ЧерновикПолная версия:
Вячеслав Кельвин Шторм
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Магазин одежды, парикмахерские, булочные, комиссионный отдел. Заправка. Кондитерский цех. Всё не то. Там нечего было ловить. Всё разграблено, взорвано, сожжено.
И тут его палец замер. Он упёрся в прямоугольник, подписанный мелко, но разборчиво:
— Магазин электротоваров «СВЕТОСИЛА», — прочитал Петрович.
В гостиной повисла тишина.
Петрович, Матвей и Валера переглянулись. Семён подался вперёд, прищурился, пытаясь разглядеть.
Петрович перевёл взгляд на светодиод, потом снова на карту.
— Магазин электротоваров, — сказал он негромко. — Там должны быть лампы. Светильники. Всякое такое...
Валера тоже подался вперёд, в голосе его смешались надежда и страх:
— Может, уцелело что? В первые дни все за жратвой бегали, за водой. До электроники никому дела не было. — Он замялся. — Могли и не разграбить... если дверь крепкая.
— Да какие там двери. Витрины стеклянные. — остудил его Семён.
Петрович взвешивал, прикидывал, просчитывал. Он умел это делать — превращать риск в цифры, расстояния и на основе этого строить планы.
— Рискованно, — наконец сказал он. — Далеко. Надо через открытое пространство идти. Если кто заметит — снимут как мишени в тире.
Он снова уткнулся в карту, прикидывая расстояние.
— Туда и обратно — часов семь, если без задержек. Это без учёта поисков внутри. — Он поднял глаза на Валеру. — Баллоны с собой надо дополнительные брать, менять по пути туда и обратно.
Валера закивал:
— Я же говорю, кислород — это главное. Снаружи не поменяешь — пепел, радиация, чужаки, «дикие». Нужно укрытие.
Петрович уже водил карандашом по карте, обводя кружками возможные точки.
— Вот, смотрите. — Он ткнул в первую. — Подземный переход. Близко к маршруту. Но там могут быть «дикие». Или «веселуха». Если мох пошёл — значит, фон, и тогда нам туда нельзя.
Карандаш переместился.
— Разрушенный подземный гараж. Вот здесь. Если вход не завален — вариант. Надо будет проверить по пути.
Ещё одна точка.
— Подвалы пятиэтажек. Вот этой. Но он может быть занят. Кто-нибудь мог там поселиться. Или «дикие», или просто такие же, как мы.
Он обвёл кончиком карандаша четыре точки.
— Идём с расчётом на них. Если первая занята или разрушена — идём ко второй. Потом к третьей. План «Б», план «В».
Валера сглотнул.
— А если ни одна не подойдёт?
Петрович посмотрел на него жёстко, без тени сомнения:
— Тогда будем дышать как придётся или менять там, где хотя бы от пепла укрыться можно. Другого варианта нет. На себе лишний груз далеко не утащишь.
Валера оживился, в глазах его мелькнуло что-то знакомое — тот самый огонёк, с которым он брался за новую инженерную задачу.
— А ведь я предлагал тебе, Петрович, ещё перед этим Штормом, сварганить для вас систему экстренного подключения дополнительного баллона на ходу. Помнишь? Тройник с обратным клапаном, шланг высокого давления, быстросъём...
Петрович отмахнулся, но без злости, скорее с усталой досадой:
— Ай, Валера. Та система у тебя под три кило веса вышла на брата, не считая ещё одного баллона, и чересчур требовательной к обслуживанию. Через час ходьбы в наших костюмах, с нашим обвесом под два пуда мы все взмыленные, усталые, руки трясутся. И ты ещё предлагаешь сверху веса добавить и трястись от того, а правильно ли я шланг подключил, а выдержит ли ресивер, а не зацепится всё это за выступ стены?
Он покачал головой.
— А оно вон, только сейчас понадобилось. Если так постоянно ходить придётся — помозгуй ещё, как надёжнее сделать. Чтобы и вес не критичный, и в полевых условиях можно было подключить, не глядя, на одних рефлексах.
