Яков Анатольевич Савельев Сумрачная соната старого города

Придя в себя от лёгкого испуга, он осмотрел листок. На нём серым карандашным контуром был изображён ящик у стены.

На изображённом в этом рисунке ящике так же, как и на оригинале, стояли две кружки.

Сам ящик, словно створка двери, был как будто едва приоткрыт с одной из сторон.

— Это несмешная шутка, Перикл! Ты куда делся?!

Снова ощутив тепло, он поводил руками в пространстве, чтобы определить источник точнее. Очевидно, оно шло откуда-то из самого ящика.

Он осмотрел его внимательнее.

Ящик в действительности так же оказался как будто едва выдвинут одним углом внутрь кабины.

Миша приложил к нему ладонь. Ни сам ящик, ни его наполнение не были источником тепла. Тогда он провёл рукой по краю створа, как раз там, где была щель в пространство за ним. Оттуда веял лёгкий, но отчётливо ощутимый поток тёплого воздуха.

При лёгком толчке в оттопыренный угол ящик поддался целиком, плотнее прижавшись к стене кабины.

В конце концов он сделал обратное, отодвинув его в сторону с небольшим усилием, и в стене его взору открылась ржавая чугунная створка. Примерно полметра в ширину и столько же в высоту, она несла на себе литой узор в виде лилии.

От неё веяло жаром. Он коснулся металла, ожидая, что тот будет горячим.

Однако створка оказалась холодной.

За неимением ручки он потянул её за край и, приложив солидные усилия, всё же привёл в движение скрипучие ржавые петли, открывая к своему глубокому удивлению доступ к странному помещению позади кабины.

Это выглядело как мираж. Картина по ту сторону лаза немного дрожала и расплывалась. Решив, что это от усталости, Миша протёр глаза. Ничего не изменилось.

— В омут, говоришь? Ну хорошо, хорошо. Посмотрим, что у тебя тут за кроличья нора, — пробурчал он и, изрядно сутулясь, втиснулся внутрь узкого проёма.

За странным проемом, открылось едва освещенное, довольно пыльное помещение.

Ступив с некой площадки и не успев даже толком осмотреться, Миша вдруг вскрикнул и, споткнувшись, буквально вывалился на густо усыпанный пеплом пол.

Что-то ошпарило его сзади. Жар проник сквозь одежду, прикоснувшись к самому телу, поэтому он был вынужден очень быстро сбросить с себя свой длинный плащ и остатки порванной рубашки. Валяясь на полу, он также скинул ботинки, штаны и вообще всю свою одежду, поскольку она была настолько раскалена, что причиняла ему существенную боль.

Так Миша оказался абсолютно гол.

Странный проём исчез. Его как будто и не было. Зато вместо него перед ним сияла жёлтая, раскалённая, пышущая огнём глотка паровозной топки.

Перевязав руку найденной тряпкой, чтобы не обжечься, он захлопнул створку печи.

Просторная кабина мощного паровоза была усыпана серым пеплом и остатками его загоревшейся и в итоге сгоревшей почти дотла одежды.

Было изнурительно жарко, котёл работал на полную, издавая жутковатый гудящий звук, сопровождаемый вибрацией, отдававшей в пол.

Упав на него и прижавшись к тёплой задней стене кабины, он так и пролежал несколько минут, обескураженный и неожиданно обессиленный, пока в полубреду его не посетила мысль о том, что кто-то может войти и застать его голым.

Эта мысль заставила его снова осмотреть пространство вокруг. В углу кабины лежала какая-то странная, украшенная бронзовыми пуговицами старомодная шинель.

Немного придя в себя, он наконец встал на ноги.

Подняв найденную шинель, он, измазанный пеплом и сажей, тут же надел её на себя. Сглотнув иссохшим от жары горлом остатки влаги, снова осмотрелся.

Интерьер кабины был наполнен вычурно изогнутыми медными и стальными трубами, вентилями и различными манометрами в хромированной или медной оправе. Надписи были на английском языке.

В задней стене с левой стороны находилась узкая дверь.

Отворив её, он попал в тесный тёмный коридор, который быстро вывел его к корме тендера, вплотную примыкавшего к кабине. Открыв очередную дверь, Миша выбрался на металлическую решётчатую площадку с перилами.

Его обдал свежий холодный воздух, который стал теперь ему необычайно приятен и даже принёс облегчение.

Под ним над полотном летела сцепка с вагоном.

