедлилось и поток воздуха не стал поднимать его выше и выше.
Наконец он отстал от поезда, чей светящийся длинный хвост уходил по долине дальше, постепенно скрываясь за очередной горной грядой.
Несмотря на это, в его голове, словно по инерции, словно фантом, продолжал резонировать стук колёс.
Вдали показались огоньки большого города.
Поток ветра нёс его туда.
Когда уже стали угадываться некоторые контуры знакомых домов, неожиданно, стремительно налетев со стороны, нечто мягкое попало ему прямо в лицо, тут же скрыв весь обзор.
Исчезли ночные пейзажи, пропал шум стремительного ветра, исчез даже стук железнодорожных колёс о шпалы, продолжавший преследовать его с момента падения. Весь мир моментально провалился и растворился в темноте, как будто даже не существовал вовсе.
***Дуновение влажного ветра. Запах грозы.
Открыв глаза и вдруг не увидев ровным счётом ничего, Миша принялся судорожно размахивать руками. Наконец он избавился от ограничивающего обзор головного убора, видимо сползшего ему во сне на лицо.
Тревожно осмотревшись, как обыкновенно оглядываются внезапно разбуженные или застигнутые врасплох люди, он осознал, что сидит на какой-то старой обшарпанной лавке.
По обе стороны от него простёрся знакомый, безлюдный и едва освещённый Сквер Поэзии.
О его ботинок, подгоняемая довольно сильными порывами ветра, с лязгом катаясь туда-сюда, слегка билась расколотая зелёная стеклянная бутылка.
Неимоверно болела голова.
Просидев так ещё полминуты не шевелясь, Миша наконец окончательно пришёл в себя. Осмотрел руки и ноги. Потом коснулся своего лица.
— Ничего, — с облегчением и растерянно произнёс он.
Он был одет, небрит, немного пьян и в общем был в порядке, не считая того факта, что его настигла беспощадная мигрень.
Мигрень и усталость. На несколько минут в голове воцарилась полная тишина. Больше ни о чём не хотелось думать. Думать было неприятно.
Поднявшись с лавки, он подхватил в полёте поднятую ветром, вечно пытающуюся потеряться шляпу. Поборов приступ головокружения, прохожий неровной походкой двинулся в сторону Рымарской.
Абсолютно пустые улицы города дышали холодным ветром. Дождь, сперва прилетавший редкими каплями, которые приносили воздушные вихри, превратился в плотный поток.
Роковой фонарь
Мимо Благовещенского собора, преодолевая штормовой ветер и осадки, держась обеими руками за газету над головой, быстрым шагом пронёсся тёмный силуэт невысокого, плотно сложенного человека.
Забежав в первую попавшуюся подворотню, насквозь промокший и трясущийся от холода, он, судорожно потирая плечи, прислонился к стене.
Исполинский треск вдруг накрыл пространство, и, словно от могучего крыла, в улицу рванул воздушный поток. Прохожий, щурясь от заливающего глаза дождя, взглянул на небо. Вода срывалась вниз буквально потоками, чтобы неминуемо разбиться о тротуар.
Казалось, не только тучи водили свой разнузданный хоровод в этой перевёрнутой прорве. На секунду, во вспышке далёкой молнии, ему почудилось, как будто в грозовом небе, на фоне облаков, выделился силуэт могучей гигантской птицы. Внезапно её серая плоть покрылась жилами яркого света, и вдруг в болтающийся посреди улицы фонарь ударил столб неудержимой энергии. Фонтан искр осветил стены соседних домов. Окна погасли, и улица, да, наверное, весь город, погрузилась в полную тьму, напоследок лишь изредка помигивая отказывающими один за другим уличными фонарями.
Оторопев от первобытного ужаса, мужчина, схватившись за уши, прижался к стене.
Пахло сгоревшей изоляцией. Но вспыхнувшие провода быстро погасил необыкновенно сильный ливень, какого в этих местах не видели уже много лет.
Так, отогревая тёплым дыханием околевшие руки, мужчина стоял в подворотне минут пять, до тех пор пока его внимание не привлекло нечто странное.
Пульсирующее слабым синим светом, это нечто повисло между домами на высоте около пяти-шести метров над дорогой.
Удивительно, но источником странного свечения оказался поражённый молнией уличный фонарь.
