Вячеслав Михеев Отражение

>

> *«По данным Московской городской управы, цены на предметы первой необходимости продолжают неуклонный рост. Пуд ржаной муки достиг невиданной отметки в 1 рубль 80 копеек (против 90 копеек в 1913 году). Сахарный песок подорожал до 18 копеек за фунт. Наблюдается дефицит керосина и дров.*

>

> *Особую тревогу вызывают настроения на фабриках и заводах. Несмотря на патриотический подъем первых месяцев войны, усталость и дороговизна порождают почву для противоправной агитации. Полиция пресекает деятельность подпольных кружков, но, как отмечают эксперты, влияние революционных партий (особенно РСДРП) среди рабочих сохраняется.*

>

> *Вчерашний день ознаменовался очередным задержанием известного агитатора К. Фролова на фабрике товарищества Летова, однако за недостатком улик оный был отпущен под гласный надзор».*

---

**Историческая справка:**

* **Инфляция военного времени:** К 1915 году цены в России выросли примерно вдвое по сравнению с 1913 годом. К 1917 году они вырастут в 8-10 раз. Это был один из главных факторов революционных настроений.

* **РСДРП (большевики и меньшевики):** Российская социал-демократическая рабочая партия, расколовшаяся на фракции в 1903 году. К 1915 году большевики во главе с Лениным (находившимся в эмиграции в Швейцарии) занимали пораженческую позицию — желали поражения царскому правительству в войне для ускорения революции.

* **Гласный надзор:** Полицейская мера, при которой подозреваемый не арестовывался, но должен был регулярно являться в участок и не мог покидать город. Широко применялась против революционеров.

* **Русско-японская война 1904-1905:** Закончилась позорным поражением России, что стало одной из причин революции 1905 года и подорвало авторитет власти.

* **Сухаревка:** Знаменитый московский рынок, который в годы войны превратился в центр черного рынка («мешочничества») и спекуляции.

ГЛАВА 4. ВЕНЧАНИЕ ПОД ДУЛАМИ

*Москва. Ноябрь 1917 года.*

Москва горела. Горела не привычными пожарами деревянных слобод, а огнем гражданской смуты, кровавым, безжалостным, разрывавшим само тело Первопрестольной. Октябрьский переворот, случившийся в Петрограде под аккомпанемент холостого залпа «Авроры», докатился сюда не быстрой и бескровной волной, а тяжелой, ухабистой лавиной, захлебнувшейся в упорном сопротивлении. Москва огрызалась. Здесь еще оставались островки старого мира, и они сражались с отчаянием обреченных.

По древним, выщербленным стенам Кремля, по куполам соборов, били прямой наводкой трехдюймовые орудия красногвардейцев, установленные на Швивой горке и у храма Христа Спасителя. Юнкера Александровского военного училища, совсем еще мальчики с погонами на шинелях, забаррикадировались у Никольских ворот и у арсенала, поливая свинцом цепи красногвардейцев, ползущие по брусчатке. Воздух разрывался от винтовочных залпов, перемежающихся глухими, утробными разрывами гранат. Снаряды, предназначавшиеся для германских окопов, теперь вгрызались в стены Чудова монастыря и кремлевских палат, превращая святыни в груды битого кирпича и облака известковой пыли. На перекрестках горели баррикады из опрокинутых трамвайных вагонов и мешков с песком, и ветер гнал по мостовым обрывки газет, смешанные с колючей снежной крупой.

Особняк Летовых на Пречистенке, еще недавно дышавший бархатной тишиной и уютом, превратился в осажденную, молчаливую крепость, готовящуюся к последнему приступу. Окна первого и второго этажей были наспех забиты дубовыми досками, снятыми с оранжереи, и укреплены изнутри бронзовыми канделябрами и тяжелыми томами энциклопедий. Парадные двери, украшенные резными вензелями, заложили мебелью красного дерева — стульями, комодами, даже роялем, — превратив холл в хаотический бастион.

Внутри, в большой гостиной, где еще недавно звучали романсы Глинки и тихо шелестели шелковые платья, теперь стоял сырой, промозглый холод, просачивающийся сквозь щели в досках, и витал тяжелый, липкий дух страха. Пахло пылью, запустением и карболкой, которой наспех промывали раны. Дмитрий Иванович Летов, облаченный в офицерскую форму с полевыми погонами поручика, сидел на корточках у окна, привалившись спиной к холодной стене. В правой руке он сжимал револьвер системы «Наган», заряженный всеми семью патронами. Его лицо, когда-то светившееся юношеской, почти святой верой, осунулось и потемнело; скулы заострились, глаза глубоко провалились в орбиты, и в них больше не было той чистой, безмятежной голубизны. Теперь там плескалась муть — смесь усталости, отчаяния и какого-то нового, незнакомого ему доселе чувства. Жесткой, обжигающей ненависти.