Сам вагон, видимо, был какой-то старой серии. У его входа в салон тоже была устроена примыкающая площадка с решётчатым полом.

Не задерживаясь, Миша отряхнул длинную шинель. Помявшись на месте комично торчащими из-под её подола голыми ногами, он перешагнул на соседнюю площадку и тут же, не мешкая, вошёл в салон.

Интерьер длинного коридора вагона-купе отличался необыкновенно богатой отделкой. Помимо стандартных окон в бортах, к слову, обрамлённых в рамы из дорогих сортов дерева, в обитом зелёным сукном потолке были расположены стеклянные световые порталы. Сквозь них внутрь скудно освещённого настенными светильниками прохода лунный свет изливался словно молоко. Перегородки, двери и фурнитура с растительными орнаментами — всё отсылало к прошлому веку.

Веку небывалой щедрости для избранных.

В коридоре не было людно, но двери в купе были преимущественно открыты. Там, на обитых тем же зелёным сукном стенах, светились точно такие же лампы, всё так же мягко храня уют отдельно взятого маленького дома на время пути для двух человек.

Пассажиры сильно отличались от тех, кого случайно попавший сюда человек ожидал бы встретить в таких интерьерах.

Вместо одетых в строгие костюмы-тройки господ и их спутниц, облачённых в платья моды конца XIX века, на местах располагались вполне обычные и внешне привычные своим гардеробом люди.

Единственная деталь, которую сразу подметил Миша, заключалась в том, что большинство из них были пожилыми женщинами и мужчинами.

Тем не менее встречались всё же и вполне молодые пассажиры: девушки, мужчины, а также дети.

Люди негромко беседовали друг с другом в довольно тёплой обстановке. Заглядывали в соседние купе, шутили, и в целом было сложно распознать, кто из этих людей друг другу родственники, а кто чужие.

На столиках между кушетками, что подпирали стойки с опорами в виде львиных лап, люди, как и в самом обычном плацкарте, доставали и делились своей едой.

Вот в одном из купе женщина, сидевшая напротив, предложила пожилому мужчине бутерброды с колбасой. Он в ответ, благодаря и раскланиваясь, поделился шоколадными конфетами.

Миша двинулся дальше, ненадолго задерживаясь у некоторых открытых купе. Помимо утоления собственного любопытства, он выискивал наиболее подходящую кандидатуру, которая могла бы хоть немного прояснить ситуацию или хотя бы рассказать об этом месте.

Очень часто на столах стояли рюмки.

Проходя мимо очередного купе, Миша, ненадолго задержавшись, заметил странную вещь.

Один из пассажиров как раз выпивал. Это был интеллигентного вида молодой человек в очках. Одет он был как горный турист и с виду был весьма продрогшим.

Выпивка ему явно не принесла удовольствия. Он съёжился и, прослезившись, поставил рюмку на стол. Тяжко вздохнув, он взглянул в окно. К удивлению Миши, рюмка так и осталась полной, как будто этот человек вовсе не опрокинул её содержимое только что себе в рот.

Его сосед напротив, видимо, был одним из кавказских горцев. Серьёзный, колоритный пожилой мужчина лет шестидесяти, с густой чёрной бородой с проседью и почти лысой головой. Он с характерным кавказским акцентом тихо приободрял расстроенного соседа:

— Ничего, сынок, ничего. Скоро обязательно согреемся.

Поддержав соседа добрым словом, он достал из-под бурки, лежавшей на его кушетке, несколько лепёшек и положил их на стол между койками.

— Покушаем, дорогой, — сказал он с задором, вдруг сменив серьёзное выражение лица на непосредственную, хоть и грубоватую, улыбку.

Миша, выждав подходящий момент, наконец осмелился спросить:

— Товарищи, здравствуйте. Вы извините, что я перебил вашу беседу. И ради бога простите мне мой внешний вид. Но разрешите задать один, возможно, глупый вопрос.

— Добрый вечер, — интеллигентно поздоровался молодой человек.

Худощавый горец, молча посмотрев на гостя, протянул к нему руку и жестом пригласил сесть рядом.

— Садись, покушай, дорогой. Втроём веселей будет. Три — вообще хорошее число.

— Меня зовут Миша. Здравствуйте, — он поздоровался с горцем, потом протянул руку туристу.

— Ты кем работал, дорогой?

— Я доктор.

— Доктор. Слушай, такой интеллигентный парень — откуда у тебя вообще могут быть глупые вопросы?