Сперва под его плафоном что-то зашевелилось, потом замерло, и вот перегоревший фонарь потух совсем. Однако через пару секунд он снова засветился мягким, необыкновенно голубым сиянием, едва освещая стены и сделавшиеся совершенно мёртвыми большие чёрные окна типографии на другой стороне улицы.
Пересилив испуг и восстановившись после оглушительного удара молнии рядом, всё ещё дрожа от холода, мужчина приблизился к краю арки, чтобы получше рассмотреть этот необыкновенный и теперь единственный на всей улице источник света.
Гром прошёлся оглушительным раскатом, словно гигант пробарабанил по жестяным крышам домов громадными берцовыми костями.
Не обращая внимания на грозу, игнорируя плотный ливень, очарованный сиянием над головой, человек встал почти под самый плафон.
Вдруг под мутным стеклом что-то снова задвигалось, и стало понятно — там, внутри колбы уличного фонаря, явно находилось нечто живое. Оно шевелилось, вертелось, и чем интенсивнее оно двигалось, тем более ярко прорывался наружу этот необыкновенный свет.
Спустя минуту изнутри линзы стал доноситься слабый стук.
Негромкое поначалу, буквально напоминающее звук бьющейся о лампу светильника бабочки, постукивание становилось всё отчётливее и звонче.
Наконец один из ударов оказался настолько сильным, что толстое стекло, издав характерный звук, треснуло.
Человек, не отрывая глаз, отошёл обратно к краю арки, достал очки из залитого дождём, словно стакан, кармана и неуклюже надел их себе на нос. Интенсивно и бестолку он протирал мокрые линзы носовым платком, дабы убедиться, что это не оптическая иллюзия, но действие продолжалось, и мокрые диоптрии отражали сизое пульсирующее сияние из треснувшего фонаря.
Казалось, ничто не смогло бы его теперь отвлечь от этого дивного явления, но из глубин тёмной улицы вдруг донеслись странные шорохи, и вскоре шелест дождя дополнился многочисленными хлюпающими звуками, похожими на шаги десятков босых ног по мокрому асфальту.
Кто-то, невидимый за вуалью чёрных уличных теней, приближался безмолвно.
Стоило мужчине напрячь все свои чувства, чтобы осознать, что же такое движется в его сторону, как позади, из недр двора, в подворотне которого он находился, донёсся глубокий низкий вздох.
Словно ледяной поток, сошедший вместе с грозовыми осадками, в сердце ночного путника гадким сумраком вошла тревога, а вслед за ней и сам верный рыцарь тьмы — страх.
Нечто очень крупное, грузно наступая, вошло в подворотню со стороны двора, наполнив её неприятным запахом горелого мяса и волос.
Тёмное окно старой типографии отражало не только улицу, но и арку, где находился сам прохожий. Мелькнула молния, и мужчина вдруг заметил, что в мрачном проёме, кроме него, появился новый силуэт.
Едва взглянув через плечо и увидев, что именно к нему приближается, лысеющий полноватый мужчина в сером, насквозь промокшем плаще, вскрикнув от ужаса, снова выскочил из дворовой арки обратно на улицу. Оглядываясь, в одной из вспышек голубоватого света он в ужасе увидел часть туловища чудовищного создания, что будто выбралось не из мокрого двора, а из ночного кошмара. Человекообразная бестия, глядя на него холодными белыми зрачками, пригнув голову, теперь восставала прямо на том самом месте, где пару секунд назад был он сам.
Носок лёгкого, уже порядком заношенного коричневого ботинка предательски зацепился за бордюр, и мужчина упал на асфальт, сильно ударившись лицом.
Разбитый нос тут же пустил по мокрой дороге красный ручеёк, расплывавшийся вперемешку с дождевой водой.
— Ну куда же? Куда же вы так спешите, Павел Максимович?
Послышался низкий, но довольно приятный женский голос, который, казалось, словно эхом отражался в каких-то незримых глубинах небольшого тёмного двора за аркой.
Звуки шлепков босых ног заполонили пространство улицы, словно уже сотни стоп совсем близко топтали мокрый асфальт.
Павел Максимович, пронизываемый болью и страхом, корчился, лёжа на дороге, словно ужаленный змеёй заяц.
Наконец взяв себя в руки, он, едва привстав, перевернулся на бок, нехотя глядя в чёрную глотку дворовой арки.