Валера хотел что-то сказать — видно было, как у него уже крутятся на языке новые идеи, схемы, чертежи, — но только вздохнул и замолчал.
— Помозгую, — буркнул он себе под нос, но так, чтобы Петрович услышал.
Тот только хмыкнул и перевёл взгляд на Матвея.
— Всё, готовимся к выходу. Сейчас проверим костюмы, потом отбой, и ближе к полудню выдвигаемся.
Матвей молча кивнул. Надо подготовиться перед дальним походом, набраться сил. Дождаться времени, когда станет светло. Они всегда ждали света.
Потому что ночь и начало рассвета принадлежали не им.
Выходить в темноте было самоубийством — «дикие» выползали из своих нор, как крысы, и рыскали по руинам в поисках добычи. Матвей помнил их глаза — пустые, голодные. Он видел однажды, как они рвали на части человека, который не успел убежать. Видел и не мог забыть.
Но с рассветом всё менялось. По каким-то причинам «дикие» избегали даже того жалкого подобия солнца, что пробивалось сквозь пелену пепла и туч. Днём они становились вялыми, могли часами стоять на месте, уставившись в одну точку, не обращая внимания ни на кого и ни на что. Будто свет выключал в них что-то важное. Но в темноте они становились активны. Даже в тёмном помещении днём — не так, как ночью, но были опасны.
Лучшим временем для выхода считался полдень. Чем ближе к обеду — тем ниже активность «диких», тем безопаснее.
Хотя бы тут тот, кто всё это устроил, смилостивился над выжившими.
Он снова посмотрел на маленький светодиод, лежащий на краю карты. Крошечный кусочек пластика и кремния. От таких крошек теперь зависела жизнь всего подвала. Странное чувство — идти на смертельный риск ради того, что когда-то стоило копейки и было доступно любому желающему.
Он перевёл взгляд на карту, на прямоугольник с надписью «СВЕТОСИЛА».
Сегодня они пойдут туда. И могут не вернуться.
Матвей отогнал эту мысль. Не сейчас. Надо готовиться.
Они прошли в «жёлтую» вдвоём — Петрович и Матвей. Валера увязался следом, хотя обычно, когда они проверяли костюмы, его здесь не было. Семён остался у выхода, привалившись плечом к косяку, и следил за ними одним глазом.
В «жёлтой» всё так же пахло резиной, мыльным раствором и металлом. На стеллажах вдоль стен лежало их богатство: костюмы, баллоны, маски, ремни, лямки — всё потрёпанное, латаное-перелатаное, но надёжное. Проверенное смертью.
Матвей снял со стены свой костюм. Свою франкенштейн-сборку с пластинами от бронежилета и авиационной маской со сколотым стеклом. Начал проверять: лямки, стяжки, герметичность швов. Пальцы делали это сами, на автомате, пока мысли были заняты другим.
Петрович возился рядом с баллонами. Проверял давление — вкручивал манометр, щёлкал клапанами, слушал шипение.
— Норма, — буркнул он. — На четыре часа хватит, если не бежать марафон и дышать не часто. Затем приступил к проверке следующих баллонов. Один баллон он забраковал. — Валера. Тебе работа. Баллон сифонит.
Валера засуетился, взял баллон, поставил на пол, вытащил маркер из нагрудного кармана, что-то написал на пузатом боку.
— Посмотрю, пока вы будете на вылазке, — прокряхтел он, закатывая неисправный баллон в угол.
Осмелев, он начал ходить вокруг них, как наседка. Подходил то к одному, то к другому, заглядывал в глаза, трогал снаряжение дрожащими пальцами.
— Смотрите, — затараторил он, — там, в «Светосиле», разъёмы могут быть разные. Вы не стесняйтесь, если что — плату целиком берите. Целиком! Там и диоды, и резисторы, всё пригодится. — Он перевёл дыхание. — И щётки! Щётки — графитовые, длиной сантиметра три. Не перепутайте с медными! Медные не подойдут, там искрение будет, а графит — самое то...