Словно фокусник, достающий предметы из шляпы, чабан как ни в чём не бывало принялся извлекать из недр лежащей на лавке бурки одну за другой различные закуски.

Шесть лепёшек, миску с укропом и прочей зеленью, пять яиц и, наконец, лукаво улыбнувшись, — бутылку чачи.

— А это, ребята, вам. Мне нельзя.

Миша на этот раз охотно принял хычины, но отказался от рюмки.

Интеллигентный турист тоже не захотел больше пить.

— Ребята, а может, чайку? — предложил он в ответ.

— Молодец какой! Вот правильный парень. Нечего эту гадость. Пахнет, конечно, хорошо. Подлая. Ладно, давай чайку!

Турист вышел из купе, но почти сразу же вернулся обратно.

— Там это... инспекторы. Приготовьте билеты.

— Билеты так билеты.

Горец снова забрался в свою бурку. Турист же принялся копаться в куртке, висевшей на крючке, прикрученном к стене купе.

— Билеты? — удивлённо спросил Миша.

— Билет, дорогой, билет. Когда он есть — проблемок нет, — срифмовал горец. — О, нашёл.

— Ага, хорошо.

Миша выглянул в коридор, желая увидеть кондуктора.

Однако вместо кондуктора в дальней части скудно освещённого вагона показался силуэт молодой девушки. Где-то позади, судя по суете и разговорам, и правда кто-то проверял проездные билеты. Но Мише стало не до этого.

Девушка подошла к окну и, упёршись руками в оконную раму, устало и как-то отчаянно опустила голову.

Чёрные туфли и белый медицинский халат. На руке — тонкая серебристая цепочка. Густые тёмные вьющиеся волосы упали вниз, заслонив лицо.

Миша поднялся с кушетки и, извинившись, двинулся в конец вагона.

— Доктор, а что спросить хотел?

— Я сейчас вернусь, — ответил чабану Миша, медленно и ненавязчиво вглядываясь на ходу в пассажирку.

Незнакомка вдруг подняла голову, взглянув в световое окно на потолке.

Лунный свет в один момент озарил её лицо, и Миша застыл.

— Наташа?

Тем временем девушка развернулась и ушла в противоположную сторону.

Из открытого перед Мишей купе в коридор выбрался мужчина довольно плотного телосложения. Перегородив проход, он упёрся руками в оконную раму и принялся разглядывать окружавший поезд горный ночной пейзаж.

Миша, протиснувшись с извинениями мимо полного пассажира, успел лишь заметить, как в конце вагона захлопнулась дверь в тамбур.

Быстро сократив дистанцию, он заглянул в купе, из которого она предположительно вышла.

Прямо на кушетке лежали гребень для волос и очки в чёрной оправе.

Без сомнения, их хозяйка была ему знакома, ибо ранее он видел их множество раз.

Множество раз он собственноручно снимал с неё эти очки.

Сколько раз она, перед тем как расстаться на день, стояла в его ванной у зеркала и улыбалась ему, причёсываясь этим гребнем.

Миша бросился в тамбур. Захлопнув за собой дверь, пройдя мимо комнаты проводника, он опять выскочил в межвагонное пространство. Не задерживаясь в нём, вошёл в очередной вагон.

Там ему открылся ровно такой же коридор. Расположение купе и декоративная отделка были идентичны предыдущему.

Миша пробежался по вагону, то и дело заглядывая в каждую дверь.

Безмолвно сидела и смотрела друг на друга пожилая пара, мать с младенцем на руках, водитель такси в фуражке; две пожилые старушки играли в карты.

Ни в коридоре, ни в купе её не было.

Так он добежал до конца вагона. Сквозь световые окна по сонному салону снова пронеслась полоса света, и в конце коридора, ровно с той же стороны, с которой он сам вошёл в этот вагон, появилась она.

На этот раз он был уверен. Как же он был счастлив её видеть.

Её присутствие воодушевляло хотя бы потому, что это была первая знакомая душа в этом хаосе одновременно близких и далёких от реальности вещей. Тем более что теперь Миша, ощущая вину за свой неосмотрительный поступок, почему-то был не на шутку взволнован её судьбой.

Вспомнив хмельной договор с Периклом, он вдруг невольно на секунду замедлился, споткнувшись об одну неприятную и нереалистичную мысль.

— Что же ты тут делаешь, Наташа?.. Наташа! — наконец позвал он её в полный голос, опомнившись, и двинулся ей навстречу.