— Это ты?! Что это... Что это такое с тобой? — прокричал прохожий, силясь перекричать шум дождя.
В подворотне, едва подсвечиваемой голубым сиянием фонаря, появился новый силуэт. Это была женщина, одетая в старомодное платье и, видимо, носившая вуаль на лице.
— Как неловко. Вы не узнаёте? Вы приглядитесь получше.
Павел Максимович, лёжа на боку, сощурившись от дождя, взглянул на огромную, едва различимую человекоподобную фигуру, стоявшую рядом с женщиной.
— Я потерял очки, ничего не вижу. Что это за животное?
— Ты принёс то, о чём мы с тобой договорились?
Женщина в подворотне, вовсе не силясь перекричать ливень, говорила спокойно и надменно, но каким-то образом Павел Максимович слышал её прекрасно.
— Да! Принёс! Где мой сын?!
— Вот твой сын, — силуэт женщины указал на чудовище, стоявшее рядом.
— Это шутка?! Я принёс то, что ты просила. Покажи мне сына.
— Покажи, что принёс ты.
Павел Максимович подтянул к себе портфель, валявшийся рядом, и, порывшись в нём немного, достал какой-то прозрачный предмет размером почти с кулак. Всё ещё лёжа на боку на мокром асфальте, он поднял его в вытянутой руке над собой.
Одновременно он забрался правой рукой в карман своего плаща, нащупав там холодную рукоять тяжёлого металлического предмета.
— Вот этот алмаз! Я украл его, как ты и просила. Теперь, пожалуйста, верни мне сына!
— Спасибо, Павел Максимович. Вы очень надёжный клиент. В наше время, знаете ли, это редкость. Дайте его мне.
Павел Максимович скривился, запыхтел и скорчил лицо в болезненной гримасе.
— Простите, я, кажется, сломал ногу. Возьмите его сами.
— Сами? Ну что ж. Мы можем и сами. Кирюша, подойди к папе и возьми камень.
Жуткое существо, блеснув белыми зрачками, молча двинулось в сторону лежащей на асфальте фигуры.
— Не подходи! Стой на месте! Я сказал — стой на месте!
Безмолвный гигант вышел из подворотни, явив жуткое, словно обожжённое, голое худощавое тело. Проходя под фонарём, одна из глазниц поглотила своей чернотой свет мелькнувшей зарницы.
Внезапно раздался хлопок.
Потом ещё один, и ещё, и ещё.
Великан, остановившись и издав утробный вздох, немного пошатнулся.
Из подворотни донёсся истерический смех. Там показались ещё два женских силуэта.
Помимо прочего, звук шагов во тьме становился громче.
Мужчина, едва поднявшись на ноги, обернулся и тут же пожалел об этом.
По правую руку от него в мокром сумраке маячили десятки босых голых ног.
Это было ужасно.
Абсолютно нагие. Женщины, мужчины и даже дети.
В свете частых вспышек ночного фейерверка ему показалось, что большинство из них были обыкновенной человеческой комплекции, однако всё же у каждого присутствовало какое-то явное уродство.
Некоторые выделялись особенно кошмарным видом.
У кого-то не было глаз. У некоторых других лица были искривлены отвратительным, неестественно огромным ртом в угрюмом выражении, с обвисшими краями губ.
И если остальные были хоть чем-то схожи с людьми, эти походили на них менее всего.
Мертвенно бледные и обезображенные, все они выглядели так, словно их достали из чрева кита.
Послышалось ещё два щелчка.
— Отошли прочь! — крикнул Павел Максимович и, вскочив на колени и судорожно вращаясь вокруг себя, выхватил из кармана перочинный ножик с серой пластиковой рукоятью в виде рыбки.
Однако что-то рухнуло на него, и мрачный промозглый мир, перевернувшись в его глазах вверх ногами, внезапно потух.
Из его руки на дорогу выпал тот самый камень.
Дальние и ближние вспышки молнии, немые, то и дело озаряли содержимое мокрых мрачных улиц.
Изуродованная толпа топталась молча, алчно взирая на распластавшегося по асфальту человека, словно удерживаемая на расстоянии кем-то или чем-то более сильным и опасным. Ближние хищно таращились на мужчину, и даже в плотном дожде их по-собачьи грустные глаза были черны, но полны непонятной слепой жажды. От этого их обвисшие лица казались ещё более жуткими.
