Вячеслав Кельвин Шторм

— Гляну, чего в соседнем помещении, — сказал Петрович, закончив с загрузкой своих саней.

Он подошёл к железной двери, ведущей в глубь здания. Внимательно осмотрел косяк, проверил, нет ли растяжек. Достал из-за пояса моток тонкого троса, привязал к ручке, отошёл за угол и резко дёрнул.

Дверь распахнулась с протяжным скрипом. Никаких ловушек не сработало.

Петрович осторожно приблизился, заглянул внутрь — и замер.

— Матвей, иди сюда, — позвал он странным, приглушённым голосом.

Матвей подошёл, заглянул через плечо.

Внутри лежали игрушки. Сотни. Мягкие, резиновые, пластиковые — всех цветов и размеров. Мишки, зайцы, куклы с растрёпанными волосами, машинки, кубики, пирамидки. Всё это было свалено в огромную кучу, будто кто-то специально собрал сюда всё, чем когда-то играли дети этого сада. Игрушки смотрели на них пустыми глазницами, и в этом взгляде было что-то щемящее, почти человеческое.

— Вот бы Иринке чего-нибудь отсюда, — тихо сказал Петрович. В его голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то тёплое, почти отеческое.

Матвей шагнул в проём, чтобы рассмотреть поближе, и в тот же миг на его запястье недовольно запищал дозиметр.

— Фонит, — коротко сказал он, отшатываясь.

Петрович мгновенно захлопнул дверь. Писк дозиметра стих, успокаиваясь.

— Не судьба, — вздохнул он. — Всё, берём санки. Хватит их грузить — и топаем домой.

Они вышли из корпуса, каждый тащил за собой гружёные санки. За спиной остались игрушки, которые никто никогда не возьмёт.

И в это же время мощное дыхание ветра ударило им в спины. Петрович дёрнулся, глаза его расширились. Он резко обернулся. Матвей тоже повернул голову — и застыл.

Только что было тихо. Секунду назад — ни звука, только хруст пепла под ногами. А теперь ветер набирал силу прямо на глазах, за секунды превращаясь из лёгкого бриза в нечто чудовищное.

Ещё один порыв, сильнее первого. Мимо пролетел какой-то мусор — кусок фанеры, рваный полиэтилен, обломок ящика.

Вдалеке, на улице, откуда они пришли, поднималась стена.

Стена из мусора, пепла, пыли и ветра. Она неслась прямо на них, перегораживая горизонт, заполняя собой всё пространство между домами. Вал, за которым ничего не было видно.

Матвей стоял, не в силах пошевелиться. Ноги приросли к земле, санки с дровами выпали из рук. Он смотрел на приближающуюся стену как заворожённый, и в голове, холодно и отчётливо, пульсировала одна мысль: сейчас его собьёт с ног. Сейчас потащит по асфальту, поднимет вверх, начнёт рвать, скручивать, размазывать по стенам

«Эпическая сила, — прошептал голос Жоры, — беги, малой».

Рука Петровича вцепилась ему в пояс.

Рывок. Матвей, как тряпичная кукла, не сопротивляясь, полетел следом. Ноги волочились по земле, санки остались позади, но он даже не заметил.

— Туда! — крикнул Петрович, перекрывая нарастающий гул, и рванул к ближайшему дому. — Матвей, шевелись, давай!

Там, в полуподвале, чернел проём с вывороченной дверью. Единственный шанс. Укрытие.

Они влетели внутрь, спотыкаясь о битый кирпич, и тьма сомкнулась вокруг них. Петрович сразу начал действовать — не паникуя, не мешкая, как человек, который делал это сотни раз. Единственное — руки дрожали.

Он огляделся, оценивая пространство. Подвал был сырым, пахло плесенью и ржавчиной. Луч фонаря выхватил груды мусора, битые ящики, ржавые трубы вдоль стен. Путь вглубь преграждал завал из бетонных обломков. Он подошёл, осветил фонариком — не пролезть.

Петрович рванул к двери, пытаясь закрыть её. Та не поддавалась — петли были сломаны, створка перекошена.

— Матвей, помоги.

Матвей не мог оторвать взгляд от того, что творилось на улице.

— Матвей! Очнись, сучёныш!

Петрович перешёл на мат. Парень не реагировал.

«Очнись, малой!» — закричал голос Жоры в его голове.

Парень вздрогнул.

— Дверь надо закрыть. Помоги! — голос Петровича клокотал и злобой, и мольбой.

Матвей кивнул, подбежал к двери.

— На счёт три. Раз, два Три!

Они толкнули дверь вместе. Раздался скрип. Ещё рывок. И подгнившая дверь треснула. Они чуть не вывалились наружу. Петрович успел схватить Матвея за ремень на поясе и одним движением отправил его вглубь.

— Матвей, сука, приди в себя! — крикнул он, стараясь перекричать шум.