— Валера, — Петрович обернулся к нему, и голос его был тяжёлым, как тот самый баллон. — Будь добр, отстань.
Валера замер.
— Сами разберёмся, что брать. — Петрович не злился, просто устал от этого писка над ухом. — Иди, лучше займись чем-нибудь. Почини что-нибудь. Не капай на нервы. Дай мыслями собраться. Не в магазин за хлебом идём. Без обид только.
Валера открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Вздохнул, махнул рукой и поплёлся в свой угол, к проводам и паяльнику. Затем вернулся, взял баллон и ушёл.
Матвей проводил его взглядом и вернулся к проверке «нагана». Пять патронов в барабане. Он покрутил его, проверяя ход, щёлкнул курком. Сухо. Надёжно.
Краем глаза он заметил движение.
Вера Павловна стояла в проёме двери, ведущей из «жёлтой» в коридор. Она не входила, просто стояла, сложив руки на фартуке, и смотрела на него.
Потом шагнула внутрь, подошла близко, почти вплотную. Молча протянула небольшой свёрток — тряпица, завязанная узлом. Матвей взял, почувствовал вес: сухой паёк. Подушечки кошачьего корма, маленькая фляжка с водой — всё, что она могла выделить.
Он хотел сказать, что у них не будет возможности для перекуса. Не предусмотрено планом. Он поднял глаза. Вера Павловна смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В нём не было слов — только тревога с мольбой, которую она никогда не произнесёт вслух.
«Вернитесь».
Матвей решил промолчать, кивнул.
Коротко. Один раз. Отчётливо.
Она чуть заметно улыбнулась уголками губ и вышла так же бесшумно, как появилась.
Матвей сунул свёрток в рюкзак, к лентам и запасным патронам. Весит немного, а пригодиться может. Да и Вере Павловне спокойнее будет.
И тут он почувствовал, как кто-то трогает его за рукав. Опустил взгляд. Ирка.
Она стояла рядом, задрав голову, и смотрела на него своими большими серьёзными глазами. Потом подняла руку и начала показывать жестами, медленно, чтобы он понял.
Ладонь, приложенная к щеке — «спать». Потом указала на дверь, ведущую наружу. Потом на него, на Петровича, и вопросительно подняла брови.
«Вы уходите надолго?»
Матвей улыбнулся. Осторожно, чтобы она не заметила фальши, потрепал её по голове. Показал жест: раскрытая ладонь, прижатая к груди, потом вверх, к свету, потом снова к груди.
«Всё будет хорошо».
Ирка смотрела на него ещё секунду, будто проверяя, не врёт ли. Потом кивнула сама себе и убежала обратно в гостиную, к Вере Павловне.
Она не верила. Но вида не подала.
Матвей ещё несколько секунд смотрел ей вслед, потом вернулся к снаряжению. Проверил клапаны на баллонах, щёлкнул креплениями. Всё было готово.
Петрович уже заканчивал со своим костюмом. Он поднял на Матвея глаза, хотел что-то сказать, но только махнул рукой:
— Иди, отдохни. Через два часа подниму.
Матвей кивнул. Они вместе вышли из «жёлтой» в коридор.
Семён занял своё обычное место — у входа в «серую», на низкой скамье, прислонившись спиной к стене. Обрез лежал у него на коленях, рука машинально поглаживала приклад. После ампутации стопы он проводил здесь все дни и ночи, сменяясь только с самим собой.
Когда Матвей и Петрович уходили, он поднял голову. Сказал коротко, хрипло, как всегда:
— Возвращайтесь. Оба. И, чтобы без всяких, яких.
Петрович кивнул и пошёл дальше, в гостиную. А Матвей задержался на секунду. Семён смотрел на него в упор, и в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри всё сжалось. Пауза затянулась. Семён кашлянул, отвёл глаза куда-то в сторону, в темноту коридора. Потом снова посмотрел на Матвея.