Девушка, как будто игнорируя его, продолжала смотреть в окно, даже не пошевелившись.

— Почему вы шумите, милейший? Вас что-то беспокоит? — вдруг донеслось позади.

Миша, не ответив на вопрос, было собрался быстро догнать её, как вдруг кто-то мягко схватил его за запястье.

— Предъявите ваш билет, пожалуйста, — снова донёсся со спины строгий, но спокойный голос.

Видя, что Наташа ускользает за дверью, Миша попытался вырвать руку. К его удивлению, у него ничего не вышло.

Изумлённый, он обернулся. Его пойманное запястье как будто не двинулось даже на миллиметр.

Перед ним стоял невысокий кондуктор. Он был одет в старомодный китель и фуражку. Над полными губами вздымались, закручиваясь, длинные аккуратно уложенные рыжие усы.

Кондуктор добродушно улыбался, совершенно игнорируя измазанное лицо и торчащие из-под грязной шинели босые ноги пассажира.

— Возможно, у вас нет билета?

— Как это нет? Есть. Вот, — Миша забрался в карман шинели, делая вид, что достаёт что-то. — Простите, мне потребуется вторая рука для поиска.

Хватка его пленителя ослабла. Как только это произошло, Миша тут же опрометью бросился через очень кстати опустевший коридор.

Проскочив оба тамбура и грохочущее пространство между вагонами, он сходу заглянул в то самое первое купе.

На кушетке, сосредоточенно стуча клавишами по небольшой печатной машинке, расположился мужчина лет шестидесяти.

У его стоп, обутых лишь в толстые шерстяные вязаные носки, натянутые поверх типичных синих спортивных штанов, лежала лохматая, преимущественно чёрная кошка с рыжим пятном на морде. Оба почти одновременно подняли глаза на Мишу.

Небольшие тонкие усы, короткая ухоженная борода и немой вопрос в сосредоточенном взгляде из-под толстых линз очков в роговой оправе выдавали в нём человека интеллигентного, но оторванного от важного дела.

— Извините. Здесь, кажется, была одна девушка. В очках и белом халате. Вы случайно не знакомы?

— Увы, кроме меня и моей Конституции, тут никого нет.

— Какой ещё Конституции?

— Мою кошку зовут Конституция. Она сейчас греет мне ноги.

— Как не было?.. Это тот же вагон.

Миша застыл в проёме, разочарованно уставившись в пол.

— Вы кого-то потеряли? Входите, опишите. Только прошу вас, закройте дверь — из коридора дует.

Извинившись и закрыв дверь купе, Миша в недоумении двинулся дальше по вагону.

Всё здесь было ровно так, как и раньше, за исключением лишь пассажиров.

Пропали и интеллигентный турист, и добродушный горец. Вагон населяли совсем другие люди.

Миша в расстроенных чувствах осмотрелся вокруг, попутно ощущая на себе повышенное внимание посторонних.

В ближайшем от него купе, опёршись о стенку и галантно не снимая ярких лакированных туфель на каблуках, закинув ноги на кушетку, расположилась поджарая женщина лет семидесяти. Она была одета в строгий чёрный костюм с подвёрнутыми — так что была видна щиколотка — брюками в среднюю белую клетку.

Из-под пиджака стройного покроя выступало жабо. Короткая стрижка, несколько надменное выражение, а также папироса в длинном мундштуке выдавали в ней почти наверняка персону весьма творческую.

Она задержала свой холодный взгляд на Мише, который в задумчивой позе застыл как раз напротив её купе.

— Вы знаете, молодой человек, если абстрагироваться от деталей, с вашими физическими данными из вас, возможно, получился бы неплохой артист, — произнесла она несколько чопорно, напоследок хмыкнув себе под нос.

Комплимент показался Мише странным. Тем временем по салону шептались. Люди кидали любопытные взгляды.

Долго разбираться в причинах не пришлось.

Миша и так уже понял, что произошло. По телу пробежал холодок.

Женщина затянулась сигаретой и, в очередной раз окинув Мишу своим холодным взглядом, не менее холодным голосом вынесла вердикт.

— Силуэт немного лирический, но ноги крепкие. Руки тоже. С поддержкой вы бы справились.

Взгляд скользнул по окну в купе, располагавшемуся у головы дамы. В свете тусклых жёлтых ламп на него оттуда смотрел его собственный образ. Абсолютно голый и немного лирический.

