Яков Анатольевич Савельев Сумрачная соната старого города

Необычное знакомство

Стоял тёплый, наконец-то по-настоящему весенний вечер. Нет. Вообще-то уже была ночь с пятницы на субботу. Листья на деревьях уже пробились, и воздух стал настолько прозрачным, что казалось: каждый вдох наполняет лёгкие удовольствием, подобным первому глотку прохладной воды в жаркий день.

Если посмотреть на сияющие улицы центральных районов, например с крыши многоэтажного дома Холодной Горы, кому-нибудь могло бы даже показаться, что город и в самом деле наполнен чистейшей водой.

Все здания, машины, храмы со всё ещё золотыми куполами, фонарями, которые льют тёплый, обнимающий углы зданий свет, — всё утонуло. Только полная луна, усмехаясь, смотрела вниз и не находила на поверхности своего отражения.

Когда кто-то попрощался с вахтёром, на стандартных белых часах с чёрными стрелками над дверью проходной общежития было 12:45.

Открылись двери, и в переулок в весьма неплохом расположении духа вышел мужчина. Лет тридцати, ростом примерно под 1,80, он был одет в коричневые лёгкие туфли, серые брюки, серый плащ, накинутый поверх слегка измятой рубашки, и строгую чёрную вельветовую шляпу. На шее петлёй болтался шёлковый галстук.

Из окна на первом этаже покинутого им здания раздался многоголосый раскатистый смех. Компания молодых и не очень людей, дурачась и звеня стаканами, отмечала какое-то событие. Потом зазвучала гитара, и все, ненадолго замолкнув, вдруг, как один, стали напевать одну известную затёртую песенку.

— Какая тёплая ночь, — подумал человек, бросив напоследок взгляд в сторону покинутого праздника. Затем, развернувшись, осмотрелся вокруг, развёл руки широко в стороны, поднял голову и шумно вдохнул.

От глубокого вдоха и принятой незадолго до расставания рюмки армянского коньяка закружилась голова. Реальность в свете жёлтых уличных фонарей слегка как будто сместилась в тёплые тона, а запахи свежего дождя смешались с ароматом женского парфюма на рубашке, оставленного кем-то с покинутого им праздника. Он навевал приятные, ещё свежие впечатления и даже манил обратно.

Однако старенькие дома в переулке будто бы ожили и теперь встречали, словно улыбчивые старушки, своего совсем юного соседа у подъезда на лавочке.

Прямо как в детстве.

Вот здесь, совсем рядом, хоть время и разрушило некоторые стены, в одном из таких пожилых двухэтажных домов из красного кирпича некогда жила его семья.

Вот они, окна. На втором этаже была белая обшарпанная оконная рама.

Её перекрасили в коричневый цвет. Теперь живут здесь совсем другие люди.

И ещё чайный гриб на подоконнике.

Преодолев несколько десятков метров по усаженной с двух сторон каштанами улице, он вышел на перекрёсток.

Безлюдная Пушкинская — словно спокойная река, прорезавшая своё ущелье в скалах из старого кирпича и штукатурки, наполненная светом фонарей, витрин и светофоров, — медленно несла куда-то в устья бесконечных переулков.

Позади, из перекрестья электрических лучей жёлтых ламп, отразившихся в лужах, помигивая единственной фарой, тихо постукивая, догонял ремонтный трамвай.

Скрипя, словно вздыхая от усталости, он прокатился мимо, неся на своих бортах странные гирлянды из обыкновенных электрических ламп.

Вдруг, вспомнив что-то, ночной прохожий резко остановился и, проводив взглядом удаляющийся электрорельсовый транспорт, досадно произнёс:

— Вот чёрт! Я ей обещал сегодня. Чёрт!

Приподнятое настроение сменилось неприятным, хоть и притуплённым коньяком, чувством вины.

— Помочь с вакцинацией этих животных из приютов. У неё ночная смена. Клиника по дороге.