— Он бы... — голос его сел ещё сильнее, стал почти шёпотом. — Жора... он бы сказал: «Не ссы, Семён, вернёмся и ещё чего пожрать принесём».
Матвей вздрогнул.
Слова ударили наотмашь, как пощёчина. Жора. Опять Жора. Он был везде — в каждой щели этого подвала, в каждом разговоре, в каждом взгляде. И вот теперь Семён, который никогда не говорил лишнего, напомнил.
Матвей сглотнул. Кивнул.
Держать лицо. Надо держать лицо.
— Вернёмся, — сказал он, и голос прозвучал на удивление ровно. — И принесём чего-нибудь.
Семён кивнул в ответ и отвернулся к своей щели, давая понять, что разговор окончен. Матвей пошёл в общую комнату.
В гостиной было тихо. Вера Павловна была в своём уголке, за занавеской слышалось ровное дыхание Ирки. Валера что-то перебирал, разложив на столе кишки какого-то устройства. Петрович сидел у печки, глядя на огонь, и когда он вошёл, даже не обернулся.
Матвей лёг на свою койку, укрылся одеялом. Смотрел в потолок, где прыгали тени от углей.
Он не спал. Слушал. Как потрескивают дрова. Как Вера Павловна тихо вздыхает. Как Ирка дышит ровно, но слишком ровно — не спит, притворяется. Как Валера скрипит за столом.
И думал.
О Жоре. О том, что сегодня они пойдут по новому маршруту. Опять мимо высотки, где всё произошло. Там может всякое случиться с ним. Как с Жорой — оступился, и арматура прошила ногу.
«Интересно, сколько раз в меня будет стрелять Петрович? — почему-то подумалось ему. — Или будет экономить и просто раскроить голову кирпичом? А если бы Жора был жив, — пришла другая мысль. — Мы бы пошли втроём. Было бы надёжнее, веселее».
Он зажмурился, пытаясь прогнать эту мысль. Но она не уходила. Ворочалась где-то в затылке, ныла, как больной зуб.
Надо набраться сил. Надо найти эти диоды. Надо вернуться.
Он повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Слушал, как за стеной Семён кашлянул и затих.
Потом провалился в сон.
Тяжёлый, без снов, похожий на забытьё. Похожий на его пять лет в новом мире.
Глава 15
За час до полудня Петрович разбудил Матвея.
— Пора. Собираемся.
Матвей открыл глаза сразу — без потягиваний, без стонов. Так просыпаются те, кто давно разучился спать по-настоящему. Он сел, руками протёр глаза, натянул свитер. Кольнуло в ноге. По-быстрому помассировал стопу, встал и молча вышел в коридор, пошёл в свою комнату.
В углу ещё лежала куча вещей, накрытых его старой рубашкой. К ней ещё никто не притронулся. И сквозь ткань были видны контуры шлема Жоры. Шлем ждал. Рано или поздно его опять будут использовать. Матвей смотрел на кучку несколько секунд, а затем подошёл к умывальнику. Из зеркала на него смотрел всё тот же рано постаревший Матвей. Он моргнул ему. Тот повторил. Ему показалось, что на голове прибавилось седых волос. Присмотрелся. Действительно, показалось. В отражении он увидел угол с кучей сложенных вещей Жоры. Матвей сменил позицию, чтобы не видеть её, и принялся умываться.
Быстро умывшись, он отправился в «жёлтую». Там, облачённый в защитный костюм, уже ждал Петрович.
— Ну ка, малой, подсоби с баллоном.
Матвей помог ему с подключением, проверил герметичность, начал одевать свой костюм. Петрович помог ему с его баллоном, проверил крепления.
Зашёл Семён. Он сел на своё место у входа, обрез на коленях, и цепко осмотрел костюмы с ног до головы. Сегодня он был особенно придирчив.