Внутренний монолог его был похож на молитву, обращенную в пустоту. «Господи, за что? Я верил. Я искренне верил, что народ и царь — едины. Что мы — одна семья. Я строил для них столовые, я крестил их детей, я платил им премии. Я отдавал им свою душу... А теперь они жгут и грабят. На моих глазах толпа стащила с пролетки седого генерала, кричала ему в лицо матерную брань, плевала в его Георгиевский крест... Я видел, как пьяный матрос с размаху бил старуху прикладом за то, что она была в шляпке. За что? Что мы им сделали, кроме добра?» Перед его внутренним взором вставал образ Фролова — те немигающие, угольные глаза, что мерещились ему в кошмарах последние два года. «Это он. Я знаю, он придет. Он тогда обещал. И он сдержит слово».

В подвале, где хранились остатки фамильного серебра и банки с вареньем, сидела Елизавета, обхватив руками Анну Сергеевну. Старуха была почти невменяема от страха; она сидела, укутанная в меховую ротонду, и мелко, безостановочно трясла головой, шепча пересохшими губами обрывки молитв. Елизавета за эти дни похудела так, что ее лицо, обрамленное пепельными, давно не мытыми волосами, стало похоже на лик иконы, писанной строгим, постным монахом-иконописцем: одни глаза, огромные, серые, казалось, заняли половину лица. В ледяных пальцах она сжимала то самое маленькое серебряное распятие, которое Дмитрий носил с собой на фабрику и которое он, уходя дежурить наверх, сунул ей в руки.

Она не плакала. В ней, перегорев, иссякли слезы. Внутри шла другая, страшная работа. «Господи, я готова. Я сирота, я всегда это знала. Я не боюсь умереть. Но они... Дима и матушка... Ты не можешь допустить, чтобы их убили. Они — всё, что у меня есть. Если нужно заплатить собой — я заплачу. Только бы они жили. Сотвори чудо. Пошли нам спасение». Но в глубине души, там, где живет инстинкт, она уже чувствовала: чуда не будет. Бог покинул этот дом, ушел вслед за дымом от горящих усадеб.

Сверху, из-за забитых окон, донесся гулкий, нарастающий шум — топот десятков сапог по мерзлому булыжнику, лязг затворов, грубая, матерная брань.

— Дима, казаки? — с надеждой, захлебываясь, спросила Анна Сергеевна. — Слава тебе Господи, дошли...

Но Дмитрий, выглянув в щель, только покачал головой. Нет, не казаки. В сером предрассветном сумраке он разглядел красные банты на папахах, матросские ленточки, развевающиеся на ветру, кожаные куртки поверх грязных шинелей. Отряд вооруженных людей окружал дом.

Глухой удар прикладом вышиб замок, и входная дверь, заложенная мебелью, содрогнулась. Еще удар. И еще. С грохотом, треском ломающегося дерева, баррикада рухнула. В дом, впуская клубы морозного пара и смрад уличного дыма, ворвались люди. Они не походили на грабителей — они были методичны, как солдаты. Рассыпались по комнатам, переворачивая мебель, срывая портьеры, искали не ценности, а самих хозяев. И нашли.

В гостиную, расталкивая двух матросов с «гангренами» на бескозырках — надпись «Гангут», — вошел он. Константин Фролов. Дмитрий узнал его мгновенно, еще до того, как разглядел лицо, — по той хищной, звериной грации движений, по тому, как он нес себя в этом доме.

Фролов изменился. Растаяла, как дым, былая робость фабричного мастерового. Теперь на нем была добротная, хоть и потертая, черная кожанка, перетянутая портупеей, на груди висел в потертой деревянной кобуре тяжелый «Маузер», на рукаве алела красная повязка с корявыми чернильными буквами «ВРК». Он стал тяжелее, массивнее, словно власть, свалившаяся на него, обрела физический вес. Это был уже не просто ткач, а комиссар Военно-революционного комитета, человек, за спиной которого стояла сила нового, страшного бога — Истории, пишущей свои приговоры кровью.