Зайду. Или не зайду.

О! Я позвоню.

Заприметив на другой стороне улицы таксофон, человек двинулся поперёк проезжей части к телефонному аппарату, но, не дойдя до её края, остановился снова.

Вздёрнув правую руку, он взглянул на выскочившие из-под серого рукава часы. Уточнив время, перевёл глаза на большой цилиндрический стенд, что зиждился у самого края тротуара на перекрёстке Пушкинской и Бекетова.

Афиша, что висела прямо перед его носом, гласила:

«Великий Инка, вождь народов Южной Америки, горячо приветствует пролетариат Первой столицы!

Главный зал ХАТОБ имеет честь дать слово представителю великого кормчего и прогрессора, консулу Социалистической Южноамериканской Республики — Родриго Кортезу.

Встречаем также нашу делегацию, пионеров науки и сыновей славного трудового города, представлявших наш край по программе обмена опытом в Южноамериканском государстве.

1 июня, 19:30. Главный зал.

Не опоздай купить билеты!»

— Уже опоздал, — подытожил человек.

Боже, какие же всё-таки стойкие духи у этой дамы из психиатрического.

Нет. Завтра. Зайду к ней завтра. Помогать там наверняка уже не с чем. Да и куда будет лучше явиться без лишних трофеев.

Попробуем загладить вину конфетами. Если не получится, придётся напоить.

Он представил себе худенькую, скромной красоты девушку.Волнистые чёрные волосы, довольно большой, но изящный нос, тонкие губы и выразительные карие глаза.

Было, наверное, в этих глазах нечто такое тёплое, чего в своё время не дала ему мать. И, увы, не было чего-то важного, чувственного и немного свободного. Такого, что могла бы дать ему, например, та самая дама из психиатрического.

Сегодня утром, по дороге с работы в поликлинике, в трамвае номер двадцать, что ехал в сторону станции метро «Исторический музей», он встретил её в соседнем вагоне. Она тоже его заметила. Сделав вид, что не узнал её, он вышел на ближайшей остановке, поспешно удалившись с озадаченным лицом.

Вот теперь ещё и это. Нарушенное обещание.

Посреди ночной Пушкинской она стояла перед ним в его воображении, смотрела грустно в сторону. Говорила что-то вроде:

«Неужели на тебя совсем нельзя положиться? Разве я для тебя всего лишь шутка? Если да, зачем же ты так злобно шутишь над тем, кто доверил себя тебе по твоей же просьбе?»

Пришло чувство вины. Это было неприятно.

- Я не знаю что тебе ответить Наташа. Все-же хорошо что мы еще не съехались.

Завтра вечером мы снова встретимся, и, наверное, нужно завязывать. Завязывать с этим лебединым озером.

Не успел он закончить мысль, как внезапно что-то, ударившись о носок его ботинка, блеснув малахитом, улетело вперёд, и звон бьющегося о камень стекла расколол его размышления на мелкие осколки.

Осмотрев то, что осталось от зелёной пивной бутылки у опоясывающего сквер Поэзии бордюра, он взглянул на улицу.

Там посреди развилки, излучая красно-золотое свечение, замер тот самый грузовой трамвай.

Впрочем, не приметить его было сложно.

На этом участке было необыкновенно темно. Большинство фонарей на Пушкинской перед сквером погасли, что было весьма странно для этого времени суток.

Это касалось и всего сквера, который от самой Сумской стал абсолютно чёрным. Через секунду позади, вплоть до метро Бекетова, погасла и Пушкинская. Лишь таксофонная будка за его спиной, у самой стены дома, плотно обклеенная объявлениями, почему-то продолжала испускать тусклый жёлтый свет.