Неумолкающий шёпот вдруг прервал шум открывающейся тамбурной двери. Послышались голоса.

— Это был он, я уверен. Билета нет, но... — донеслось из-за двери в конце коридора.

Миша, осознав, что теряет контроль над ситуацией, ринулся бежать, чуть не сбив с ног полную рыжеволосую барышню, которая так некстати выбралась из своего купе с двумя стаканами в типичных железных подстаканниках.

Наконец всё же добежав до входа в тамбур, он затворил дверь в вагон с обратной стороны.

Далее уже была знакомая ему площадка паровоза, а за ней — вход в узкий коридор тендера паровоза.

Пройдя сцепку, он вошёл в коридор и, захлопнув дверцу, взглянул в её маленькое окошко.

За ним, шумя и покачиваясь вдоль горной долины, его догоняла цепь вагонов.

— Как же Наташа, — подумал он. — Надо бы вернуться? Нет, это какая-то иллюзия. Галлюцинация. Так не может быть.

Нужно вернуться. Вернуться в трамвай.

Раздетый пассажир быстро проскочил узкий тендерный коридор и, не мешкая, вошёл в кабину.

Как и ранее, в ней было довольно темно и ни единой души.

Открытого пламени топки и пары светильников едва хватало, чтобы хоть как-то обозначить контуры механизмов и манометров в обрамлении медных труб. На всякий случай Миша выглянул в окошко позади себя. Слабо освещённый узкий коридор был пуст.

Погони не было. Бежать дальше было некуда.

Несмотря на потёмки, кабина паровоза была насыщена звуками.

Жужжала вырабатывающая электричество динамо-машина.

Колёса отбивали монотонный ритм за бортом. Из котла доносился тихий гул пламени, которое, танцуя в небольшом овальном окошке из чугуна, невидимым прозрачным барьером как будто разделяло мир надвое.

Миша, сев прямо на ступеньку у входа в тендер, стал созерцать огонь, ощущая голой спиной приятное тепло металлической стенки.

— Как такое возможно? — подумал он. — Чем же ты меня напоил, Перикл?

Нет, это какая-то бессмыслица. Я, наверное, нахожусь в коме или медикаментозном сне.

Послышался шум высвободившегося пара. За ним по полу распространилась лёгкая вибрация.

— Ладно. Рано или поздно это закончится. Лишь бы только я сейчас в самом деле не валялся вот таким же голым где-нибудь у тротуара.

Он осмотрел себя. В потёмках его тело показалось ему несколько прозрачным.

— Пёс пойми что. И куда только могло пропасть это пальто.

Нет, нет, это какой-то сон. Это изменённое сознание.

Он вытянул руку в сторону топки и осмотрел ладонь.

Оранжевое дрожащее пламя как-то необычно ясно просматривалось сквозь его запястье.

В тот же момент он вдруг услышал некий шёпот.

В шуме огня, от которого, казалось, он исходил, ему стали различимы отдельные слова и даже фразы.

Пламя в котле паровоза разговаривало с ним. Оно звало его по имени.

Опустив руку, он приблизился настолько, насколько это позволял сильный жар.

— Миша. Миша, мой мальчик, — шептала топка. — Подойди ближе. Не бойся. Второй раз не сгорают.

— Ты что, печка, разговариваешь? Что значит — два раза?

Ответа не последовало. Поднявшись на четвереньки, он попытался придвинуться ближе, щуря глаза от горячего воздуха.

Немного в стороне от котла, на полу, он снова увидел свой сгоревший почти дотла ботинок. Он всё ещё дотлевал от близкого жара, медленно превращаясь в горстку пепла.

Через несколько секунд слова в шуме огня стали различимы снова.

— Зачем ты пришёл сюда?

— Я искал выход.

— И это всё?

— Нет. Я ещё искал Перикла. Я хотел бы расторгнуть наш с ним договор.

— Но ты ведь уже заплатил.

— Заплатил?! Чем заплатил? Нельзя заплатить другим человеком.

— Можно заплатить судьбой. Будущим, которое он доверил тебе. Ты обменял.

— Я не согласен! Да и на что же я его обменял? Я ничего не получил.

— Получил.

— Что я получил? Я сижу голый в каком-то паровозе, который катится по горной хрен пойми какой местности, и разговариваю с паровозной топкой. Что же я такое обрёл, кроме шизофрении? С кем я вообще разговариваю?