— Костюмы проверили утром? — спросил он, хотя сам видел, что проверяли.
— Проверили, — ответил Петрович.
— Баллоны?
— Полные.
— Оружие?
Петрович похлопал по висящему на боку обрезу. Матвей показал наган.
Семён кивнул, но не успокоился.
— Одеть маски, подать воздух, включить рации, — скомандовал он, следя за процессом.
Он подозвал Матвея ближе и сказал, почти касаясь его шлема своим:
— Сегодня пароль такой: раздвинуть руки в стороны и повернуться вокруг себя. Понял?
Матвей кивнул.
— Покажи.
Матвей раздвинул руки и медленно повернулся.
— Запомнил, — сказал он.
Семён удовлетворённо хмыкнул и плотно закрыл дверь в «жёлтую», прошёл ко входу в «серую», посмотрел в глазок и открыл в неё дверь. Матвей и Петрович зашли внутрь. Семён прильнул к перископу. Минуту-другую он всматривался в мутное стекло, водил взглядом по пустому двору, по теням, по грудам пепла.
— Чисто, — наконец сказал он. — Приготовиться к выходу.
Петрович поднял свой обрез, Матвей снял оружие с предохранителя и тоже держал вход в подвал под прицелом.
Тяжёлая дверь со скрежетом отъехала в сторону.
Свет, хлынувший внутрь, не был солнечным. Тусклый, грязно-жёлтый, он лился сквозь плотную пелену облаков и пепла. В нём не было тепла. Не было жизни. Было только тусклое, равнодушное освещение мира, который умер.
Семён взял своё оружие, выглянул наружу, осмотрелся, — Выходите, — сказал он и отступил внутрь.
Первым вышел Петрович. Матвей сделал шаг наружу.
Знакомое ощущение тяжести — костюм, баллоны, оружие. Знакомая тишина — мёртвая, давящая, в которой каждый звук отдаётся эхом. Только лёгкий гул моторчика, прогоняющего воздух по системе очистки. Знакомый запах — пыль, пепел, химия.
Они пошли.
Улицы встретили их привычным пейзажем: пепел, руины, скелеты машин, торчащие из серой жижи, как кости поверженных чудовищ. Дома по обе стороны дороги превратились в тени. Некоторые — в оплавленные груды кирпича и бетона.
Дозиметр на запястье Матвея пощёлкивал ровно, без паники. Стрелка держалась в жёлтом секторе. Стабильно.
Петрович шёл впереди, Матвей прикрывал сзади. Так они ходили всегда. А когда они выходили втроём, Жора шёл первым.
Мысль кольнула — коротко, но больно. Сейчас их осталось двое. Матвей сглотнул и заставил себя смотреть по сторонам. Цепляться взглядом за всё подозрительное, не забывая выискивать полезное.
Они миновали разбитую остановку, где когда-то, в прошлой жизни, люди ждали автобусы. Теперь здесь только груда ржавого металла и стеклянной крошки, вперемешку с порослями редкого мха — будущей веселухи или могильного бархата.
Петрович решил идти новым маршрутом, свернул в проулок, не доходя до магазина сантехники и аптеки за ней. Они прошли минут десять. Главное здание этого квартала уже виднелось сквозь проёмы. Высотка — та самая, где они с Жорой в последний раз были вместе.
Они обходили его, но так или иначе выйдут к зданию. Петрович решил пройти вдоль внутренних домов, заодно осматривая первые этажи.
Они вышли к высотке метров за триста правее от неё.
Матвей поймал себя на том, что смотрит в сторону провала, где тогда, под бетонными плитами, оставил Жору. Это был последний раз, когда он видел его.
Когда Жору сжигали, он лежал в убежище, бредил. Просил прощения. Пытался отдать ему свой пистолет. Кричал, что он убийца. Вера Павловна успокаивала его, как могла. Она сидела рядом с ним и не давала окончательно сойти с ума. Обмакивала лоб влажной марлей. Давала пить воду из своей нормы. Наутро её сменил Петрович. Дал ей поспать несколько часов, чтобы она вновь сидела с ним.