Трамвай же имел странное устройство. Помимо основной фары над кабиной, он был оборудован дополнительной иллюминацией в виде двух гирлянд из обыкновенных ламп Ильича. Они болтались на проводах, натянутых с обеих сторон от красно-жёлтой кабины до мачты, установленной на другом краю борта. Очевидно, не лишённый питания, он, сражаясь с окружающими его по сторонам потёмками, светился словно ночной светильник на столе в тёмной комнате.

После некоторой, скрытой кузовом трамвая, возни из-за машины выскочила фигура невысокого, плотно сложенного мужчины. Этот человек, явно в возбуждённом состоянии духа, быстро перемещался вокруг транспорта, нелепо перебирая короткими ногами. Периодически роняя тяжёлый молоток, пиная его, он ругался на непонятном языке, потом, хватаясь за грудь обеими руками и произнося ещё какие-то невнятные ругательства, сдёргивал их резко в разные стороны.

Прохожий остановился, озадаченно разглядывая эту нелепую сцену.

Осознав, что привлёк к себе взаимное внимание, даже вздрогнул от неожиданности.

— Это вы пять минут назад звали чёрта?— Мужчина! — человек у трамвая махнул ему рукой.

Вопрос повис в воздухе без ответа.

Через несколько секунд его сменил новый.

— Вы не могли бы помочь, пожалуйста? — снова донёсся хрипловатый голос вагоновожатого.

— А вы кто такой? Чёрт?

— Я?! — человек у трамвая, видимо оказавшись не в восторге от такого предположения, что-то проворчал себе под нос. — Нет!

— А вы не врёте?

— Я никогда не вру, — заявил голос, доносящийся от уже приближающегося в потёмках силуэта.

Вскоре прохожий стоял прямо у самой границы освещённого кабинкой пространства, далее путь преграждала ставшая неестественно вязкой темнота. Она, словно припудренная лёгким туманом, не имея какой-либо видимой границы, казалось, отталкивала излучаемый позади него свет от телефонной будки.

Наконец фигура вожатого сделала ещё один шаг, приблизившись почти вплотную, и из тёмного участка улицы, как из чёрного зеркала глубокого колодца, Мише навстречу вынырнула крепкая мужская рука с растопыренными коренастыми пальцами и довольно волосатым запястьем.

— Иногда немного хитрю. Но не вру. Будем знакомы! — ответил странный человек.

Прохожий, не ожидая такого стремительного сближения, на секунду замялся, но всё же протянул руку навстречу. Их ладони сомкнулись.

— Миша.

— Меня зовут Перикл.

Не отпуская руки, он сделал волевой шаг вперёд, заставив прохожего немного попятиться.

— Ты знаешь, это занятно. Он, кажется, тебя очень услышал.

Человек из трамвая, усмехаясь косо, смотрел Мише прямо в глаза.

Миша, немного сбитый с толку происходящим, не без любопытства осмотрел своего нового знакомого.

Он был невысокого роста, коренаст, одет в серый матерчатый комбинезон и старые, вымазанные белой краской, коричневые ботинки. На голове, над его высоким лбом, вокруг лысины, как у католического монаха, лихо торчали слегка взъерошенные тёмные волосы.

В целом — обыкновенного вида работяга. Типичный работник Харгорэлектротранса, коих местами ежедневно встречали на трамвайных рельсах за своей рутинной работой прохожие да ругали опаздывающие пассажиры вставших трамваев.

Однако всё же было нечто необычное в его облике. Этой необычной деталью были его глаза.

Во-первых, это не были глаза пожилого мужчины. Необыкновенно живой, его взгляд был полон необъяснимой юной энергии.

Во-вторых, они были даже не голубые. Их радужная оболочка, словно космический взрыв, переливалась вокруг чёрного зрачка голубым, перламутровым и бирюзовым цветами.

Даже в полутьме они, слегка поблёскивая, смотрелись так, как будто принадлежат не человеку.

— А чем я, собственно, вам могу помочь? Я не хотел бы сильно пачкаться… У вас там, видимо, трамвай сломался?