Рядом с распластавшимся в расхристанном, прилипшем к мокрой дороге плаще мужчиной, приваленным упавшим на него великаном, на фоне шевелящейся толпы уродцев стояла маленькая девочка лет пятнадцати. Она была одета в школьную форму старого образца. Её волосы были заплетены в две косы.
С невозмутимым лицом девочка наклонилась над затихающим Павлом Максимовичем, заглянув ему в глаза.
— Дочка. Ангел. Ты что тут делаешь? Ты не знаешь, где Кирюша?
Девочка, подняв что-то с асфальта и выпрямившись, молча указала пальцем на нечто, лежавшее своей огромной головой у него на груди.
Что было дальше, Павел Максимович уже не воспринимал.
Мрачный и протяжный звон донёсся откуда-то с высоты, из мокрой бездонной прорвы неба.
Это, словно ощутив нечто нездоровое, творящееся во тьме у своего подножия, подал голос Благовещенский храм.
На колокольне загорелся тусклый свет, и теперь на фоне грозы с проливным дождём она выглядела словно маяк на маленьком острове посреди бушующей штормовой ночи.
— Брунхильда, не мешкай. Времени нет! — выкрикнула теперь как-то нетерпеливо женщина в вуали.
— Потерпи. Это всё неправда, — произнесла девочка негромко и, подняв над собой камень, показала его той, что всё ещё стояла в подворотне.
Колокол подал голос снова, во второй раз, унося в грозу тяжёлый густой звон.
Суета умолкла, и почти каждая тварь, гадко харкая, уставилась в сторону колокольни.
Та, что стояла в тени подворотни, тоже подошла к фонарю.
Она откинула вуаль, напряжённо глядя на девочку с камнем в руке.
— Будь осторожна, дорогая. Маленькая вспышка — и он выскочит, — произнесла она холодно, внимательно вглядываясь в фонарь, словно ожидая, что вот-вот что-то произойдёт.
И случай не заставил себя ждать.
Мощная молния сверкнула в небе и, отразившись от асфальтовых луж, озарила под собой весь город.
Её вспышка тут же блеснула на камне, который был в вытянутой руке девочки.
Фонарь затрясся и, затрещав, разлетелся вдребезги.
Где-то позади, в районе Успенского, ударила очередная молния, и тут же стремительная синяя стрела, пронзив за доли секунды всё, что было на её пути, исчезла именно там, откуда возник отблеск.
Девочка, державшая камень, взвизгнув, схватилась за лицо и, скорчившись, упала на мокрую дорогу.
Из-за угла здания со стороны Благовещенского собора замаячил жёлтый свет, послышались голоса.
Колокольня снова дала о себе знать очередным ударом колокола.
Лицо всё ещё стоящей у подворотни дамы исказилось до неузнаваемости в неестественно злобной гримасе.
— Подделка! Стекляшка! Он притащил стекло! Это не настоящий кристалл, это стекло!
Серая масса пришедших к месту действия существ виновато попятилась назад.
Ей никто не ответил.
Яркий макияж на лице женщины расплылся.
— Княгиня, пойдёмте, — послышался грубоватый голос одной из трёх в её свите, также участвовавших в этом действе.
— Пойдём? Куда пойдём? Ищите! Ищите птенца!
— Они идут. Пойдёмте, княгиня, — робко повторила та, что была позади сильно раздосадованной женщины.
— Кто? Эта шайка скоморохов? Мы только пришли. А это не церковь! Это склад. Склад для барахла. Там никого нет. Там туалет для бомжей. Найдите его. Найдите мне срочно, — произнесла дама мрачно и холодно, взирая на лежащее на дороге без признаков жизни маленькое тело.
— Сука! — возопила вдруг она отчаянно, и её челюсть вывернулась набок. Женщина схватилась за лицо. Вуаль снова упала ей на глаза.
Пляшущие языки пламени, излучаемые приближающимся факельным шествием, отразились всё в тех же окнах старой типографии.
Держась рукой за своё лицо, в объятиях своей спутницы дама резко развернулась и скрылась в чёрной подворотне.
Вслед за ней во тьме двора ровно так же тихо и бесследно, как и появились на этой улице, скрылись и остальные двое. Лишь девочка в школьной форме так и осталась лежать на асфальте, потеряв сознание.