Матвей не помнил этого. Как только он вспоминал, что произошло после того, как Семён втащил его в подвал — перед лицом всплывало окровавленное лицо Жоры в маске. Его удивлённый взгляд.
Матвей успокаивал себя, что всё, что осталось от Жоры, превратилось в пепел. Его тело не досталось «диким». Из него не проросла «веселуха». Они всё правильно сделали. По-человечески.
Но на душе всё равно скребли кошки. Он не успел проститься с Жорой.
И вдруг — голос. Чёткий, хриплый, с той самой насмешливой интонацией, которую Матвей запомнил навсегда. Он прозвучал не снаружи, не в рации — в голове. Так отчётливо, будто Жора стоял рядом и дышал в затылок:
«Ну, так в чём проблема, малой? Вон, через триста метров та яма, где меня сожгли. Подойди. Простись. Или ссышь? Даже на могилку не сходишь? Сожгли и забыли?»
Матвей вздрогнул, споткнулся, едва не упал. Петрович обернулся, бросил быстрый взгляд — всё ли в порядке? Матвей махнул рукой: мол, нормально, оступился.
Но голос не уходил. Стоял в ушах, как тот крик, который теперь сменился тишиной.
Он зажмурился на секунду, прогоняя наваждение. Хотел сказать, что не забыл. Нет, не забыл. И не забудет никогда. Но могилы нет, и не будет. Только пепел, развеянный ветром, да память, которая теперь всегда будет приходить в самые неподходящие моменты.
— Иду, Петрович, — глухо сказал он больше себе, поправляя лямку рюкзака.
И они пошли дальше. К «Светосиле». К светодиодам. К надежде, которую Жора уже никогда не увидит. Петрович свернул, оставляя позади высотку. Чем дальше они отходили от неё, тем легче себя чувствовал Матвей. Новый путь требовал повышенного внимания, полной концентрации. Времени заниматься копанием в себе и на самоедство не было.
Первый сюрприз ждал их через два с половиной часа.
Путь к намеченной в подвале первой точке смены баллонов — подземному переходу — оказался перекрыт. Стена многоэтажного дома, подточенная взрывом, штормами и временем, рухнула прямо на дорогу, завалив проход и спуск в переход грудой битого кирпича, плитами перекрытия и скрученной арматуры.
Петрович выругался сквозь фильтр. Коротко, зло, но без паники.
— Придётся сразу ко второй намеченной точке топать, — сказал он, разворачиваясь. — К гаражу, — он осмотрелся, намечая путь.
— Принято. — Матвей кивнул. Риск возрастал. Если в гараже что-то пойдёт не так — запасных вариантов останется всего два, и это требовало времени.
До гаража дошли без приключений. Спуск в подземный паркинг торчал из земли искореженным бетонным огрызком. Вход был полузавален, но пролезть можно.
Петрович полез первым, внимательно исследуя пространство, Матвей за ним.
Внутри было темно — хоть глаз выколи. Они включили фонари на шлемах, и жёлтые лучи вырвали из темноты ряды машин. Вернее, того, что от них осталось: проржавевшие остовы, покрытые слоем пепла, с выбитыми стёклами, спущенными шинами, развороченными двигательными отсеками.
В гараже пахло иначе, чем снаружи. Затхлостью, сыростью, но без химической горечи. Воздух был тяжелее, но чище, чем на улице. Для смены баллонов — приемлемо.
Работали быстро, молча. Петрович повернулся спиной к Матвею.
— Отстёгивай на счёт три, — предупредил он. — Раз, два, три! — Он втянул воздух во всю грудь, задержал дыхание.
Матвей быстро отстегнул его баллон, снял переходники, вытащил из крепления, аккуратно положил на пол и, взяв полный баллон, начал его крепить на спину Петровича. Закрепив, кратковременно нажал клапан продувки, стукнул по плечу.