— Да, вот спустило колесо. Поможешь запаску поставить? — Перикл хлопнул парня по плечу и рассмеялся смехом, похожим на воронье карканье. — Нет-нет, дорогой мой. Трамвай теперь полностью исправен. Только, пожалуйста, не зови эту гадину больше.

Ну ладно, как говорится, проехали. Я… — он запнулся и посмотрел вверх, видимо подбирая слова. — Я соскучился по хорошей компании. Ты знаешь, что мне скажи?

— Не знаю.

— Ты это… рабочий класс уважаешь?

— Уважаю.

— А, это… будешь? — Перикл потряс рукой с характерно оттопыренным мизинцем.

Прохожий, ничуть не опешив от такого неожиданного предложения, ответил с ироничной улыбкой:

— Интересно. И что же это такое?

— Кое-что, — Перикл слегка наклонил голову и, лукаво подмигнув, щёлкнул пальцами правой руки.

— Это, безусловно, заманчиво, но мне бы завтра встать до обеда…

И тут Перикл, театрально разведя руками да задрав нос, взял парня за правую руку. Слегка потянув пойманного прохожего за собой, сказал почти шёпотом:

— Пойдём. Я тебе обещаю, ты будешь завтра как стекло! Заодно экскурсия на трамвае. Ты когда-нибудь катался на таком раритете? А?!

Позади Миши вдруг раздался резкий неприятный звон — ожил таксофонный аппарат. Лампа в его будке, вопреки отсутствию электричества на всей улице, всё ещё светилась, оставаясь единственным источником света на тротуаре.

Прохожий невольно обернулся. Ему почему-то стало тоскливо. Странное дело — он был почти уверен, кто находится на той стороне линии.

— Таксофон звонит. Возьмёшь трубку?

Миша молчал, так и замерев в нерешительности.

— Смотри, если у тебя там важные дела, можем тут и расстаться, — Перикл со странной улыбкой выжидающе смотрел на Мишу.

Миша подумал о своём бессмысленном поступке. О своих ночных приключениях и, в общем… в общем ему нечем было ответить на этот звонок.

— Пожалуй. Этот звонок адресован не мне.

— Ты уверен? Этот таксофон может больше никогда не зазвонить.

Миша угрюмо глянул на иронично ухмыляющегося вожатого.

Перикл раскинул руки и подошёл ближе.

— Эх, юнга. Верно. Верно! — он хлопнул Мишу по плечу и слегка прижал его к себе по-дружески. — Жизнь коротка, как бутылка портвейна, и за новой не сбегаешь! А у меня, кстати, всегда найдётся.

Мише понравился этот пассаж. Уныние на лице сменилось робкой улыбкой.

— Вы спросили. Я отвечаю. Нет, на таком раритете я ещё точно не катался, — решив всё, Миша осмотрел покоящийся в отдалении, сияющий своими гирляндами трамвай. Наигранно недоверчиво взглянув на своего внезапного собеседника, добавил: — тем более с пьяным вожатым…

— А с чего ты взял, что я пьян? Тебе вообще куда нужно? Подвезу, ты и глазом моргнуть не успеешь. — Перикл щёлкнул пальцами снова. — Пойдём.

Миша напоследок обернулся к всё ещё дребезжащему аппарату, но Перикл, двигаясь в сторону трамвая и удерживая своего гостя в объятиях, уже заступил на тёмную часть улицы.

— Эх, была не была, — произнёс неуверенно прохожий. — Только высади меня возле цирка. Хорошо?

— Возле цирка?

— Да.

— А что ты там забыл? Он уже закрылся. Все звери спят, клоуны пьяные. Я проверил.

— Клоунов проверили..? Ну хорошо. Мне просто по дороге. Понимаете? Ближе добираться потом домой.

— Молодой человек, можете мне абсолютно довериться, я точно знаю, где вас лучше высадить.