— Ты получил то, о чём договорился. Средство от тоски и хандры, мой друг. Немного снисхождения. Немного терпения. И, конечно, сожаления. Куда без него?

Просто прикоснись. Просто пожелай всего хорошего. Сделай так же, как ты уже сделал, если решишь, что пора. Но помни: это самое последнее лекарство, доктор.

— Перикл?! Перикл! Ах ты хитрый фокусник! А ну-ка выходи! Я так и думал. Ты сидишь где-то тут и морочишь мне голову!

Миша вскочил на ноги. Игнорируя сильный жар вблизи топки, который теперь ощущался как лёгкий тёплый поток воздуха, он неистово принялся обыскивать кабину.

Сначала он осмотрел пространство за двумя сиденьями.

Постучал по заслонке за манометрами.

Стальной щит за приборной панелью надёжно прикрывал всё, что было позади неё. Спрятаться там было невозможно.

Затем он выглянул из окна кабины на улицу — сначала слева, а затем справа.

Никого не обнаружив и там, он наконец заглянул в тёмный тендер, где на ощупь помахал руками в надежде изловить проказника. Вслух в очередной раз потребовал Перикла показаться ему на глаза.

Однако всё было тщетно.

Внутри кабины, как и внутри угольного тендера паровоза, не было ни единого признака присутствия кого-либо ещё, кроме него самого.

На него вдруг свалилась тяжёлая усталость. Словно недомогая, он опёрся о стену, безвольно ссутулившись.

Он понял. Бесплотный шум печки складывался во фразы беззвучно, лишь в его голове. Миша засомневался, слышал ли он вообще кого-нибудь в действительности.

— Я бы хотел вернуться домой. До того как я вошёл в эту маленькую дверцу, трамвай должен был скоро подойти к моей остановке. Пока я не нырнул в этот омут.

Я бы хотел вернуться домой и кое с кем повидаться, — произнёс он словно молитву, в надежде, что каким-нибудь образом его слова всё-таки материализуются.

— Пепел не может сам по себе с кем-то повидаться.

— Какой такой пепел? Я — вот он я. Я стою перед...

Миша глянул себе под ноги.

Его мироощущение подвело его снова.

Он не увидел ни ног, ни торса, ни даже рук, которые, тем не менее, всё ещё чувствовал.

— Посмотри перед собой. Что же ты видишь?

Миша снова взглянул на топку. Прямо под печью, у тлеющего ботинка, толстым слоем была рассыпана серая хрупкая пыль. Рядом также лежали обгоревшие наручные часы. Остовы оплавившихся стрелок на горелом циферблате указывали примерно час ночи.

Поодаль, в дальнем левом углу у приборной панели, он также заметил тело мёртвого ворона. Того самого, что выбил окно кабины трамвая.

Неприятная мысль, которую он настойчиво гнал от себя с самого начала появления в этом странном поезде, обратилась в страх.

Он свалился на него словно мешок цемента, заставив пассажира съёжиться, упасть на пол и прижаться к углу кабины.

Он осознал вдруг, что помимо обычных человеческих чувств медленно теряет ещё одно — некое ощущение общности и неотъемлемой части этого мира. Теперь оно покидало его. Он отчуждался.

— Не может быть, — промолвил он бессильно, почти про себя.

Он стал замечать, что постепенно всё меньше ощущает жар. Пропало чувство тепла от нагретой стенки тендера, к которой он прислонился спиной, и самое ужасное было в том, что вместо него не приходил холод.

Вместо него приходили пугающее густое забвение и чувство пронизывающего жуткого одиночества.

Оно пророчило ему отречённость от всего, что существовало в его былом мире.

— Что со мной будет? Я ведь ещё говорю с тобой. Я даже чувствую. Значит, я ещё существую, — отбросив сомнения в реальности происходящего, он снова обратился к топке. — Ты чего-то хочешь от меня? Скажи мне.

Издав несколько странных жутких скрипов, печь заговорила снова.

— А боишься? Не напрасно. Ты исчезаешь.

А знаешь почему?

Ты исчезаешь, потому что нет ничего, что бы ты создал и любил в своей жизни.

Ты теряешь чувства, потому что отвергал их. Зачем же они тебе сейчас?

Ты смеялся даже над собственной душой.

Был в мире кое-кто, кто мог бы сохранить тебя в своей памяти.

Но и его ты продал.

И вот тебя сдувает вместе с пылью, которой теперь ты считал себя при жизни. Вот так умирает пыль.