Он вошел в гостиную и остановился, медленно обводя взглядом разгромленную комнату, сбитые портреты предков, разорванную обивку. Его ноздри раздувались, впитывая запах чужого, ненавистного ему с детства быта — воска, старого дерева, французских духов. Внутри него боролись два чувства. Одно — холодное, железное удовлетворение комиссара, выполняющего приказ партии. «Вот он, осиное гнездо эксплуататоров. Эти стены, этот паркет, эти картины — все это построено на костях моих братьев. Справедливость, наконец, пришла сюда». Другое — темное, вязкое, почти тошнотворное — было сугубо личным. Два года он ждал этой минуты. Два года образ этого барина и, главное, той девушки, Елизаветы, стоял у него перед глазами. Он не просто хотел отомстить. Он хотел обладать. Хотел доказать, что он, Константин, выше и сильнее.

Его взгляд, скользнув по сжавшемуся в углу Дмитрию, по старухе, остановился, наконец, на Елизавете, которую матросы, грубо схватив за плечи, вытащили из подвала. В этом взгляде не было злорадного торжества, как ожидал Дмитрий. В нем было что-то иное — та самая, собственническая, голодная страсть, что зародилась в подвале на Хитровке, когда она, сама того не зная, протянула ему узелок с хлебом. «Ты, — казалось, говорили его глаза, — ты здесь. Ты та, ради кого я шел через кровь. Я пришел взять свое».

— Летов, — голос Константина прозвучал на удивление ровно, почти официально, без крика и истерики, и от этого было еще страшнее. — Как представитель новой, рабоче-крестьянской власти, я объявляю этот дом и все имущество реквизированным в собственность Республики. А вас, поручик Дмитрий Иванович Летов, как офицера контрреволюционной армии, ожидает суд Военно-революционного трибунала. Приговор может быть только один. Вы сами понимаете.

Дмитрий, с наганом в руке, сделал резкое движение, выбрасывая оружие вперед. Но двое здоровенных матросов с бушлатами нараспашку мгновенно скрутили ему руки, выворачивая кисти с профессиональной жестокостью. Револьвер с глухим стуком упал на паркет.

— Твои родители, — Константин кивнул на Анну Сергеевну, которая забилась в истерике, — тоже поедут на Лубянку, в подвалы. Времена нынче суровые. Буржуазия, как класс, отвечает за всё. За войну, за голод, за разруху. Вы свой хруст французской булки не отмоете никакой молитвой.

И тогда Елизавета шагнула вперед. Она высвободилась из рук державшего ее матроса и встала между Константином и Дмитрием, расправив плечи, заслоняя собой любимого. Лицо ее, бледное до голубизны, было спокойно, только на шее судорожно билась тонкая жилка. Внутри нее все звенело от ужаса, но она нашла в себе силы. «Господи, прости меня. Если для этого нужно предать себя — я предам. Только спаси их».

— Умоляю вас... — голос ее был тих, но тверд. — Оставьте их. Они старые. Они никому никогда не причинили зла. Его мать... она не переживет тюрьмы. Берите меня. Делайте со мной всё, что хотите, но отпустите их. Сейчас. Дайте им уйти.

Константин замер. Ее слова, ее голос ударили его сильнее, чем любое лезвие. Он смотрел на нее и впервые за долгое время почувствовал, как дрогнуло что-то внутри его стальной брони. В нем боролись комиссар и мужчина. Комиссар, верный ученик Ильича, знал: классовое милосердие есть преступление. Враг должен быть уничтожен без остатка. Но мужчина... Мужчина смотрел на эту хрупкую девушку с иконописным лицом и понимал, что без нее его победа — пыль. Что его власть, его маузер, его красная повязка — все это пусто, если она не увидит в нем силу, достойную поклонения. Он хотел не убить ее. Он хотел, чтобы она покорилась ему. По-настоящему.

— Есть один способ, — произнес он медленно, растягивая слова. В комнате повисла гулкая тишина, нарушаемая только всхлипами Анны Сергеевны. — Способ, который спасет всех. Даже тебя, Летов. Ты уедешь. Сегодня же. На Дон, к белым. Скатертью дорога. Я лично дам тебе пропуск через заставы, за подписью комитета. Твои родители останутся здесь, под домашним арестом, но живыми и в тепле.

— Цена? — хрипло, с ненавистью спросил Дмитрий, сплевывая кровь из рассеченной о чей-то кулак губы. Он уже знал, каков будет ответ, и сердце его обрывалось в бездну.

Константин повернулся к Елизавете, и его взгляд стал почти осязаемым, как прикосновение к голой коже.

— Она станет моей женой. Сегодня. Сейчас.