— Как вы можете лучше знать, где меня высадить, если даже не выяснили, где я вообще живу?

— Да знаю я, где ты живёшь. То же мне загадка.

Миша сделал озадаченное лицо, списав про себя это заявление на особенности характера своего нового знакомого.

Все так же в обнимку они наконец подошли к трамваю.

Вожатый, деловито пыхтя, открыл створку и поднялся по двум ступенькам в кабину.

Дождавшись, пока Миша поднимется на борт, Перикл, снова приобняв гостя, заговорщически прошептал ему на ухо какую-то бульварную шутку. Оба рассмеялись, и над кабиной вспыхнул жёлтый прожектор.

Электрическая машина неспешно катилась по мостовой, прорезая светом своей единственной, расположенной над кабиной фары необычную темноту городских улиц.

Улицы эти покоились в потёмках, но всё же, озаряемые светом полной луны, угадывались своими знакомыми формами, поворотами и изгибами.

Мрачные дома и перекрёстки проплывали как-то необыкновенно медленно, несмотря на то что внутри трамвая ощущалось так, словно он несётся на всех парах.

Светящиеся гирлянды из ламп на его бортах отражались в тёмных окнах окрестных домов, бывало выхватывая оттуда какие-то мутные, тёмные, иногда причудливые силуэты.

По обочинам замерли припаркованные авто. На улицах не было ни единого пешехода.

Они подъезжали к Успенскому собору. Он был мрачен, возвышаясь в небо словно суровая тёмная скала.

В кабине старенькой машины было тесно, но уютно. Левое и правое смотровые окна, старомодно занавешенные кружевными салфетками, лишь усиливали это ощущение.

Помимо нескольких с виду архаичных приборов управления трамваем, небольшое пространство не позволяло даже разместить там сиденье водителя. Вожатый вёл трамвай стоя.

Мише гостеприимно был выдан припасённый хозяином раскладной стульчик для, как он выразился, «особых гостей». Этот стульчик то и дело, буквально на каждом повороте, норовил выскользнуть из-под пассажира, поскольку совершенно никак не был зафиксирован к полу.

Кабина освещалась пыльным светильником на потолке, что излучал тёплый жёлтый свет, оставляя по углам пространство для тени.

Две алюминиевые кружки с «кое-чем» разместились на узком сером деревянном ящике, что был прилажен к задней стене.

— На вкус как будто вермут. Что это? «Букет Молдавии»?

— Нет.

— «Чинзано»? Интересно. — Миша втянул носом воздух из собственной кружки. — Запах как будто фруктовый, но в то же время отдаёт травами. Никогда не пробовал подобного. Что это?

— Это средство от тоски и хандры, мой друг. Немного трав, немного терпения, ну и опыта, конечно.

— Собственного производства, значит? Ну что ж, это и в самом деле очень мило. А знаете? Я не жалею, что решился с вами прокатиться. Хотя и чудновато немного — мы ведь совсем не знакомы.

— Ну и что ж, что не знакомы? Мой друг, самые бестолковые дела делаются с теми, с кем перетёрто в порошок всё, кроме информации о собственном хроническом насморке.

Толковые, правда, тоже.

Но всё же, вот сам подумай. Что было бы хорошего, стань ты на том углу, у кучи битого, как моё несчастное сердце, стекла в позу и скажи: «Я с тобой, Перя, никуда не собираюсь!»?

Вагоновожатый произнёс последние слова с настолько драматическим выражением, что даже в жизни циничный, хоть и весьма захмелевший пассажир не на шутку проникся мнимым трагизмом этой ситуации.

— А ведь иногда! Иногда просто необходимо, вот просто обязательно нужно взять и поехать, — продолжал Перикл. — Только осторожно, если ты понимаешь, о чём я. Ибо, если поехать слишком неосторожно, то можно и заблудиться. А это уже, батенька, всё равно что стихия воды.