— Готово!
Раскрасневшийся Петрович с шумом выдохнул и вдохнул порцию из нового баллона.
Петрович то же самое проделал с баллоном Матвея.
Отстегнули пустые баллоны, прикрутили новые. Проверили давление, герметичность соединений. Всё в норме.
Пустые баллоны Петрович забросал хламом — ржавыми железяками, кусками пластика.
— На обратном пути заберём, — буркнул он.
И в этот момент Матвей краем глаза заметил движение. В углу, за грудами мусора, что-то шевельнулось. Матвей развернулся. Фонарь дёрнулся, выхватывая из темноты серую тень.
Крыса.
Огромная, размером с хорошую кошку, серая, с бельмом на левом глазу. Она сидела на задних лапах, принюхиваясь, и смотрела прямо на них. Смотрела долго, не мигая, будто изучала.
Потом, не спеша, развернулась и исчезла в щели между бетонными плитами.
Матвей выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле.
— Крысы встретили крысу, — усмехнулся Петрович.
Матвей посмотрел на него. Сквозь мутное стекло шлема было видно, как тот кривит рот в улыбке.
— Чем она питается? — поинтересовался Матвей.
— А пёс её знает. Судя по размерам, чем-то питательным. И где-то ещё и воду находит.
— Интересно, что она подумала о нас? — спросил Матвей.
Петрович хмыкнул, поправил лямки рюкзака.
— Когда мы сдохнем, на наших телах можно будет пировать месяц. — Он махнул рукой в сторону выхода. — Пошли. Не расслабляйся.
Матвей кивнул и двинулся следом.
Снаружи их ждал всё тот же серый, пепельный мир. Дозиметр пощёлкивал — жёлтый, стабильно. Петрович уже прокладывал путь к выходу из гаражного лабиринта.
Матвей обернулся на секунду, посмотрел на щель, где скрылась крыса. Мутировавшая тварь. Ещё одно напоминание о том, что жизнь приспосабливается. Даже здесь. Несмотря ни на что.
Он догнал Петровича, и они двинулись дальше. Выбрались из гаража и замерли, прижимаясь спинами к холодному бетону стены. Дорога впереди была за пределами их прежних вылазок.
Петрович стоял неподвижно, только голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, сканируя пространство. Глаза за мутным стеклом шлема щурились, привыкая к серому свету. Он слушал. Смотрел. Ждал.
Матвей замер у него за спиной, держа под прицелом тыл. Дозиметр на запястье пощёлкивал ровно — жёлтый, стабильно. Пока стабильно.
Петрович поднял руку, сжатую в кулак. Стоп. Матвей замер, даже дышать старался тише. Сквозь фильтр это было трудно, но он привык. За столько времени привыкаешь ко всему.
Петрович сделал шаг вперёд, всё так же прижимаясь к стене. Ещё шаг. Остановился. Осмотрелся. Потом резко, пригнувшись почти до земли, пересёк открытое пространство — пятьдесят метров до груды битого кирпича, бывшей когда-то углом дома.
Матвей следил за ним, не отрывая взгляда. Он пытался понять, откуда могла прийти опасность. Ничего. Только пепел, тишина и серые тени домов.
Он достиг укрытия, вжался в кирпичи и замер. Снова осмотрелся. Медленно, методично, как учил когда-то Миша — тот, первый, кто выводил его наружу после первого Шторма. «Штиль — это не значит безопасно“. Штиль — это значит, что теперь тебя слышно за три квартала».
Прошло полминуты. Петрович поднял руку и махнул — коротко, резко.
Матвей рванул. Он бежал, пригнувшись, стараясь ступать бесшумно, но пепел предательски хрустел под ногами. Тяжёлый рюкзак с баллонами и лентами бил по спине, сбивал ритм. Пятьдесят метров показались километром. Секунды — вечностью.