Петрович огляделся, начал метаться по подвалу, ища чем можно забаррикадировать проём. Ржавый лист железа — слишком тонкий, согнётся. Гнилая фанера — рассыплется от первого удара. Ничего подходящего не было в подвале.

Ветер снаружи выл всё громче, в проём летел пепел, мелкий мусор.

Петрович нашёл в углу толстую трубу отопления, идущую вдоль стены. Рванул Матвея за рукав, подтащил к ней. Достал из рюкзака моток троса, быстро, привычными движениями, обмотал трубу, привязал себя и Матвея к трубе.

— Держись, — прохрипел он. — Если ветер залетит сюда, не дай себя вытащить. Упрись ногами и молись всем богам, каких знаешь.

Матвей кивнул, всё ещё не до конца придя в себя. Он смотрел на дверной проём, в котором клубилась серая мгла, и слушал вой. Стены вибрировали. Где-то наверху что-то рухнуло, загремело, покатилось.

А они сидели, прижавшись к трубе, и ждали. Это был не их подвал. Не их крепость. Просто дыра, в которую они забились, надеясь пережить зарождающийся Шторм.

Матвей сидел, прижавшись спиной к трубе, и смотрел на дверной проём, в котором мельтешили, пролетая мимо них, какие-то предметы. Вой ветра нарастал, и в этом вое ему слышались голоса. Тысячи, миллионы, миллиарды голосов тех, кого Шторм уже забрал.

Именно здесь, в этой сырой, вонючей дыре, он в который раз по-настоящему осознал, что такое Шторм. Не абстрактная угроза, о которой говорят в подвале. Не страшная сказка, которой пугают друг друга. А живая, дышащая, неумолимая смерть. Она была здесь, за порогом. Она дышала им в лицо, бросала пригоршни пепла, мусора, заставляла стены дрожать, землю гудеть, а людей трястись от страха.

Ветер врывался внутрь всё сильнее. Вместе с ним летел пепел — мелкий, колючий, он забивался в щели, оседал на одежде, на лице. Матвею показалось, что он почувствовал его на губах — сухой, безвкусный, но от этого не менее страшный.

Дозиметр на запястье запищал. Тонко, тревожно, как раненая птица. Стрелка дрогнула и поползла вправо. В красную зону.

— Отвернись от проёма! — голос Петровича ворвался в шлем сквозь треск помех, перекрывая вой ветра. — Не смотри на него! Повернись спиной, там свинец! Он защитит, а маска — нет! Согнись! Вцепись в трубу! Вспомни, чему тебя учил Семён

Он кричал что-то ещё, но Матвей уже не разбирал голос среди шума помех.

Он дёрнулся, лихорадочно вспоминая. Петрович и Семён несколько раз читали ему лекции. Как вести себя, если Шторм застанет в незнакомом месте. Что делать, если нет убежища. Куда прятаться, чем прикрываться. Всё вылетело. Всё до единого слова.

Он согнулся, как мог, уткнувшись лицом в холодную бетонную стену. Закрыл глаза. Спиной к двери, чтобы свинцовые пластины в костюме — единственная защита — прикрывали как можно большую часть тела. Руками прикрыл маску, хотя знал, что это бесполезно.

Ветер крепчал. Порывы врывались внутрь, били по нему, пытались повалить набок, оторвать от трубы, вышвырнуть обратно в серую мглу. Трос натягивался, впивался в тело, но держал. Петрович рядом что-то кричал, но слова тонули в вое.

Матвей сидел, вжавшись в стену, и чувствовал, как вибрирует бетон под щекой. Как дрожит сама земля. Как мир вокруг превращается в ад.

А потом всё стихло.

Не сразу. Медленно, нехотя, будто зверь, который нажрался и решил отдохнуть. Вой сменился гулом, гул — свистом, свист — тишиной.

Матвей не сразу понял, что Шторм кончился. Он ещё долго сидел, прижавшись к стене, боясь пошевелиться. Петрович тронул его за плечо — он вздрогнул, дёрнулся, чуть не закричал.

— Тихо, — голос старика был хриплым. — Отбой. Выжили.

Они ещё долго сидели в этом подвале, привязанные к трубе, боясь выходить. Дозиметры всё ещё щёлкали, но стрелка медленно ползла обратно, в жёлтую зону. За порогом было тихо. Подозрительно тихо.

Петрович поднялся первым, отвязал трос. Подошёл к дверному проёму, выглянул наружу. Матвей смотрел на его спину и думал о том, как мало нужно человеку для счастья. Для начала, чтобы за порогом не выла смерть.

Они вышли наружу и замерли.

Знакомый пейзаж изменился до неузнаваемости. Улица, по которой они пришли, исчезла — её перекрыли груды обломков, принесённых ветром. Везде, куда ни глянь, валялись искореженные куски металла, битый шифер, обрывки того, что когда-то было чьими-то домами, чьей-то жизнью.