— Простите, я вас не понимаю.

— Ну ты же в курсе? Часто бывает так, что самые заветные сокровища скрыты от наших глаз. Где-нибудь на дне болота, например.

Вожатый с неестественно растянутой, глупой улыбкой повернул голову к Мише.

— Поэтому человеку так необходимо. Поэтому его тянет иногда взять и нырнуть вот туда, в омут, где почище, погрязнее — кому как. Но! Конечно, в итоге всегда, всегда, когда ты туда отправляешься, нужно знать меру, мой друг. Иначе ты просто потеряешь дорогу назад. В конце концов может оказаться, что главное сокровище — это в самом деле то, что ты уже имеешь. Поэтому будет жаль, если ты там захлебнёшься.

С другой стороны, не менее жаль, если не попытаешься.

Выслушав это молча, Миша вдруг захохотал.

— Какой вы, однако, неоднозначный.

Вожатый поддержал его довольной улыбкой.

— Поехать головой, что ли? Спасибо, я уж как-нибудь обойдусь без, как вы выразились, стихии.

— Тьфу ты. Я думал, ты поумнее.

— Да понял я. Вы имеете в виду какое-нибудь приключение. Узнать или найти что-нибудь ценное, рискнув собой.

— Вроде того. Ты, кстати, кем работаешь?

— Терапевт.

— Учёный, значит? — причмокнув сквозь зубы, пренебрежительно произнёс вожатый, сделавшись вдруг серьёзным.

— Учёный. Конечно, просто так нам никто дипломов не даёт.

— В рассоле моченый! Ха!

Перикл щёлкнул пальцами и внезапно довольно сильно ткнул указательным в живот пассажиру, чем вызвал у последнего беспокойную улыбку.

Произведя это нападение, вожатый, кряхтя да похохатывая, наклонился, чтобы открыть какой-то ящичек, прикрученный к полу у ручки ускорения. Оставив на несколько секунд управление трамваем без внимания, он достал оттуда очередную стеклянную бутылку необычной формы. Вырвав зубами пробку из горлышка, Перикл снова наполнил кружки.

Чудесный напиток опьянял, но как-то по-особенному. Он всё ещё кружил голову, но мысли, наоборот, становились яснее, и чем больше его попадало внутрь, тем больше и откровеннее хотелось о чём-нибудь поспорить.

Поэтому, ощутив столь вздорным образом задетое достоинство адепта знаний и всего прогрессивного человечества, Миша решительно, насколько ему только позволял слегка заплетающийся язык, возразил:

— А чего это вы так легкомысленно относитесь к персоне нашего брата? Наука, в том числе медицина, между прочим — истинный Бог для просвещённых! А учёный человек — её покорный и верный жрец.

— О как! — угорело рявкнул разбушевавшийся вагоновожатый. — А ну-ка, расскажи мне об этом подробнее.

— А вы что, не согласны разве? Лично я считаю, что нет границ для постижения, а стало быть, и для науки. Это значит, она может всё. Стало быть, да — наука Бог для просвещённых людей.

— Да что ты? Обезьяна смастерила дубину. Потом она замахнулась ей на обезьяну без дубины. Вот лично ты. Скажи, кто побьёт обезьяну без дубины? Дубина или обезьяна?

Миша, балансируя на хлипком раскладном стульчике, почему-то ощутил беспокойство.

— У вас там ножичка в кармане случайно нету?

Перикл с недоумением огорчённо глянул на Мишу, да так, что тот сам счёл свой вопрос глупостью.

— Ну я бы сказал, что обезьяну поменьше побьёт факт отсутствия у неё пистолета.

Пара секунд молчания оборвались каркающим смехом Перикла.

— Молодец! Пятёрка за находчивость!

— Вообще обезьяна побьёт. Это очевидно. Но я понял ваш, так сказать, намёк.

— Замечательно.

— А именно: наша наука — это только инструмент. Верно?