В комнате повисла тишина — не просто молчание, а звенящая, как перетянутая струна перед разрывом. Казалось, даже Анна Сергеевна перестала дышать. Дмитрий дернулся с такой силой, что едва не вырвался из рук матросов. «Зверь! Скотина! — билось у него в висках. — Да лучше смерть! Лучше я сам убью ее и себя, чем...» Но его взгляд встретился со взглядом Елизаветы. В ее глазах он прочитал не страх и не мольбу. Там была твердая, ледяная решимость и бесконечная любовь к нему.

— Ты сумасшедший, — прошептал Дмитрий, но уже без силы в голосе. — Она никогда... Она не твоя вещь...

— Она согласится, — спокойно, будто констатируя медицинский факт, перебил Константин. — Потому что она любит тебя. И любит их. Это сильнее гордости.

Елизавета смотрела куда-то сквозь стены, туда, где за серой пеленой рассвета догорали баррикады и умирал старый мир. Она поняла в этот миг с ужасающей ясностью, что Бог, которого она молила о заступничестве, ушел. Оставил этот дом. И что теперь здесь, в этой разгромленной гостиной, правит другая сила — грубая, безжалостная, требующая не молитвы, а жертвы. Ее мысли были холодны и прозрачны, как лед: «Я всегда знала, что я — сирота. Что мое счастье было дано мне лишь на время. Я жила в золотой клетке, и теперь пришла пора платить за это. Если я могу спасти их своей жизнью — пусть так. Это мой крест. Моя Голгофа. Дима будет жить. Дима уедет. Это всё, что имеет значение».

— Я согласна, — сказала она голосом, в котором не осталось ничего человеческого — ни слез, ни интонаций, лишь пустой, бестелесный звук. — Дима, уезжай. Прошу тебя. Живи. Это всё, о чем я тебя прошу.

Дмитрий хотел кричать, хотел проклинать, но слова застряли в горле. Он увидел, как двое красногвардейцев уже волокут к столу старую, чудом уцелевшую домовую книгу, как Константин достает из полевой сумки походную чернильницу, как матросы, глумясь, строят подобие аналоя из перевернутого ящика. «Боже, за что Ты оставил нас? — шептал он про себя. — Я верил Тебе. Я служил Тебе. Я хотел, чтобы мир держался Небом...»

Через час в пустом, оскверненном зале, где еще пахло порохом и мокрыми шинелями, без попа, без венцов, без ликов Спасителя и Богородицы, под направленными дулами винтовок матросов, состоялось это чудовищное, надрывное действо. Комиссар ВРК Константин Фролов размашисто, с жирным нажимом, расписался в графе домовой книги, напротив фамилии Елизаветы. Она стояла неподвижно, как мраморное изваяние, не поднимая глаз, глядя куда-то в пол, в щель между дубовыми плашками паркета. Когда он взял ее руку, чтобы зафиксировать союз, она не отдернула ее. Рука была холодной, как лед, безвольной и безжизненной, словно у покойницы.

Дмитрия, скрутившего руки за спиной, потащили к выходу. Он оглянулся на пороге родного дома, где теперь, с торжествующей улыбкой на губах, хозяйничал человек, укравший его жизнь. Их взгляды встретились в последний раз. Константин смотрел на него с чувством превосходства, почти жалости. «Видишь, барин? Ты проиграл. Она теперь моя. Твой Бог тебе не помог. Я сам — бог этого нового мира». Дмитрий не отвел взгляда. В его сердце, разрываясь от боли и унижения, родилось нечто новое, черное и тяжелое, как чугунное ядро. Это была уже не просто злость. Это была Ненависть — холодная, выжженная, не знающая пощады, которая отныне будет питать его долгие месяцы на Дону, в Ледяном походе, в боях.

Его вытолкали на улицу, в морозную, колючую крупу. Он упал на колени в грязный снег, и последнее, что он услышал, был тихий, надрывный вскрик Елизаветы, тотчас же заглушённый грубым смехом матросов. Поднявшись, он пошел прочь, не оборачиваясь, сжимая в кармане смятый пропуск и чувствуя, как в душе, вместо прежней веры, разгорается адское пламя мести, которое не погаснет уже никогда.

ГАЗЕТНАЯ ХРОНИКА

*Вырезка из газеты «Известия Московского Военно-Революционного Комитета», № 3, 4 ноября 1917 года.*

> **ПОБЕДА РЕВОЛЮЦИИ В МОСКВЕ!**

>

> *«Товарищи! Рабочие и солдаты! Сопротивление юнкеров и белогвардейцев сломлено. Кремль взят штурмом. Буржуазная контрреволюция, пытавшаяся утопить в крови народную власть, повержена.*

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.