Санок с дровами не было. Вернее, они были — то, что от них осталось, лежало неподалёку. Искореженные, смятые в гармошку, они валялись в десяти метрах от входа, придавленные грудой мусора. Дрова рассыпало по всей улице, перемешало с пеплом, стеклом, ржавыми железяками. Собирать было бесполезно.

Матвей смотрел на это и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Они рисковали, шли, работали — и всё впустую.

— Дрова. Санки. — впервые, с начала урагана, подал голос Матвей.

— Но мы живы, — голос Петровича прозвучал неожиданно твёрдо. — Это главное. А санки и дрова — он махнул рукой, — как-нибудь добудем.

Он положил тяжёлую ладонь на плечо Матвея, чуть сжал. Коротко. По-своему.

— А вот тебя надо ещё раз отправить на обучение к Семёну. Чтобы не стоял, как столб, а знал, что делать.

Матвей кивнул. Слова были не нужны.

В «жёлтой» было тихо. Только гул вентиляции да редкие всхлипы ветра снаружи нарушали молчание.

Семён сидел на своей скамье, положив обрез на колени, и прислушивался. Каждый новый порыв ветра заставлял его желваки ходить под кожей. Валера застыл у стола, забыв про свои железки. Вера Павловна стояла в углу, сложив руки на груди, и смотрела куда-то в стену — но видели её глаза только одно. Порывы ветра, волокущие два тела по асфальту.

— Уверен, они успели занырнуть в какую-нибудь щель, — нарушил тишину Семён. Голос его звучал хрипло. — Закопаться в подвале, в подъезде... Вера, ну ты ж знаешь Петровича. Та ещё проныра. Всем Штормам фору даст. Нечего тут накручивать.

Вера качнула головой, не отрывая взгляда от стены.

— Знать-то знаю, — прошептала она. — Но всё равно от этого не легче.

Валера открыл рот, собираясь что-то сказать, но слова застряли в горле. Он только беспомощно развёл руками.

Тишина снова накрыла их, густая и липкая, как смола. Только ветер выл за толщей бетона, и этот вой теперь казался голосом самого отчаяния.

А потом раздались удары. Три. Чётких, тяжёлых.

Все трое вскочили одновременно.

Пауза. Ещё три.

Семён уже был у двери.

— Стой тут, — бросил он Вере. — Валера, смотри в глазок. Как скажу открывать дверь в «жёлтую» — откроешь.

Он натянул маску и скользнул в «серую». Дверь за ним лязгнула.

Валера прильнул к глазку, забыв дышать. Вера замерла за его спиной, вцепившись пальцами в край стола.

В «серой» Семён подошёл к перископу, прильнул к окуляру.

— Опять забило пеплом, — проворчал он, дёргая тросик очистки. Раз. Другой.

Снова приник к стеклу.

Несколько секунд он вглядывался в перископ. Ему казалось, целую вечность.

— Двое у двери, — выкрикнул он. — Пароль верный! — и, обернувшись к двери, крикнул так, что Валера в «жёлтой» подскочил:

— Вернулись!

Лязгнул засов. Дверь распахнулась.

На пороге стояли Матвей и Петрович. Уставшие, в пепле с ног до головы, но живые. Санок, с которыми они уходили, не было. Вместо них в руках у Петровича болтался конец какой-то проволоки, привязанной к трубе. А сама проволока тянулась назад, к листу ржавого железа, на котором громоздились куски детских кроваток и половицы.

Семён впустил их внутрь, захлопнул дверь, задвинул засовы. А потом, не говоря ни слова, обнял каждого — сначала Петровича, потом Матвея.

— Дезинфекция, — сказал он, отстраняясь. — И дуйте внутрь. Заждались тут вас, все нервы измотали. Дрова бросайте, я их позже продезинфицирую.

Через несколько минут, когда процедура дезинфекции была позади, дверь в «жёлтую» отворилась.

Вера Павловна стояла на пороге. Увидев мужа, она бросилась к нему, вцепилась в его плечи, прижалась лицом к груди.

— Живой! — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, сколько не вместил бы целый подвал. — Живой

— Вера, — попытался возразить Петрович, но голос его предательски дрогнул. — Дай хоть костюмы снять. Зараза на них может быть, радиация

— Живой! — повторила она, не отпуская.

И Петрович замер. А потом медленно, неуклюже, словно стесняясь, обнял её в ответ.

Валера отвернулся, делая вид, что очень занят своими проводами. Семён кашлянул и уставился в потолок. Матвей стоял у входа и смотрел на них.

И в этот момент он понял: ради этого стоило рисковать. Ради этого — возвращаться через Шторм, терять санки, задыхаться в чужом подвале. Ради того, чтобы вот так стоять у порога и видеть, как любовь побеждает даже здесь, в мире, где, кажется, умерло всё.