— Верно. Было бы неплохо поставить вопрос, откуда вообще появились эти две обезьяны.

— Было бы неплохо. И как по-вашему?

— Ты скажи. Ты ведь доктор.

— Полагаю, как результат естественной эволюции материи.

— А карбюратор в твоём мотоцикле тоже возник как результат естественной эволюции материи? Кстати, зачем ты его перебираешь третий раз за неделю? Он вроде и со второй попытки был неплохо настроен.

— Зачем? Действительно. — Миша задумался, опустив подбородок себе на грудь. — Потому что нравится. Творческий процесс.

Собравшись было объяснить некоторые детали оптимизации создания топливной смеси в карбюраторе мотоцикла марки «Паннония», он вдруг остановился с отпечатком озарения на лице.

Часть откровений его нового знакомого касалась фактов, которых он совсем не мог знать.

— Мы точно незнакомы?

— Лично нет.

— Конечно. Каков хитрец, — подумал про себя Миша в паузе между диалогом, решив, что человек этот всё же о нём наверняка наслышан. — Решил нагнать интриги. Откуда-то он меня да знает. Наверняка.

— Ты не обижайся на меня, дружок. Мне просто скучно.

Люди обязаны учиться. Им ведь предстоит приумножить то, что им дано.

Ну, хотя бы не разнести всё в пух и прах.

А как же можно сотворить новое, толком не разобравшись, как построен этот ковчег.

И мир полон блестящих подсказок. И каждый раз любо смотреть, как они радуются. Честное слово, прямо как дети на новый год.

Перикл снова взял в руки бутылку, намекнув Мише глазами, чтобы тот вернул кружку.

— Красиво сказал. Без разговоров. Тогда предлагаю тост — за то чтобы приумножить.

Перикл выпил залпом и, вытерев рот рукавом, не глядя вернул её на серый ящик у задней стены трамвая.

Миша последовал его примеру.

После очередного опустошения бокалов наступила молчаливая тишина.

Пассажир, сидя на стульчике в углу кабины, слегка помятый и уже изрядно захмелевший, тем не менее ощущал прилив сил.

Встав на ноги, он выглянул сквозь окошко на улицу, отодвинув рукой белую кружевную салфетку.

За окнами проплывали всё те же мрачные тёмные безлюдные улицы.

На фоне их, залитая тёплым, хоть и тусклым жёлтым светом, кабина казалась парящим сквозь пространство места и времени оазисом уюта.

Осознав, что они проехали по улице Университетской мост через небольшую реку и уже подъезжали к цирку, он всё же решил не спешить.

Его увлекло внутреннее убранство и предметы, что наполняли этот маленький тусклый мирок.

Что-то особенное было в этом месте. Это что-то одновременно завораживало и тревожило, но было абсолютно неуловимо для сознания.

Предметы и детали интерьера выглядели вполне обычно для старой машины.

Утилитарные и потёртые механизмы. Они смотрелись архаично и затейливо в своей простоте.

Линии тянулись правильно, тени падали верно.

Но всё же, почему-то, после каждого вздоха вожатого трамвая, каждого стука стального колеса о полотно, реальность как будто слегка подрагивала, и внутренний мир старенького трамвая обретал едва уловимые новые оттенки.

Теперь, когда Миша задерживал на чём-то свой взгляд, маленькие и большие формы начинали складываться в какой-то особый спектакль.

Вот. В углах зашевелились вязкие тени. Они хотели расползтись и заполнить собой всё пространство, но лучи от лампы, словно обжигая, заставляли их прятаться. Чёрная амёба то отступала под предметы, то выглядывала с другой стороны. Это продолжалось до тех пор, пока вдруг, на новом повороте, светильник, мигнув или слегка потускнев, не позволял ей ненадолго отвоевать всё пространство. Вспыхнув снова, свет опять загонял тень под приборную панель, словно стаю крыс.